Что случилось?

Сукуна никогда не думал, он блять, никогда не знал, что может быть так. Что может так бешено колотиться сердце, не потому что у него потеря крови, перелом, не текущей по крови, сладкий как яд — адреналин. Что может так сжиматься желудок не от голода, не от рвотных спазмов, не оттого, что ему кто дал под дых, не от страха, скучивающего не только желудок, но и все внутренности. Что температура может скакать то вверх, то вниз не из-за того что он болен. Сукуна здоров. Как никогда раньше. Как никогда прежде он со всеми этими симптомами не чувствовал себя так хорошо. Хо-ро-шо. Он позабыл уже что это такое когда «хорошо». Позабыл все человеческое, сам при этом являясь человеком живым. Позабыл, что кроме плохо бывает что-то в жизни светлое, что-то, что теперь, ему кажется чуждым. Он не помнит, когда в жизни у него было относительно неплохо. И было ли вообще хорошо? Это настораживает. И это чувство кружит голову. Совсем немного, потому что Сукуна еще не успел погрязнуть в нем с концами. Пока еще нет. (Но что-то ему подсказывает, что это обязательно произойдет). Это что-то светлое его пугает, но не да такой степени, чтобы впадать в истерику или ударятся в панику. Ладно, последнее было пиздеж. Потому что. Сукуна в такой дикой панике, которой он никогда вообще не испытывал. Это чувство настороженности, тревоги окутывает его желудок, его сердце, его шею. И душит. Душит по ночам. Душит среди белого дня. Душит. Но Сукуна не задыхается. И Сукуна блять в еще большей панике от того, что он не может от этого избавиться. От пули в бедре избавиться он когда-то смог, а сейчас, от того, что творится у него внутри, он избавиться не может. Да? Сукуна много думает, пытается найти причину своего херового состояния и не может ее найти, хоть какую-то минимальную зацепку. Что-то, дало бы ему отправную точку, а дальше он бы по нитке размотал клубок. Тридцать лет жизни, а Сукуна все еще не до конца может разобраться в себе. Он вообще не может сейчас в себе разобраться. И сможет ли? В других людях может. Это проще простого — другие люди, они как стеклянные бутылки. Прозрачное стекло, за которым видно все-все. Все страхи, подлости, мысли, сомнения. Все движения прослеживаются глазами Сукуны как рентгеном, ему видно все нутро. Все гнилое нутро человечества. А свое гнилое нутро он не видит. Но точно знает, что оно гнилое и что там нет ничего хо-ро-ше-го. В самом Сукуне нет ничего хорошего. Откуда оно взялось, это хорошее — непонятно. Сукуна тот, о котором отзываются как о демоне, его остерегаются как чуму, его проклинают и его боятся. Вокруг Сукуны — горы трупов, реки крови. И ничего. И ничего. Хорошего. Но Сукуне хорошо, даже когда сердце сжимается. Даже когда охватывает тремор, даже когда бьет озноб. И плохо тогда, когда он пытается это вытравить из себя словно заразу. Бесит, что не получается. Успокаивает то, что это все же с ним остается. Никто по доброй воле не выбирал — остаться с ним. Потому что Сукуна ни разу не хороший человек. Сукуна думает — он этого не заслужил, не за то, что он делал и продолжает делать. Есть всевышний или нет, или их там несколько, но кто-то точно дает указания на счет каждой человеческой жизни. Кого-то одаривает сбывшимися мечтами, кому-то дарит здоровье, кто-то находит любовь. Все это награда за что-то хорошее. Карма. Сделал доброе дело и тебе оно обязательно вернется. Убил человека и это значит, что умрет кто-то из твоих близких. Сукуна за все тридцать лет не сделал ничего хорошего, чтобы сейчас испытывать это чувство. Сукуна, катая виски на дне стакана, размышляет: эгоист ли он, когда пытается вытравить это чувство? Определенно да. Но он все еще ждет, что за это придет своя цена и ему придется расплатиться. Опять откупаться кровью, не своей конечно, но все же. Опять укладывать у своих ног трупы, опять считать потери. Опять не спать ночами, опять думать о суке-судьбе. Опять думать о том, что он это заслужил. Потому что блять да — заслужил. Заслужил что-то хуже, может даже ему давно уже гнить в земле, но он все еще по ней ходит. Он заслуживает дикого одиночества, но почему-то у него еще есть кто-то, кому он нужен. Он заслуживает муки и страдания, и не сказать, что он не мучается, но как Сукуна считает сам — этого недостаточно. Выпуская крепкий дым из легких, Сукуна прикрывает глаза — тишина. Тихо, как в гробу, под тремя метрами земли. (он знает, какого это — лежать в холодной земле) Тихо. И. Хорошо. Открывая глаза, Сукуна делает еще одну тягу. И вот опять. Сердце щемит. Он с легкой улыбкой прикасается к грудине, выпускает дым через ноздри и тот поднимается вверх двумя плотными колонами. Сердце щемит. И это хорошо. Сукуна думает — хуй с ним, если все же придется расплачиваться. Хуй с ним, если платить нужно будет своей кровью. Хуй с ним, если он сам ляжет трупом в гроб. Сейчас он чувствует себя — хорошо. Он чувствует себя человеком. Вспоминает какого это — когда что-то болит, не потому что кто-то ему сделал больно. Болит неопределенно и это нельзя назвать болью. Что-то тянет у него внутри. Что-то может быть расцветает. Что-то новое, хорошее. Странное. Неизвестное. Сукуна всегда был эгоистом и сейчас он эгоистично присваивает это чувство себе, до тех пор, пока оно не растает, как первый снег на все еще теплой земле. Пока сам Сукуна не найдет в себе силы для того, чтобы расстаться с этим чувством. Пока Сукуна выбирает хранить его в себе, как что-то очень ему дорогое.