Легенда о звере, вулкане и лилии

⏳

      Одной неприметной красавицей-ночью — той, что извечно дарует покой и надежду буйным сердцам мужественных государств, вхожих в сладкие и сладострастные сны благодаря ее утешительной кротости, — в самом сердце Персидской империи вспыхнуло одинокое пламя.       Сама луна, заглянувшая в одно из окон, обратила на это внимание. Ночь-сестренка томно струилась живой прохладой, играла с занавесями и пылинками — как и всегда, как и было положено синеокой принцессе Вселенной, — но вопреки этому некогда мирно лежащего юношу сковывал жар. Он вздыхал, вздрагивал, отгонял от себя липкий морок, — но то не болезнь пытала его.       Юноша видел сон.       Видел девушку и отчаяние, разрывающее ее.       Она не хватала подол безупречного платья, не сжимала пальцы, увитые перстнями, не снимала пот со лба и слезы — с дрожащих ресниц. Она лишь наблюдала, как стены проклятого судьбой места сыплются и ревут, как дрожит все вокруг, как безжалостно надвигается неотвратимость, пахнущая теперь особенно мерзко.       — Но почему?.. — прошептала несчастная, думая, что говорит вслух: перебитый пронзительной паникой голос ее не послушался.       И неужели теперь, теперь все закончится?       Все ответы сыпались и ревели вместе со стенами — вдруг и земля под башмачками скорбно разверзла пасть. Прежде чем ухватиться мертвенной хваткой за осознание происходящего, прежде чем зацепиться за чей-то безумный, напуганный взгляд, спрятанный в пылевой пелене; прежде чем бездонная трещина стала шире, а платье мелькнуло над пустотой, — девушка сорвала с губ чье-то имя, думая, что зовет.       Юноша резко поднялся и сел на подушках, хватаясь за голову: отчаянный девичий крик не спешил убывать в мир теней. Понадобилось несколько драгоценных минут, чтобы расслышать царственную тишину вокруг, оглядеться, припоминая все то, что блистало изысканным благом, выраженным шелками, благовониями и сладостями, оставленными у изголовья постели, — и только тогда безо всякого страха выдохнуть и впустить, как получается, в свое сердце покой.       Ожившая память упорно настаивала: этой девушки он никогда и нигде не встречал, — так откуда его душе было знать к ней дорогу? Ее наряд точно был сшит из лазурного шелка, который держат в руках только портные знатных особ, и покрыт пурпурной узорной вышивкой; мелькающие на ногах башмачки сияли камнями не менее величественно, а излучающий неоспоримую власть символ империи обнимал шею, — и не было этой роскоши места там, где твердеют под слоем пыли и жара души грязных понурых рабочих. Да кто же она тогда такая? Злую ли шутку сыграло вечернее вино, привезенное из Заречья?       Но не этому юноше было лгать самому себе. Он обратил покрасневшую зелень глаз к окну, к идеально скругленному диску. Луна оставалась непоколебима в своих сладострастных, прохладных от синевы владениях. Позолоченный шлейф ее прозрачных одеяний оглаживал, утешал юный лик, выражение которого было соткано из задумчивой тоски и тягучей лености. Покачав головой, в которой дрожала боль, юноша откинулся на подушки и попытался вновь испытать полет души, но скоро рьяно вскочил и сердито подпер кулаком щеку. Слезы поспешно застлали ресницы.       Он частый гость в царстве сновидений, но множество лун возвращается из него уставшим, так и не добравшимся до очищающего душу Первоисточника — царства без путешествий и тревог среди иных творений Создателя. Он устал осознанно шествовать меж чьих-то душ, унося с собой в плотный мир их тяжкое бремя. Он устал наблюдать под закрытыми веками чью-либо смерть.       Смахнув убегающую слезу, юноша горько вздохнул. Безмятежность, самый старательный и дорогой ему спутник, надолго его оставила. Вертлявые думы не желали прекращать движения; все сильнее они навязывали сердцу глубокую печаль. Но вдруг слабый, золотисто-девственный отсвет тихонько коснулся его взора; подернутые сонливостью глаза вспыхнули, побеждая блеклость. А что, если…       Рука сама потянулась к источнику теплого свечения, высвободила его из-под горы любимых подушек. Заточенный в округлом стекле песок изобразил далекое колыхание пустыни — предвестие сухой бури, — застилая задумчивый лик мягкими, все еще робкими лучиками. Долгий упорный взгляд, тяжелеющий под ворохом неуемных мыслей, отвечал им — и наблюдал за тем, как песчинки приникают к стеклу и ленты света обретают пульс, бросаясь слепить все вокруг; заставляют темные брови хмуриться и доводят до совершенной формы еще одну беспокойную мысль, бьющуюся теперь в одной клетке с сердцем.       Что, если… Не сон?

🌞

      А было так или не было — одни боги тому свидетели. В знойном расцвете пребывал гармапада, соревнуясь с предшественниками и устрашая последователей: один только солнечный луч казался и самим солнцем, а воздух не мог освежить даже самым сильным своим порывом. Уподобляясь ему, персидский народ из низов упорствовал, выходя на улицы со скамьями, выкатывая гнутые ломаные телеги и под тяжестью пота зарабатывая тем, что более остального удавалось творить битым трудами рукам. Селения затевали торговлю под высушенной синевой небес назло Ахриману да с особыми издевательствами над его смертоносной сущностью: обмениваясь пожеланиями процветания и долголетия, делясь новостями о деторождении и радуя друг друга смехом и угощениями, на их взгляд, изысканнее самых что ни на есть царских блюд.       Единение бедняков, с гордостью смотрящих в лицо тяготам жизни, порой завлекало забредших в такие места даже сильнее звона монет — так и случилось однажды. Новый полдень давным-давно отчитался за горькую силу бесславного месяца, когда к очередному базарному дню одной бедной, но бравой деревни, чинно вышагивая среди живности да пришлых крестьян из близлежащих селений, пожаловал никому не известный здесь бурый ослик. Никому не знаком он был ни навостренными ушами, что познавали веселые, пусть и усталые, споры ремесленников; ни копытами, что неслышно отстукивали просьбу об отдыхе, гоняя вперед золотые песчинки; ни ноздрями, что напитывались ароматами свежей выпечки, терпких зерен и спелых плодов; ни уж тем более — парой мешочков с пожитками, коими был навьючен.       И подавно никому не знаком был наездник, прячущий тайну слабой улыбки от любопытных глаз. От него веяло не то благородством, не то самодовольством; не то богатством, не то бахвальством, — и особенно зорким это казалось странным и подозрительным, поскольку его кафтан был груб, а башмаки давно выцвели; зато осанка держалась прочно, а на лице, испещренном следами сколько-то прожитых лет, отражалась не то молодость, не то зрелость, избитая временем. Странник прошествовал до середины базара, остановится у лавки, увитой плетеной утварью, и внимательно вперился в мальчика с наем в руках, что заливисто надрывался, насколько хватало воздуха музыканту, рассказывая безымянную песнь о трагедии тростника, срезанного для инструмента.       Эти падкие на страдания звуки совершенно очаровали незнакомца: они тянулись малость нескладно, прерываясь на естественное шипение, но когда подпрыгивали до небес в ликовании и опускались в смятении по нехитрой задумке мальчишки, им невольно вторили и сердца тех, кто прислушивался, проходя мимо. То же почувствовал и пришелец. Он искренне улыбнулся юнцу, когда тот заметил пристальное внимание, столь смутившее, что плач тростника вдруг оборвался и най, крепко сжатый в ладони, рывком опустился к ноге. Освобожденный от звуков горячий воздух отвлек окружающих; многие обернулись, пронзая вниманием мальчика и мужчину.       Незнакомец насторожился. Народные краски за малым померкли, и он понял: все выжидают. Но стоило ли волноваться? Никто на базаре даже не думал ни отойти в тени навесов, ни сомкнуть в напряжении брови, ни перешептываться. И тогда неизвестный, пожав плечами, попросил юного перса сыграть что-то веселое и бодрящее. Тот поначалу замешкался, но вскоре кивнул, а затем преспокойно приложил инструмент к губам и погнал сквозь его продольное тело свистящие ноты, как пастух погоняет ленивых овец, задержавшихся на перегоне.       Базарная жизнь вновь расплескалась и завертелась вокруг — словно песенка ная вытолкнула ее за края берегов. Женщины, что стояли неподалеку, выдохнули и продолжили путь, а дети вдруг вспомнили, что играли друг с другом; все остальные вернулись к болтовне и торгам, — и теперь-то эти мгновенные изменения в настроении люда озадачили незнакомца.       А все дело в том, что каждый в бедном, но бравом селении замечательно знал: юного Омида Всемилостивый и Всемогущий наделил даром видеть в любой паре глаз исходящую из души угрозу.       — Славно играешь, славно, — вежливо похвалил благодарный слушатель, когда инструмент замолк. — Давно я не слышал добротной мелодии тростника.       Мальчик до того погрузился в эти слова, что очнулся только тогда, когда в его ладони тяжко блеснуло золото.       — Я… Играю для всех, господин, — робко проронил он среди гомона, — и все же голос заметно дрожал от еле сдерживаемого восторга. Дарик! Это же целый дарик!       — И правда, — подумал незнакомец и кивнул, но монету назад не принял, — однако ты исполнил мою прихоть, а значит, мне и платить. Впрочем, за историю, что поведал твой най, я мог бы отплатить не менее достойной историей.       — Что ты хочешь сказать, господин?       Незнакомец хитро прищурился; детский восторг разжимал ему губы:       — И не просто сказать — рассказать! — Он широко улыбнулся, и Омид догадался, о чем поет сердце — и дар — этого странника. — Ибо я ведаю историями не на языке музыки, но фраз. Одна из таких — о пугающих, но интересных вещах, для которых не нашлось места ни на одной табличке во всей Персидской империи — лишь на папирусах ярких умов сплоченных народов, умеющих прятать в нелепых легендах большую мудрость. Что скажешь?       Намерение незнакомца росло охотнее — стройнее и громче звучали его слова; он сел на песок, поджав под себя ноги, и так заразителен был его пример, что мальчишка не думая повторил за ним, возлагая най на колени — где бы он еще встретил столь увлеченного чудака? — и Сказитель повел медленно и серьезно, будто рассказывал тайну самих богов:       — Можешь ли ты представить себе самое жуткое и молчаливое порождение зла? Каково оно, насколько оно ужасно? Говорят, Ненавистный так разозлился однажды на мир, надежно укрытый рукою Добра, что послал собственного стража охотиться на людей — за чистотой, преданностью, любовью, дружбой и прочими добродетелями, вложенными Ахурамаздой в светлые души, и приносить их к самым ногам мраконосного бога, чтобы однажды тот навсегда уничтожил труды своего врага. Выбор охотника был неслучаен: он способен передвигаться неслышно, а нападать мгновенно — чувствуя малейшую слабость в пречистых созданиях. Или же сосуд-сердце, переполненный неоскверненной благостью, в маленьком человеке вроде тебя. А вдруг он и сейчас за твоею спиной?       Не мог мальчик не обернуться, испуганно вскрикнув: в его голове раздалось раскатистое рычание крупного зверя, а уха коснулось зловонное дыхание, прогорклое от крови; да только не было позади ничего, кроме плетеных корзин да горшков его матери.       — Вот и говорят о нем, — продолжал вдохновленный Сказитель, — как о чудовище невыносимом настолько, что оно взращивает страх перед будущим и ненависть к прошлому даже своим отсутствием, если о нем вспоминать. Впрочем, утешу тебя: любимец зла охотится только под звездами, ибо пороки сильнее всего поедают нас в темноте; он не любит показываться широкой публике под необузданными лучами, — а тем временем легенды знай себе множатся от Аравии до Индии и по сей день, пополняясь подробными описаниями: кто знает, возможно, столкнувшись с ним, кто-то успеет спастись? Ведь это не просто отвратный паук или червь, которого неприятно брать в руки и смотреть на него хуже слез; это тот, кто всегда образует смерть, но сам никогда не познает ее.       Забывшийся в потаенных углах испуга и любопытства Омид все же заметил, что слушателей стало больше: местные дети, мушками мелькающие тут и там, один за одним побросали свои самодельные луки и медленно окружили Сказителя, говорящего теперь громче:       — Воистину, лишь бог зла-источника мог посадить такое на цепь: то сущий дьявол о гриве и лапах, о лице человека, но росте весомее человеческого; острые, словно веками точеные, зубы стелются тремя рядами в оскале настолько хищном, что сердце бедняги, оказавшегося на пути, уже считает себя изъеденным, а потому попросту рвется на части. Рваные крылья летучей мыши позволяют ему взмывать в небо мгновенно, неслышно — так что и самый бдительный сон не успевает спасти от гибели. Взор его вечно голоден и недоволен, потому что насытиться вдоволь ему сложнее, чем кому-либо из существ; оттого его жертвам не было, нет и не будет конца. Ну а что не менее жуткое в этом облике, — оглядел странник добрую любопытную половину базара, чье внимание он потянул на себя, — это устрашающего размера хвост. Хвост огромного земляного скорпиона, который поражает несчастных ядовитыми иглами толщиной со стебель камыша. Вот так!       Толпа вскрикнула растревоженными голосами: во внимательных головах пронесся огромный шип, уносящий пронзительный свист в воображаемую кору дерева. Омид подпрыгнул на месте и покрепче прижал к груди инструмент, будто его вот-вот отберут; видя это, Сказитель поостерегся закладывать в умы облик чудовища, какой он сам себе представлял. Но он продолжал, по привычке проткнув пальцем воздух:       — И если ты думаешь, что Ахурамазда спокойно глядел на охоту за душами, которые он растил и берег, как цветы, то твоя вера не лучше словес, брошенных на распутный ветер, потому что и у него есть стражи — среди людей. Некогда основатель нашей великой империи, разозленный на Ахримана за его подлое воровство, вооружился благословением Всемогущего и вызвал чудовище на громкую битву. Целую ночь и весь следующий день, который так и не осветило солнце, все вокруг содрогалось и рушилось, озаряясь громоподобным рычанием и хлопаньем крыльев, срезающих кроны деревьев и носы гор — до тех пор, пока царь не загнал существо вглубь пещеры и не запечатал ее навсегда.       Вздохи восторга и облегчения выстелились на макушки толпы, воодушевляя Омида на искреннюю улыбку; но Сказитель строго вперился в мальчика и заговорил совсем другим голосом:       — Только и это еще не все. Я обещал отплатить, так что слушай внимательно. Пусть зверь и не может покинуть пещеру, он по-прежнему смерти любимый сын и не забывает, зачем пришел. Его сила взывает к слабостям и притягивает к месту великого заточения. Всякий догадливый, любопытный, неосторожный и губительно храбрый, по неуразумению набредающий на пещеру, не возвращается больше домой.       На базаре взгремела полная тишина — горячее самой пустыни, — но Сказитель был не настолько жесток, чтобы и это вложить в головы своих слушателей. И однако же близстоящий мальчишка, неустанно поглаживающий нос терпеливого ослика, давно и во все глаза следил за жестами нетерпеливых рук — а беда его была в даре видеть слепки образов точь-в-точь такие, какие оставляет в своем уме говорящий; в конце концов, его воображение оскалилось зверем, описанным странником, и он принялся плакать.       Это стало последней каплей не только для матери, что поскорее увела сына подальше. Молодая торговка, стоящая поодаль, недолго держала в руках корзинку с душистым нааном, только что испеченным; едва чаша терпения переполнилась — плетеное дно глухо стукнулось о глиняный выступ, возмущая неторопливый нрав старого верблюда:       — А кто здесь у нас из мудрецов? — раздался в едва ли утихающем зное звонкий девичий голос. — Кто мне скажет, в чем заключается мудрость легенды: в том, чтобы безобидный народ боялся выйти на улицы или чтобы дети не могли спать по ночам? Никак не могу взять в толк. — Взбодрившись поддержкой чьих-то усмешек, торговка продолжила: — Ну и манеры же у вас, сказочников — выдавать пустословие за пищу для ума.       Под едва сдерживаемый со всех сторон хохот странник поднялся на ноги и отряхнулся. Обида совсем не читалась в его добрых глазах: лишь за одну только луну, что он топчет персидские земли, для него набирается бесчисленное количество проклинающего недоверия и нетерпения; а уж это, думалось ему, целый праздник для истомленного путешествием сердца, так что и голос его был приветлив и сладок:       — В самом деле — легенда легенде рознь: одна величаво грозит наставлениями, как матушка пальцем качает перед детьми, другая напоминает о горьком опыте предков и тешит веселый нрав беззаботных душ. Но эта легенда и не ворчлива, и не беспечна, хоть и имеет плоть юноши, но ум старика; все, что заложено в ней каждым звуком и слогом, гораздо серьезнее и страшнее любой морали, поскольку это не что иное, как обычное предупреждение.       — И о чем же она таком предупреждает? — Молодая торговка не прятала усталость и равнодушие в угоду персидскому гостеприимству; она подбоченилась и покинула тень низко свисающего тканевого навеса. Странник пошел навстречу, ведя за собой копытного спутника, и нанизал на скупые ниточки ветра свою яркую речь:       — Она, уважаемая, предупреждает о тьме, что чует свои отголоски в душах неприглашенных — подобравшихся слишком близко к огромной каменной пасти. Она предупреждает о том, что, коли в утробе тьмы, в которую всматриваешься, видишь ты пятнышки голубоватого света, приманивающие тебя, как насекомое, — это видишь ты все свои благие мысли, слова и деяния, которые обменял на насыщение низменными желаниями, уничтожающими твою душу и мир вокруг. И коли ты смог найти это место, коли ты тот, кто сумел вдруг спастись — берегись, ибо чудовище, отбирающее добродетели и насыщающее души злом, все еще исполняет волю хозяина.       — Это предупреждение, — недовольно скрестила руки на груди девица, — только сильнее пугает людей. Как нам поможет эта нелепица, придуманная народом древнее нашего?       Засмотревшийся на сердито мерцающий темный янтарь под ресницами, блеклыми от жары, странник не сразу ответил — с нежностью к сказкам, с твердостью в тоне:       — Не поможет, красавица, если ты увлечешь свое любопытство в Запретный лес. Ведь именно здесь, чуть к югу от этой бедной, но бравой деревни, и находится проклятая пещера.       Испуганный ропот селян, и не думающих расходиться, сильнее взыграл на сдержанности торговки. Кто теперь с завидным довольством возымеет желание хвастаться дариками в обмен на душистый хлеб?        — Что же, позволь, и я предупрежу, господин. — Девица едва не вспыхнула, вытирая ладони о старое платье. — Очень скоро дело пойдет к закату, а торговля здесь прекратится, — твоими же россказнями сыт не будешь и за быт не расплатишься.       — Это то, о чем ты хочешь предупредить меня? — Незнакомец приветливо встретил упорство селянки, не преминув вызвать в ее воображении красную розу — для целого сада из дворцового парадиза ему не хватало нужной истории. — Неужто переживаешь за то, что мой путь вскоре ляжет во тьму?       Девица не была польщена: такие уловки ее не трогают. Отвлекшись на покупателя, она перебросила через плечо взгляд, говорящий на языке едкости:       — Хотелось бы верить, что ты догадливее, чем мне думается.       Какое-то время странник молчал, а затем разразился довольным хохотом:       — Полно, красавица, хмуриться! Всякие истории вечны, и в этой вечности прячутся истины. Но ты и вправду не знаешь легенды о мантикоре?       — А то! — окончательно взвилась торговка, бросая монетки в карман в складках юбки. — Как же не знать жуткой народной сказки, придуманной под хаомой во время иступленных молитв! Один безумец видит крылатых чудовищ, а другой рассказывает о них благочестивым людям — и так до скончаний времен!..       — Под хаомой… — Незнакомец вдруг серьезно задумался; под пристальным отсветом его теплых глаз, которые все еще были добры и особо воззрились теперь на длинную темную косу, девушка стушевалась. — Ты точно знаешь, о чем говоришь.       Он произнес это со вниманием, очень тихо, — чтобы слышала лишь она; оттого ее сердце забилось пойманной в сети рыбой, а голова закружилась яростнее колеса. И едва ли она успела что-то понять, все стремительнее краснея, как Сказитель приблизился и сунул руку в самую-самую душу:       — А я тебя вспомнил, отважная темноокая птица. Точно. Ты — Аша, странствующая торговка. Ты умеешь ткать и плести, погонять скотину и прекрасно печь; ты путешествуешь по городам и деревням, нередко состоя на службе у именитых купцов — благородных и не настолько. Помнится, у тебя в ногах постоянно путался маленький брат — очаровательный любознательный юноша, пораженный неведомой хворью. — Он наградил свою память улыбкой, которая тут же сползла с лица: девица слишком боялась услышать последних слов; а увидеть в сознании родной образ маленького сорванца, выпрашивающего финики у сестры, и подавно не ожидала. Она так зарделась, пряча янтарь, загубленный солью, что странник немедленно перевел взгляд на хлеб, который еще остался.       — Теперь понимаю, — кивнул он печально. — Мне искренне жаль, что я отпугнул твоих покупателей.       Даже ослик, не знающий человеческих слов, виновато склонился и замер.       Но девица, которую только что именовали, уже горела — и не снаружи, но изнутри. Скользкие паучьи лапы обиды и злости перехватили ее тонкое горло и заставили пропустить мимо слуха учтивые извинения странника, знающего о ней слишком много. Очень славно, думалось ей, что у него не было дара заглядывать в мысли, — тогда он не увидел бы там в действительности ничего, кроме худого, измученного бессонницами и колючим, протяжным кашлем юноши да постоянных раздумий о несуществующем чудо-лекарстве, которое спасло бы его однажды, — сколько лекарей ей еще обойти? Сколько раз еще подавить рыдания, когда один из таких качает седой головой? Сколько дариков ей предстоит заработать, чтобы братец успел научиться чему-то, что пригодилось бы в жизни, а не после ее угасания?       Но, в конце концов, то была Аша, торговка без положения и уверенности в завтрашнем дне, — а уж она издавна научилась играть на публику, пока лапы и когти уродуют в ней мужество и терпение. Стиснув зубы покрепче, она кивнула в сторону подошедшего к ней селянина:       — Некогда мне разговорами заниматься, любитель предупреждать. Товар распродать надо.       — Товар? Просто товар из пшеничного теста? — подыграл, искушая сопротивление голоду, Сказитель. — Это же настоящие золотые таланты! А какой запах!       — Не спорю! — оживилась девица, учуяв рядом с нааном и запах денег. — А еще у них потрясающий вкус. Спроси у любого — сожалеют лишь те, кто не приходят за ними вовремя.       Сказитель вновь рассмеялся, острее чувствуя голод.       — А не дар ли у тебя печь, Аша? — спешил он отблагодарить за настроение.       — Дар — если это особо тебя умаслит. — И этот словесный шип, брошенный ненарочно, Аша упрятала в сердце. — А сам не желаешь ли парочку в дорогу? Сытым останешься до завтрашнего захода солнца.       — О, я бы с радостью. — Вывернутая мелкая сума скитальца заставила Ашу поджать губы: пара серебряников да тройка выбившихся льняных нитей, задумавших образовать дырку. Девушка и сейчас подавила слезы, осторожно заозиралась, отыскивая кого-то, и странник вновь пожалел, что повстречался ей в этот день. Наан все еще источал аромат, мнимо ложащийся на язык, — однако корзинка еще не была пуста. Чувство вины и беспомощности возложили тяжелые лапы на плечи Сказителя, что бывало с ним редко, а значит, являлось знаком. Он неловко поклонился опечаленной девушке, что уже не обращала внимания на него, и развернулся, дабы уйти; но Омид, выросший перед ним глиняным изваянием, испугал его.       — Возьми это, пожалуйста, господин, — не менее широко улыбался он, чем странник, что рассказывал о небывалом чудовище. Тот поначалу рассматривал дарик на хрупкой ладони, пускающий блики на высохшем солнце, а затем взглянул на мальчишку, который точно что-то задумал.       — Помнится, ты заслужил его, — игривой печалью ответил Сказитель. — А я слов назад не беру.       — Но ты расплатился со мной, — удивил настойчивым тоном Омид. — Теперь расплатись за наан, чтобы остаться сытым, и пусть Аша поможет своему брату.       Ловкая ухо держать востро молодая торговка поймала взглядом сверкающую монету. Гулкое сердцебиение приобрело новый ход.       — Ты отдал Омиду последнее, что у тебя было? — И так перемешались твердость и изумление в ее голосе, что Сказитель не знал, чем ей ответить — скромностью или гордостью, — потому он ответил молчанием и новым прощальным поклоном. — Постой. Вот, держи. За твое бескорыстие.       Бледная, словно капельками темного меда усыпанная пористая корочка самого теплого в мире наана… Аша так быстро и ловко выудила его из корзинки, что Сказитель и в этот раз не нашел, что сказать. А она держала лепешку уверенно и возражений знать не хотела. Странник вспомнил метания девичьей души, обремененной заботами о скромном заработке, — сердце его пламенно дрогнуло и распустилось подобно лилии.       — Благие помыслы, Аша, — почти прошептал он, глядя в искренность темных песков под густыми ресницами. — И твои благие намерения…       — Бери и ступай, говорю тебе. — Девушка умоляюще рассыпала перед ним янтарные искорки; и только когда наан оказался в нужных руках, она успокоилась. — Но сначала скажи: откуда ты знаешь историю моей жизни? Где мы раньше встречались? Я совершенно тебя не помню.       Заслышав это, Сказитель расцвел — ибо, конечно же, молчаливо сходить с пьедестала ему не по силам:       — Все истории, Аша, в моем нераздельном владении. А я — неотъемлемая часть твоей. К тому же мы оба странники. Я уверен, наши пути еще встретят друг друга, и тогда ты обязательно вспомнишь меня.       — Все-то твои загадки! — с усмешкой посетовала девица, не успев должным образом обдумать сказанное: она тут же взмахнула косицей, вынужденная обернуться в испуге. Даже верблюд перестал созерцать пустоту масляными глазищами и издал подобие звука.       Грузный мужчина лениво выплыл из столь же ленивого дома и что есть силы захлопнул дверь.       — Он заплатил за наан? — было первое, о чем он спросил — голосом из неприятного басовитого требования. — Я-то видел, как ты отдала его.       Так искусно прятала отвращение к жадности господина купца, привыкшего смотреть не в ее глаза, а прямо сквозь, — на монеты из золота, — одна только Аша. И все же лоб ее занялся холодным потом от осознания, что проделка не удалась. Слишком медлила, слишком много позволила себе разговоров… А такой господин уж не поленится сделать в этой жизни единственное — пересчитать все нажитое за один жаркий базарный день. Вот что заботило мечущиеся мысли Аши, когда она вновь обернулась, чтобы сыскать горстку слов у Сказителя, — да только и от него, и от бурого ослика, которого раньше никто не знал, и от маленького музыканта остались следы на песке, способные лишь молчать.       Как и излюбленный солнцем дарик, подмигивающий на краю выступа.