Два балбеса

      На рыбалку мы с отцом и Колькой поехали тогда нескоро. Во-первых, Колькин отец не сразу того отпустил, какие-то у них ещё были дела, а я без Кольки ехать не хотел, во-вторых, мамка нам с отцом тоже свободы долго не давала — то огород надо было вскопать, то парник пленкой затянуть, то одно, то другое… Я догадывался, что дела эти она придумывала, потому что не хотела отпускать — боялась, как бы в половодье с нами чего не стряслось, — но, в конце концов, сдалась, отчитала на дорожку, перекрестила, проверила, что мы взяли всё необходимое — тушенки и дрянной, но теплой одежды, и пообещала, что если мы утонем, она с нами больше разговаривать никогда не будет. На том и порешили.       Помню, лес по берегам стоял весь изумрудный, как всегда весной — пушистый, будто мох на камне. Большая вода, обычно мутная и темная, в тот раз отливала серебром, и горбатый нос нашей лодки разрезал её тугую, словно нож, с таким вкусным журчащим звуком, что сосало под ложечкой.       Рыбы в той воде должно было быть до черта, — хоть руками хватай, — она, родная, даже пахла хорошим уловом. Солнце не пекло, пряталось себе за облаками. От воды тянуло холодом, но мы одеты были по-походному, во столько одежек, что начнёшь раздеваться — устанешь, так что не мерзли.       Кольку в поход тоже снарядили плотно — родители у него были хоть и строгие, но зажиточные, и сына по-своему любили.       В общем, когда мы погрузили в нашу старенькую моторку все рюкзаки, тюки, сумки, палатку, снасти, котелок, надувные матрасы и прочее мужское богатство, лодка осела лихо, и, поэтично выражаясь, не скользила по воде, а еле тащилась, едва не прихлебывала через край — благо плыть было недалеко.       Настроение у меня было шикарное. Ездить с ночевкой на рыбалку я обожал — собственно, это был единственный доступный нам с батей способ сменить обстановку, — и теперь блаженно щурился на красоты родного края, предвкушая пару отличных деньков. Отец тоже благодушествовал — нас с Колькой не ругал и не дергал, даже когда мы бесились. Улыбался, трепал по волосам и травил анекдоты. Колька и вовсе свесился с носа лодки и радовался предстоящему приключению, как веселый щенок.       До места мы добрались к обеду. Перекусили крутыми яйцами и бутербродами, лодку разгрузили на удобном мыске и отправились на рыбалку: почесали сетями запруды, покидали блесну по течению и даже подергали удочками с берега. Рыба шла голодная, клевала быстро и по-деловому, и часам к шести мы уже поймали всё, что хотели поймать за первый день и даже с горкой.       Как кончили рыбачить, батя снарядил нас с Колькой ставить палатку, а сам развел костер и стал кухарить — чистить рыбу и тут же творить из нее уху.       Бульон он варил сперва из всякой мелочи, которой тоже было навалом, потом мелочь выбрасывал, бульон процеживал через марлю и варил дальше на рыбке покрупнее, медленно, но верно подбираясь к шикарному язю, которого сам и вытащил.       На большом плоском камне разложены были походные наши миски, уже наполненные немудреным гарниром, и оставалось его, подобно окрошке, заправить той самой ухой — главным блюдом.       Запах стоял фантастический. Я вам, городским, не знаю даже, как рассказать, что такое наше уха, сибирская. Если не ели никогда, так и не поймете, а если ели, так незачем и объяснять. Цвета она была золотого, навар был крепким до того, что хоть топором руби, а аромат сводил с ума. Рыбы на ту уху ушло килограммов десять, и от каждой взято было лишь самое лучшее.       Мы, шалопаи, то и дело подбегали перехватить кусок-другой белой, как снег, мякоти, которую батя вынимал из бульона, чтобы остудить и разобрать от костей, а тот гонял нас:       — Имейте терпение! Испортите аппетит, потом всё вкусное не поместится!       В конце концов, когда почищен, выпотрошен и сварен был и язь, и крупные его куски разложены по порциям, батя плеснул в котелок из походной фляги секретного ингредиента и по традиции сунул прямо в уху горящую головешку, — пришло время есть. С голодухи, да на природе, напоролись мы так, что даже болтать не хотелось.       Помню, батя сидит с гордым видом, глядит, как угольки в костре догорают, перышко зеленого лука хрумкает. Мы с Колькой сытые да уставшие совеем. Впереди Река бежит, под звездным небом блестит таинственно. Тот берег, за который солнышко закатилось, малиновым отливает, а на нашем берегу черное всё — и лес, и подлесок, только в палатке фонарик тусклым светится.       — Всё, орлы, — говорит батя, — ложиться надо. Умывайтесь и спать, — а сам камни, что у костра нагрелись, в палатку закатывает, чтобы ночевать теплее было.       Мы кое-как в реке умылись, благо мамки рядом не было, чтобы проверить чистые у нас шеи и уши или нет, а бате это дело до лампочки — дети сытые, довольные, целые-невредимые, и слава богу.       Я сейчас понимаю, что не сунься мы с Колькой в батин рюкзак — уж не вспомню, что мы там искали, — того приключения, что нас ждало, и не случилось бы. С другой стороны — то приключение было лишь мелкой станцией на пути взросления, и неприятности принесло только нашим с Колькой задницам, что было хоть и обидно, но терпимо, а пойди в нашем пиротехническом эксперименте что-то не так — могли и калеками остаться оба.       Дело в том, что во внутреннем кармане батиного рюкзака, в картонной коробке — чтоб не дай бог не промокли — лежали пять патронов для сигнальной ракетницы. Был там же и пистолет, но его я трогать боялся — за это мне уже разок доставалось, — а вот про сами патроны разговора не было. Четыре патрона были целые, и даже мне, пустоголовому, было ясно, что в тайгу их берут не забавы ради, а на случай беды, и трогать их нельзя, а вот пятый был бракованный — с замятой гильзой. Зачем батя его с собой взял, было непонятно, а стало быть специально для нас.       Будь я один, без Кольки, я бы не рискнул — знал, что игры с оружием добром не кончаются, — а вдвоем мы словно ум свой и без того небогатый на два делили, и выходило в итоге каждому по половине.       Помню, что достал патрон я, а вот что дальше с ним делать, мы даже не дискутировали — положить ли назад от греха или, может быть, припрятать до поры, или все-таки взорвать — ясно было, что взорвать, причем при первой же возможности. И это всё без слов, без всяких там прений и сомнений, одними взглядами было решено — я патрон Кольке показал, он кивнул, и всё сразу понятно стало: сунуть в карман, дождаться завтрашнего дня и грохнуть его к чертовой матери!