Look at me

В этом году дождь в конце апреля как-то по-особенному раздражает, дополняя и без того серые недели между Джиддой и Майами. Сегодня – странный день. Воздух ледяной от влажности, но солнечные лучи пробиваются сквозь тяжелые тучи, под которыми Лондон дышит ровно, почти равнодушно. И всё же в этом свете, в этих звуках машин, плетущихся по мостовой, что-то заставляет остановиться и посмотреть в окно, как в зеркало. И задать себе вопрос: как я вообще здесь оказался? Ландо сидит на краю кровати. Он всё ещё видит тот чёртов поворот, закрывая веки, хотя уик-энд закончился три дня назад. Эта квалификация должна была стать переломным моментом, таким необходимым шагом вперёд после сложного начала сезона. Но вместо этого – только очередное паршивое воспоминание, жгущее глаза каждый раз, когда он их закрывает. Он пересмотрел запись того чёртового круга. Один раз. Потом ещё. А потом ещё двенадцать – подряд, пока YouTube не сдался и не предложил видео с котиками. Но преследует его не запись, а тишина после. Как все старались быть добрыми. Как Зак похлопал его по спине и сказал: «Не кори себя». Как инженеры натянуто улыбались, а фанаты завалили комментарии словами поддержки… Которые, несмотря на искренность, звучали для него пусто. Почему – он не знал. Он смотрит на солнце, которое уже час не может выбраться из-за почти чёрной тучи. Поэтично, мрачно. Ландо самому противна эта нарастающая драма, но он ничего не может с собой поделать. Дело не только в аварии, а в том, что она значила. Что, если он никогда не станет чемпионом? Что, если это и есть его история? Что, если с ним всегда будет это «почти»? Эти мысли обвивают позвоночник холодными пальцами и сжимают.  Он никому не рассказывал, что чувствует. Обычные люди бы не поняли. Для внешнего мира у него есть всё: талант, скорость, болельщики, деньги, молодость. Но всё это теряет смысл, если ты не понимаешь, зачем. В конце концов, он ведь просто… Ездит по кругу. Когда Карлос написал днём, Ландо чуть не проигнорировал сообщение. «Хочешь поговорить?».  Он смотрел на экран с минуту, прежде чем ответить: «Да. Пожалуйста».  Звонок в дверь раздается через час. Без предупреждения. В духе Карлоса. Он стоит в толстовке, лицо спокойное, как обычно. — Живой, вижу, — говорит он с лёгкой улыбкой, проходя внутрь без приглашения, осматриваясь. — Пахнет едой на вынос и экзистенциальным кризисом. Ландо пытается улыбнуться. Почти получается. Он падает на диван, Карлос садится в кресло.  — Ты хочешь поговорить, или мне просто посидеть здесь, пока ты молча страдаешь? — спрашивает он без осуждения. Ландо колеблется. В комнате звенит тишина, и она напрягает.  — Я не знаю, зачем всё это, — наконец говорит он. — Я гоняю. Проигрываю. Улыбаюсь перед камерами. Возвращаюсь домой. И так по кругу. Раньше я думал, что победа всё исправит. Но я даже не знаю, что именно нужно исправлять. Карлос наклоняется вперёд, сцепив руки. — Ты не один такой, — говорит он тихо. — У всех есть переломные моменты. Возможно, ты к своему подошёл. — Мне двадцать пять, — бурчит Ландо. — Я ведь должен до сих пор верить, что неуязвим. Карлос слабо улыбается. — Ты и веришь. Просто боишься, что это не так. Взрослеешь, получается.  Какое-то время они просто молчат, а потом Карлос встаёт. Резко, как будто уже всё решил, — Поехали. — Куда? Испанец в ответ загадочно пожимает плечами, — Куда-то. — Звучит зловеще. — Тебе понравится. Или ты будешь меня ненавидеть. Но ты что-то почувствуешь.  — Это звучит ещё хуже. — Ты мне доверяешь?  Ландо впадает в ступор от этого неожиданного вопроса, смотрит на него. На своего друга, а не соперника. Того, кто всегда смеётся громче всех, но может решить любую проблему. Кто отлично понимает, как это – быть на глазах миллионов и чувствовать себя невидимым. — Доверяю, — они оба знают, что другого ответа быть не могло.  — Тогда поехали. Они едут по городу. За окнами снова падают редкие капли. Карлос тихо напевает себе под нос, Ландо посмеивается, но в основном просто смотрит на пролетающие мимо улицы, силуэты пешеходов – и гадает, на что он подписался. Без нервов, скорее с любопытством. Они останавливаются в районе, который Ландо не узнаёт. Ничего подозрительного, просто серые здания, похожие на обычные офисы. Ни хорошо, ни плохо. Просто – незаметно. Карлос паркуется, глушит двигатель. Его взгляд становится загадочным, но пренепременно серьёзным, — Обещай, что не откажешься сразу, когда испугаешься. Ландо открывает рот. Закрывает. Он ничего не понимает. Но в голосе Карлоса и в его взгляде, есть что-то, что заставляет просто кивнуть, — Допустим. Карлос выходит первым, Ландо следует за ним. Здесь всё кажется другим. Они уже свернули с того переулка и вышли на главную дорогу. Воздух пахнет городской пылью и влажным цементом. Сайнс молчит, но в его походке – что-то лёгкое. Руки в карманах, плечи расслаблены. И Ландо вдруг чувствует как будто они просто гуляют. Тем не менее, вопросов у него хватает. Скажи ему Карлос, что они идут в подпольный боксёрский клуб или тайную испанскую пекарню – он бы поверил. Они сворачивают за угол. С этого ракурса улица раскрывается иначе. Без пафоса – просто тихий лондонский уголок, почти уютный. Тротуар чистый, по обеим сторонам деревья. Женщина в зелёном тренче катит коляску, выясняя что-то по телефону. Курьер на самокате проносится мимо, выкрикивая «спасибо» мужчине, который пропустил его у двери маленького кафе на углу. Всё вокруг – настолько обыденно и спокойно, что кажется почти постановочным. Карлос бросает взгляд на Ландо, который пытается выяснить их пункт назначения, и словно между прочим говорит, — Я прихожу сюда, когда чувствую, что не делаю ничего полезного для этого мира. Ландо неосознанно сбавляет шаг. Это странно слышать от него. От Карлоса – человека, который, казалось бы, всегда точно знает, зачем и куда идёт.  — Не знал, что ты так себя чувствуешь.  — Не часто, — отвечает Карлос. — Но когда бывает, я прихожу сюда. Он останавливается перед небольшим белым зданием. Ничего особенного. Два этажа, непримечательный вход. Над дверью – серебристая табличка. Ландо читает вслух, почти шёпотом, — Центр крови. Карлос наблюдает за ним. Без давления. Без ожиданий. Просто смотрит как Ландо вдруг понимает, зачем они здесь.  Это совсем не то место, где он когда-либо представлял себя. Не потому, что был против – вовсе нет. Просто он не думал об этом. Никогда не приходило в голову, что так тоже можно. Помощь для него всегда была чем-то вроде благотворительных мероприятий, сборов средств, правильных постов в правильное время. А это – тихо. Важно. По-человечески. Карлос всё ещё смотрит, и Ландо делает вид, что остаётся невозмутимым. Складывает руки на груди, будто всё обдумывает. Но внутри – комок. Удивление. Страх. И замешательство.  — Я… Сегодня почти ничего не ел, — говорит он с нарочитой небрежностью. — Не уверен, что они меня вообще пустят. Карлос не меняется в лице. Не улыбается, не хмурится, но всё понимает, — Ты не обязан этого делать, просто составь мне компанию.  С этими словами давление исчезает. Карлос уже входит внутрь, Ландо ещё на секунду остаётся на месте. Стоит на этой обычной лондонской улице, слушает гул города. Мимо проходят люди, не узнавая его. Никаких камер, суеты, шума паддока. Только тихое приглашение – сделать что-то хорошее. Воздух внутри центра чистый – по-медицински прохладный, с лёгким запахом антисептика и тихими разговорами. Ландо заходит следом за Карлосом, не зная, чего ждал. Наверное, чего-то более… Стерильного. Бездушного. Но холл оказывается неожиданно тёплым. Не по температуре, а по атмосфере. Стены выкрашены в светло-зелёный, умиротворяющий цвет – такой выбирают те, кто понимает, как работает тревога. У окон стоят цветы в глиняных горшках. Вдоль стены выстроены стулья и диванчики в приглушенных серо-зеленых тонах.  Поначалу Ландо даже не замечает, но все приветствуют Карлоса как старого друга – не с восторженной фанатской дрожью, а со спокойной доброй радостью. Одна из медсестёр за стойкой администратора – женщина в возрасте с мягкими кудрями и очками на макушке – улыбается, едва увидев его. — Карлос! Дай угадаю, — говорит она, отложив бумаги. — Соскучился? Карлос смеётся, — Только никому не говори. У меня же имидж. Ландо стоит рядом, молча. Он почти ждёт, что кто-нибудь узнает и его – но нет. А если и узнали, то не подают виду. Никто не просит селфи, не упоминает гонки. Они просто встречают Карлоса как своего. Медсестра переводит взгляд на Ландо, — Ты тоже сдаёшь кровь, дорогой? Он на секунду впадает в ступор, не зная, что сказать, но тут же натыкается на спокойный взгляд Карлоса.  — Тебя никто не осудит, если откажешься, — тихо уверяет он. — Но если захочешь, сперва нужно будет проверить давление и гемоглобин. Ничего страшного. Ландо садится, следуя примеру друга. Кожаный диван прохладнее, чем он думал, но их плечи соприкасаются, и от этого становится неожиданно теплее.  — Я никогда этого не делал.  — Я знаю, — Карлос кивает с улыбкой.  — Это больно? — Не так сильно, как разбить машину в третьем сегменте квалификации.  Ландо фыркает, не сдержавшись. Поднимает взгляд – и вдруг замечает, с каким мягким ритмом здесь течёт жизнь: кто-то спокойно проходит по коридору, медсестра направляет человека в процедурную, какой-то прибор за дверью коротко пикает. Никакого драматизма. Просто люди, которые отдают что-то важное тем, кого никогда не увидят. Прежде чем он успевает как следует задуматься о том, что будет дальше, к ним подходит все та же медсестра – Мэрион, как написано на бэйджике. От неё веет теплом и спокойствием, даже несмотря на пугающий металлический лоток в руках, который она ставит на столик перед ними.  — Карлос, ты сам всё знаешь.  Испанец протягивает руку, и женщина прикладывает к его пальцу ланцет. Щёлчок мягкий, но звук чёткий и резкий – у Ландо в животе всё сжимается. Почему-то даже сильнее, чем он ожидал. Через минуту палец испанца уже в пластыре, а Мэрион оборачивается к Ландо, — Дорогой, ты присоединишься к этому горячему испанскому мужчине?  Он усмехается, снова смотрит на Карлоса, нарочито уверенно протягивая руку, — Присоединюсь.  Женщина улыбается ещё шире, и аккуратно берет его ладонь в свою. Ландо даже не успевает подумать – он отводит взгляд и инстинктивно ищет, за что бы уцепиться. Его пальцы находят мягкий рукав худи Карлоса и крепко сжимают. Испанец слегка поднимает брови, но ничего не говорит. Он просто немного меняет положение, чтобы Ландо было удобнее держаться, как будто так и задумано. Раздаётся громкий щёлк, и сразу же – укол. Небольшой, но резкий. Ландо вздрагивает скорее от звука, потому что по ощущениям будто кто-то щёлкнул по коже резинкой. Он наконец открывает глаза и смотрит на кончик пальца. На нём сверкает крошечная капля крови. Комично крошечная, если брать в расчет его реакцию. Карлос наклоняет голову, по-доброму усмехаясь, — Ты так весь процесс собираешься за меня держаться? Ландо отпускает рукав и вытирает ладонь о джинсы, состроив в ответ недовольное выражение лица.  — Ну-ка прекрати обижать новенького! — Мэрион театрально грозно ругается на Карлоса, в ответ на что испанец примирительно вскидывает руки.  Десять минут и два сладких чая с булочками спустя они уже в процедурной. Комната небольшая, но не тесная. Сквозь небольшое окно струится свет, ложась на металлический лоток с аккуратно разложенными инструментами. Несколько кресел для доноров – рядом, между ними тележка с салфетками и запакованными иглами, пакетами и трубками. Мэрион готовит первую станцию.  Ей, кажется, около шестидесяти, но возраст не ощущается ни как усталость, ни как хрупкость. Кожа – с прожитыми морщинками и отпечатками солнца, лицо – будто провело годы под открытым небом, в саду или у моря, улыбающееся мелким, тёплым вещам. Тёмные кудряшки собраны в мягкий пучок на затылке – удобно, просто, без суеты. С Карлосом она легко подшучивает, как со старым знакомым. В голосе нет ни капли благоговения – не та лесть, с которой обычно встречают знаменитость, а уважение, с которым встречают человека, который по-настоящему важен. Не за то, кем он является, а за то, что он делает. С Ландо её голос становится мягче. Он не пытается ей понравиться или кого-то из себя строить. Он сидит, как мальчишка, заблудившийся в мире взрослых вещей, слишком осознающий каждое движение, каждый звук. И Мэрион улавливает это с первого взгляда – ещё там, в коридоре.  — Ну что, Карлос, — говорит она, надевая перчатки, — подашь пример новенькому? У Ландо снова внутри всё сжимается, но прежде чем он успевает что-то сказать, Карлос переводит на него взгляд – привычно серьёзный, но с огоньком, — Смотри внимательно. Если хоть один мускул дёрнется – с меня ужин. Ландо закатывает глаза, даже улыбается, — А если дёрнусь я?  — Ужин всё равно с меня, это же я тебя сюда притащил.  Норриса устраивает такой расклад, — Поверь, я буду очень внимателен. Карлос откидывается в кресле, закатывает рукав – спокойно, будто делает это в сотый раз. Медсестра протирает сгиб локтя холодным антисептиком. Затем берёт иглу. Ландо старается не смотреть, сосредоточившись на невозмутимом лице испанца. Всё происходит быстро. Чётко. Но Карлоса выдает уголок левого глаза – крошечный, почти незаметный тик в момент, когда игла пронзает кожу.  Ландо хмыкает, — Думаешь, я не заметил? Карлос приподнимает бровь, делает вид, что не понимает, — Что именно? Британец указывает пальцем, — Глаз тебя выдал. С тебя стейк.  Карлос смеётся, низко, спокойно, несмотря на то, что кровь уже капля за каплей течет в прозрачный пакет, — Ладно. Но только если сам не упадёшь в обморок. Улыбка с лица Ландо сходит медленно. Узел в груди немного ослаб. Он не уверен – это от невозмутимости, которую излучает Карлос или от того, как он привёл его сюда: без давления, с такой ясной и спокойной решимостью. Возможно, и то и другое. Мэрион поворачивается к нему под чёткий щелчок перчаток, — Твоя очередь, дорогой. Готов? Ландо смотрит на неё. Потом на Карлоса. Он не уверен, что когда-нибудь будет готов, но всё равно кивает, перебираясь в кресло. Он не пытается драматизировать, но его мозг сам подмечает всё новые и новые детали. Кресло ничем не отличается от того, в котором лежит Карлос: откидывающаяся спинка, регулируемый подлокотник, подушки. Но сейчас, когда в нём оказывается он сам, всё чувствуется по-другому. Он ёрзает, пытаясь устроиться хоть сколько-то удобно, но такого положения не существует. Карлос наблюдает за ним с лёгкой уверенной улыбкой, — Ведёшь себя так, как будто тебя сейчас будут резать без наркоза.  Ландо откидывает голову назад, уставившись в потолок, — Я плохо переношу… Всё, что связано с иголками.  — Это совершенно нормально, — говорит Мэрион с доброй, почти материнской интонацией, вставая рядом. — Нервничать – это естественно. — Я не нервничаю, — бормочет Ландо. — Я в ужасе. Карлос смеётся, — Зато честно. Она мягко похлопывает Ландо по руке, разглядывая вены под лёгкую беседу – спрашивает, что он ел утром, пил ли воду, ездил ли куда-нибудь недавно. Голос у неё такой тёплый и будничный, что британец почти забывает, зачем он здесь. Почти. Пока не видит иглу. Она больше, чем он себе представлял. Длинная, металлическая, угрожающая. И от этой картинки у него немного сжимается желудок. — Это… Большая игла. Мэрион не замирает и не торопится. Она говорит своим спокойным, почти сказочным голосом, будто читает вслух что-то детское, — Да, тонкие повреждают эритроциты, а нам нужно, чтобы кровь осталась в идеальном состоянии. Ландо медленно кивает, изо всех сил стараясь запомнить объяснение и одновременно не потерять сознание, — Ага. Беречь эритроциты. Я понял. Карлос наклоняет голову к нему, голос мягкий, взгляд спокойный. Он больше не усмехается и не шутит, видя, что Ландо и вправду страшно, — Эй. Посмотри на меня. Тот поворачивается. Глаза Карлоса полны непоколебимой уверенности, — Ты почти ничего не почувствуешь, секунда – и всё. — он улыбается так, словно всё это ничего не значит, словно это обычное утро, и никто из них сейчас не собирается упасть в обморок, — А потом просто будешь лежать и думать о своём стейке. Ландо приподнимает бровь с явным сомнением, — Ты ужасно врёшь. — Знаю, — кивает Карлос. — Зато отлично тебя отвлекаю. Медсестра обрабатывает руку. Спирт кажется холодным, как лёд. Ландо изо всех сил старается не смотреть на происходящее сбоку – на перчатки, движения, инструменты; не ждать момента, когда что-то острое вот-вот коснётся его кожи. Он дёргано улыбается, когда Карлос подмигивает ему с очередной улыбочкой, а потом снова становится самым спокойным человеком в мире, чтобы вовремя сказать, — Сделай глубокий вдох.  Ландо прислушивается – небольшая пауза – и кончик иглы тонет в коже. Сначала – ничего. А потом – горячее, острое давление. Не невыносимо, но ощутимо. Он не старается держать лицо, морщится и наконец переводит глаза на свою руку.  Медсестра слегка поправляет иглу, голос у неё всё такой же спокойный, — Всё, дорогой. Просто расслабь руку. И сжимай мячик каждые несколько секунд. — Я же говорил, не так уж и страшно, — Карлос кивает. — Смелый маленький cabrón.  Ландо выдавливает нервный смешок и снова опускает взгляд. По трубке из его руки уже течёт кровь – тёмно-красная, живая. Он моргает, наблюдая как иглу закрепляют лейкопластырем и удивляясь, что ему уже почти не больно.  — Всего десять минут, — спокойно отвечает Карлос на незаданный вопрос, смотря на него с почти отцовской гордостью, — А пока можешь думать, в каком ресторане будешь тратить мои деньги.  Ландо кивает, пытается устроиться в кресле поудобнее, уговаривает сердце сбавить темп, мышцы – расслабиться. Карлос откидывается назад, закрывает глаза, будто загорает где-то на пляже. Минуты текут так, как бывает только в подобных местах – ни медленно, ни быстро, просто… Неподвижно. Словно сами стены велят дышать тише, слушать внимательнее. Постоянный гул аппаратов почти успокаивает, а лёгкий запах антисептика не кажется привычно тревожным.  Тишину снова нарушает голос Карлоса, — Как ты себя чувствуешь? Ландо медлит. Он мог бы соврать. Сказать, что всё нормально. Что он не ощущает сейчас этот странную тяжесть от сгиба локтя до самых пальцев, или эту неестественную лёгкость, поднимающуюся к глазам. Но он не врёт. — Странно, — отвечает он, переводя взгляд на Карлоса. — Рука немного болит, и как будто если я задумаюсь о чём-то сложнее видео с котиками, меня сдует с кресла. Карлос усмехается такой аллегории, — Это абсолютно нормально. Просто расслабься и сжимай мячик.  Как только аппарат Карлоса издает негромкий писк, Мэрион снова появляется рядом. Она проверяет пакет и с ловкостью, выработанной годами, снимает иглу. Карлос не морщится – даже не смотрит. — Gracias, Мэрион, — кивает он. Испанец неспешно поднимается, разминая пальцы, чтобы прогнать онемение, но никуда не уходит – просто садится на край кресла, поворачиваясь к Ландо. Его аппарат тоже пропищал, и Мэрион расправляется с иглой так же быстро – британец даже не успевает опомниться.  Он пропускает мимо ушей все рекомендации, и пытается встать – слишком стремительно для своего состояния. Карлос реагирует раньше, чем успевает подумать, — Нет-нет, никаких резких движений ближайшие пару часов. Ландо замирает на полпути, моргает, будто не сразу понял эти слова. Испанец мягко кладёт ладонь ему на плечо, уводя обратно в кресло, — Не так быстро.  Ландо не спорит. Не потому что хочет слушаться, а потому что в глазах на секунду темнеет – как будто кто-то убавил яркость у всего вокруг. — Ладно, — кивает он, позволяя Карлосу усадить себя обратно. — Плохая идея. Сайнс садится на свое кресло, совершенно спокойный. В его взгляде нет тревоги, как будто он уже видел это раньше, — Всё нормально, — говорит он. — Это просто твоё тело драматизирует. Поговори со мной. Ландо прикрывает глаза, дышит глубже, — О чём? — О чём угодно. Ты когда-нибудь ел устрицы? Норрис корчит гримасу, — Ты же не серьёзно? — Более чем, — ухмыляется испанец. — Они потрясающие. Скользкие до ужаса. Как будто глотаешь море. Тебе бы точно не понравилось!  Ландо тихо фыркает, — Почему ты такой ужасный? Карлос пожимает плечами, смеётся, — Потому что кто-то должен держать твоё сознание на этой планете. Мэрион улыбается, наблюдая за ними. Её глаза светятся чем-то человеческим, нежным, — Ещё пара минут и вы свободны. Вкусная еда, много воды, отдых. И, пожалуйста, никаких гонок до конца дня! Карлос поднимает руку, будто в суде, — Клянусь ничего не делать, пить апельсиновый сок и вести себя как пенсионер. Ландо повторяет движение, слабее, с кривой ухмылкой, — Клянусь постараться не упасть в обморок. — Великолепно, — улыбается Мэрион. — Приглядывайте друг за другом.  Она уходит. В комнате становится тихо без ставшего привычным гула – слышится только ровный шум машин за окном и мягкое дыхание воздуха из вентиляции. Ландо смотрит на повязку на своей руке. Он не чувствует боли, просто лёгкую, тянущую усталость. Где-то в груди нарастает странное ощущение: не совсем гордость, не облегчение – что-то другое. Тихое. Тёплое. Как свеча, зажжённая в пустой комнате.