Два балбеса

      Батя храпел так, что даже комары сквозь дыры в палатке не залетали — видимо, сжалились над нами с Колькой. Полночи мы еще кое-как проспали, а под утро, когда батя вошел в голос до того, что аж земля задрожала, оба дружно не выдержали и, чертыхаясь и растирая лица, полезли из палатки вон.       Рассвет только занимался. Небо над лесом, с краю которого мы разбили наш лагерь, бледнело, звезды на нем меркли, но до утра было еще далеко — часа два точно. Палатка за нашими спинами сотрясалась от храпа, батя выводил такие рулады, что небось дома, за сорок верст, и то было слышно. Мы с Колькой, не сговариваясь, плюнули в его сторону и поплелись к реке, к остывающему кострищу.       Помню, злые мы были как черти.       — Нифига он у тебя громкий, — ворчит раздраженно Колька. — Мой, конечно, тоже храпит, но не так…       — Это у него на природе голос прорезается, дома-то потише, — оправдываюсь я.       Спать нам обоим хотелось страшно — у меня глаза закрывались, Колька зевал так, что гланды было видать. Вокруг тишина, водичка об берег плещет уютно так, щука, которую батя на обед оставил, в садке лениво ворочается, молодые годы вспоминает. Дрыхнуть еще и дрыхнуть, короче, а тут такая эпидерсия.       Колька в лодку забрался, думал там лечь кимарнуть, да жестко, так и остался сидеть, как нахохлившийся воробей. Я к нему залез, примостился рядом на лавку.       — Что, — спрашиваю, — может, от него на тот берег перебраться? Взять спальники только…       — Да ну, — машет рукой Колька. — Ты что не слышишь? Он и туда добьет.       Словом, подкинул батя проблем.       Ну, сидим. Я носом клюю, комары нас жрут потихоньку, Колька вздыхает:       — Отдохнули, блин.       — Да ладно тебе. Может, он следующую ночь тихо спать будет, — оправдываюсь я. — Он раньше так громко не храпел. Наверное, из фляги своей наглотался.       Я достаю пачку сигарет, протягиваю Кольке. Он берет. Курим. Комары вокруг нас пищат обиженно. Что батя нас за этим делом застукает, можно не беспокоиться — сигнализация надежная.       — Чего, — говорю, — раз все равно спать не выйдет, может хоть с берега покидаем? — и на снасти киваю.       Колька выбирается из лодки, идёт к кострищу — там ещё пара угольков с вечера тлеет, — садится на корточки и прикуривает. И тут я нащупываю в кармане сигнальный патрон…       Так-то, если подумать, это батя был во всем виноват: он нам спать не давал, из-за него мы сердитые встали, из-за него и глупость сделали — но со взрослыми разве есть смысл спорить? Пустое.       Я патрон Кольке показал, тот молча подкинул в костер сосновых веток и давай раздувать.       У нас с Колькой вообще каждый раз так выходило (это я уже вперёд забегаю), что чем глупее была затея, тем серьезный был к ней подход. Самогон тогда квасить собрались, как на важное дело шли. В сугроб с крыши прыгнуть, магний кинуть в школьный толчок, напиться в старших классах дрянью какой, школу прогулять, поехать городским хвоста крутить, зная, что те сами нам ребра намнут, — это всегда пожалуйста. Словно у нас была с ним договоренность: я предлагаю ерунду какую-нибудь опасную и глупую, а он тут же соглашается.       Начать собирать гербарий, почитать вслух Островского, учить вместе английский или спортом заняться — вот тут могли мы и поспорить — надо ли, а взорвать чего или поджечь, или жизнью своей дурацкой рискнуть — сомнений никогда не возникало.       Вот и вот раз без лишних слов мы друг друга поняли. Костер разгорелся, Колька шишек ещё покидал, чтобы жар был посильнее, а я патрон аккуратненько так прямо в центр пристроил. И стоим оба, главное, сигаретами пыхтим, глядим, как картонная гильза весело горит.       — Отсырел, — говорит Колька разочарованно.       — С чего бы? — возмущаюсь я. — Сухое всё!       — Может, заряд высыпался?       — Патрон-то целый. Мятый только.       — Ну так а чё он! — сердится Колька.       — Подожди, — говорю. — Имей терпение.       — Да какое, в жопу, терпение…       Короче, беседуем с ним обычный мужской разговор. За лесом светает помаленьку, комары роятся, батя в палатке храпит, рыба в реке суетится, и посреди этого благолепия вдруг ка-а-ак грохнет!       Искры малиновые из костра во все стороны брызгают! У меня уши заложило, Колька от неожиданности на жопу сел, морда у него вся черная — это ее золой присыпало — моргает изумленно, башкой трясет.       Я на кострище гляжу — а его нету. Буквально! Даже камни мелкие разлетелись.       У меня в голове гудит, Колька говорит чего-то, а я не слышу. Ржу, большой палец ему показываю — мол, круто получилось, а ты говорил «отсырел»! Колька рожу трет, тоже опомниться не может.       Честно говоря, я до сих пор не понимаю, какой у нас был план — что батя не заметит? Что он не проснется? Проснется и за нас порадуется? А скорее всего, никакого плана не было вовсе — просто два балбеса решили патрон в костре спалить.       И то, что за это дело прилетели нам последствия — было вполне ожидаемо, да и батя рассусоливать не стал. Помню только ощупал для порядка меня и Кольку — всё ли у нас на месте, в плане пальцев или глаз — что мозгов-то нет он и так знал — да заставил умыться и пыль с одежды вытряхнуть, а сам, скрипя от злости зубами, ушел вдоль берега в даль.       — Чего это он? — удивился Колька. — Обиделся, что ли?       — Крапиву ищет, — объяснил я. — Или похуже чего.       Вернулся он, правда, без крапивы — для нее рановато было, и без розог — на наше счастье ни ивняка, ни березы ему не встретилось, — зато ремень свой широкий снял решительно и не петлёй сложил, а намотал хвост на руку, так что в длину жутковато получилось.       — Заголяйте, — говорит, — зады! Оба!       И на валун кивает.       Ну, а мы чего — мы ложимся рядком, штаны спустив.       — Холодно, бать, — жалуюсь я.       — Ничего, сейчас я согрею! — говорит он и одним ударом обе наши задницы стегает.       Вот сейчас скажи кому, что мой отец соседского мальчика ремнем бил — не поверят. Скандал! Преступление! Но тут, конечно, и контекст надо учитывать, и время. Во-первых, здорово он за нас испугался — ребятню от всякой пиротехники да старых трофеев то и дело калечило. Во-вторых, в те времена народ как-то гуще жил, особенно в нашей деревне. Не зря же мы чужих родителей дядями да тетями называли! Ну, а где своего выдрать надо, там и соседского можно за компанию. Я упрощаю, конечно, но бате бы тогда в голову не пришло: мне за глупость всыпать, а Кольку не тронуть, зато потом родителям его донести — как-то это было бы неэтично, что ли.       В общем, лупит он от души, мы шипим да ерзаем. Я думаю — вот зараза, с моей стороны стоит, так мне сильнее и достается! Тут он, десяток нам прописав, меняет дислокацию и ремнем бьет уже со стороны Кольки — и я понимаю, что так еще больнее...       Сколько он тогда нам всыпал, не помню, но замерзнуть мы и правда не успели. Стоим перед ним, носами мокрыми хлюпаем, задницы потираем, а он спрашивает:       — Что вы, балбесы, всю ночь ждали, чтобы шалость свою сделать?       — Да уж, — говорю, — ждали! Мы за всю ночь с тобой глаза не сомкнули. Ты же как медведь ревешь!       — Ах это, — смущается он. — И что? За это надо без пальцев остаться или ещё без чего? Ума-то совсем у обоих нет?       Мы молчим. Что тут скажешь. Будто правильный ответ на такое имеется.       Он добавляет слово непечатное и гонит нас с Колькой в палатку:       — Спать ложитесь оба! Я мешать не буду, пойду блесной повожу.       И вот, хотите — верьте, хотите — нет, а хоть и на животах да с выпоротыми задами, а уснули мы сразу. С чувством выполненного долга, так сказать!       Проспали крепко до самого обеда, а как встали, снова нас ждало изобилие: и щука с чесноком, и лещ на углях — здоровый, с мою руку, — с такой хрустящей корочкой, что обалдеть можно, — и картошка печёная, и чай с сосновыми шишками.       Батя хлопочет, угощает, байки травит, то одного, то другого по макушкам треплет — будто и не было ничего. И мы молчим, чего обижаться — дело житейское!       

***

      Я потом, много лет спустя, бате про свое воспитание вопрос задал — не смущает ли его что-нибудь из прошлого? Не мучает ли совесть? Мало ли — может, перед сыном виноват за что… Тот губами пожевал смущённо:       — Я тебя хоть раз зазря обидел? Было такое?       — Это как посмотреть, — говорю. — Вон, внуков-то хворостиной не гоняешь, за ремень не хватаешься, хотя уж наверняка тоже есть за что — нашей породы прохвосты.       — Это другое! — отрезал батя и добавил своё обычное: — доживешь до моих лет, поймешь.       Я, впрочем, не обижаюсь! Не подумайте, что я о тех днях с болью вспоминаю или с тоской — вовсе нет. Хоть я своих ребят ни разу пальцем не тронул, а на отца не сержусь — и время другое было, и мы другие были, и вообще — я всегда сердцем чувствовал, что отец меня любит, хоть он сам, если об этом и говорил, то, дай бог, раза два за всю мою жизнь, а мне и тех раз хватило! Будто не в словах было дело вовсе, а в другом чем-то...