Легенда о звере, вулкане и лилии

      Маленький глупый Омид… Аша знала: у его матери за душой были одни заботы о быте да корзины, которые она плела денно и нощно, чтобы ее сыновья не завидовали собакам, грызущим брошенные в самую грязь кости. Но знала ли женщина, что ее маленький музыкант — воплощение той души, что стремится подняться как можно выше над разумением и потребностями собак? Завидев монету, Аша насладилась теплом, наполняющим все существо, и не только от радости, что спасена: какие же люди ее окружают, какая сила поддержки и помощи в этом забытом богами селении; какая гордость за малыша, жизнь которого непроста и вряд ли окажется проще… Словно не веря в подлинность происходящего, Аша медленно подошла к выступу, взяла дарик и рассмотрела его, дабы порадоваться сильнее; однако стоило ей огладить подушечкой пальца царька, вставшего на колено и держащего лук наготове, как за спиной раздался тяжелый шаг, а монету выхватили пальцы жирнее — от свежего теста — и толще. «Вот и отлично», — задело макушку противное из-за хрипа довольство; Аша немедля почувствовала, как тепло, подарившее ей чудесами залатанную надежду на человечество, больно надавило на грудь и вознамерилось жечь смирение.       Она всегда ожидала подобного от господина купца, славившегося знатными и богатыми сделками в прошлом, а ныне — завидными знакомствами, крепко поддерживающими положение, скверной ленивой зажиточностью и презрительным отношением к беднякам, — но не всегда Аша могла стерпеть и простить ему этой скупой, отвратной неуклонности в поведении — как и в этот самый момент. Щеки ее воспылали, искривилась линия прелестных губ, — и уж точно не благими мыслями пестрела ее голова, когда ей так захотелось, чтобы царек на монетке вдруг ожил, стряхнул с себя золотую пыльцу, поднял опущенное копье и пустил его прямо в круглое, как вздутый наан, купеческое брюхо.       Но увы — набитое теплой и вкусной едой скругленное нечто, тщательным и бесполезным образом скрытое под сборённым платьем, было целее целого, когда указало прямо на расплывающуюся по углам базара толпу. Еще чуть времени — и еле стоящие на ногах селяне замыслят опустошать столы и скамьи, катать по земле сонное поскрипывание телег; дети, которых матери выловят из-под лавок, покинут базар, предавая его предзакатной дремоте без игр. Купец проводил взглядом медленно уползающую вслед за селянами солнечную колесницу, поскреб подбородок и бросил:       — Что ж, Аша. На сегодня я отпускаю. Только не смей своровать что-нибудь.       Ну разумеется, разумеется.       — Господин. — Впрочем, стоило ему показать широкую, словно стена, спину, как обязанный быть покладистым голосок уверенно въелся в нее. — Ты обещал со мной расплатиться.       Купец хотел было сделать вид, что все еще колыхающийся от споров торговцев воздух не дал ему это услышать, но Аша, строго помня о немалом долге нанятым лекарям, несколько грубо добавила: «Мы договаривались, господин».       Непонятно, задели ли эти слова подобие несуществующей над скругленным хранилищем пищи добропорядочности, — но далее последовал вздох такой неопрятный, что девице послышалось, будто верблюд снова по-старчески вытолкнул из себя возмущение:       — Для тебя деньги имеют единственное значение в этой жизни, не так ли?       И тогда Аша, состоящая на службе у господина купца сколько-то горьких лун и не впервые воюющая за свой заработок с человеком, который должен был ей покровительствовать, как подобает достойному представителю городского купечества, сердито сложила крест-руки на грудь, глядя прямо в глаза, налитые жадной презренностью.       — Ну да будет мне, — похвалился купец своей снисходительностью, а затем отстегнул от пояса платья серенький неказистый мешочек и небрежно бросил вперед — словно подал кусок медной монеты нищенке. — Бери это и уходи.       Однако, еще не поймав долгожданный уверенный перезвон, девчонка успела понять: пустоты в мешочке явно не меньше, чем в голове у господина купца. И, конечно же, она оказалась права.       — Стало быть, ты, господин, все же запамятовал. — Ибо Аша была деньгам подруга — и самая верная подданная, когда не видела и не слышала справедливости. — Здесь всего десять дариков, а это даже не половина того, о чем мы…       — Договаривались, договаривались! — вырвалось из купеческого рта нетерпение недовольных жаб. — Вот заладила! Знай: здесь именно столько, сколько ты заслужила!       Да будь проклят тот день, когда она навязалась в помощники этому… Этому!..       — Но я работала весь оговоренный срок! — Молодая торговка тут же забыла, что покладистая, когда требуется; что господин купец горд своей жадностью и не заботится о других.       — А насколько усердно работала? Сколько корзинок сподобилась распродать? Я наблюдал: ты всего лишь шесть раз вернулась к печи, чтобы испечь наан, и совсем не зазывала, хотя народу было — телега не протолкнется.       — И этот народ точно помнит, что все утро слышно было одну меня!       — Одно только утро? — Купец ухмыльнулся, довольный собой. — Далее у твоего голоса появились дела неотложные? Ведь погляди: корзинка еще не пуста!       Аша сдерживалась, но не смогла удержаться — и горестно усмехнулась прямо в мясистое лицо господина. А ты и сам вознамерься кричать, раздирая глотку, когда разговоры любого толка, задевающие за живое, за считанные перебежки песка в часах уносят в мучительные размышления об умирающем брате!       Но какое копье, будь оно из золота, дерева или доводов, пробьет этот твердый лоб?       — Взгляни на Али, — не унимался купец, разя теплый воздух своей лапищей, — у которого нааны выходят настолько пышными и золотистыми, что еще до захода солнца у ног покровителя остаются лишь его собственные ботинки, — и те, будь они сложены тестом, отправились бы в чей-то рот.       Его взор был настолько подслащен уважением к господину, чей помощник — всегда желанный учитель даже в домах именитых пекарей, что Аша, будучи, в общем-то, в недурных отношениях с Али, посмотрела на него в этот раз хмуро и с отвращением. А причина сего крылась в причуде Ахурамазды раздавать персам при рождении по особенности, каждая из которых наделяет качествами низменными или возвышенными — по усмотрению и наитию отмеченного; позволяет добиться славы, забвения или наклонностей самоуверенного шакала — в зависимости от того, как эти качества раскачаются на весах ценностей; испытывает на пороки и добродетели не хуже богов, борющихся друг с другом за одинокие души… В причуде, которая неизбежно — мерило среди бедного и богатого люда. И чего Аша была лишена.       — У Али присутствует дар, — задумчиво протянула она, наблюдая за коренастой фигурой, беседующей с соседями.       «И, в конце концов, он обрел покровителя», — печально подумалось следом.       — Именно. — Грузный мужчина внезапно склонился над ней. — Дар, без которого ты свободно торгуешь с моей легкой руки. Да-да, потому что я тебе позволяю.       Ничего, ничего не менялось и не собиралось — Аша привыкла смиряться и верить, что перемены — выдумки из легенд.       — Одаренная я или нет, — отодвинулась она от вздутого пальца, едва не угодившего ей в лицо, — но я продала наана ничуть не меньше, чем остальные. Каждый сосед — хоть с одной стороны, хоть с другой, хоть напротив — подтвердит истинное количество покупателей, шествовавших по базару с проданными мной лепешками.       Что-то остановило жадного господина, раздувшего брюхо для пущего спора, — но леность, подпитывающая высокомерие, умело замедлила грубую речь:       — Видимо, дар твой — упрямство голодного стада ослов, только я этого не замечал. Но поверь, — и толстый палец нагнал мешочек, — этого для тебя достаточно, и не стоит меня злить из-за такой мелочи.       — Мелочи!..       — Ступай, Аша. Ступай… До нового базарного дня.       Облеченная в слезы обида покрыла ресницы — настолько мало серый мешочек, как вдруг показалось Аше, отличался по весу от перышка дикой утки. Десять несчастных дариков!.. Лекари, навещающие хворого юношу чаще, пожалуй, чем своих жен, славились пламенным состраданием, но по-прежнему оставались людьми, которым, как и всем остальным, необходимо было кормить свои семьи — и поминать добрым словом селянку без рода и положения, явившуюся из ниоткуда, но совестливо воздающую плату за благородный целительный труд. Аша нахмурилась, сжала злосчастный мешочек, вдавила в ладонь ногтями: никакие больше слова не отведут негодяя от двери ленивого дома.       Но, как уже говорилось, то была Аша. Девушка без уверенности в завтрашнем дне, которая — что тут таить — постоянно нуждалась в ней. Впрочем, изо дня в день грозящая развалиться надежда сегодня латала раны, так что путь девичьих размышлений долог не оказался — он пролегал меж торговых рядов и некоторых снующих крестьян, все еще готовых вести разгоряченный торг. Аша восславила в мыслях степенность, медлительность славных селян, заставила слезы застыть на ресницах, расправила платье, вздернула подбородок и вышла за выступ — к сонным лучам на поклон.       Ты желал, чтобы она зазывала? Что ж.       — Слушайте! — прозвенела на весь базар Аша. — Наан, что вы видите в этой корзинке, не обменивается на монеты!       И купец позабыл про свою лень и про дом, столь же ленивый.       — Ты с ума сошла, Аша! — только и выкрикнул он, оглядываясь на удивленных соседей.       — Смелее! — не остановить было девицу, звенящую все озорнее. — Берите, покуда еще осталось! Мы не потребуем у вас ни шекеля!       — Аша!       — Да-да, ни шекеля! — взмахнула девица косицей, закивав недоверчивым лицам.       — За весь этот хлеб? — голодно поинтересовался старый селянин. — Я заберу все!       — Все?! — пискнула — тут как тут — полногрудая персиянка. — Сколько в тебе разыскалось наглости, да не один ты существуешь на свете! Я возьму лишь один — тот, что побольше, — и пусть это будет тебе примером!       — Раз так, — протянул кто-то руку к корзинке, — я бы тоже не отказался!       — Оставьте и мне! — взмолись где-то у самого уха. — Будьте великодушнее!       Многоголосый спор, отличавшийся от предыдущих на этом базаре, все нарастал; особенно расторопные принялись даже толкаться: не столь велико оказалось число лепешек, чтобы вокруг селян разгуливало почтение. Аша любезно передавала наан по рукам — длинным и неожиданно хватким для рук, которые за день набрали устали; ее же руки, ловкие и умелые, мелко дрожали.       — Аша!! — прорезал шум хриплый голос купца сквозь секунды позорной оторопи. — Довольно! Слышишь меня?       — О, господин разгневан? — откликнулась наконец девица. — Но ведь корзинка должна быть пуста!       И на глазах у раззадоренной кучки народа купец оттащил Ашу в тень ненавистного для нее дома. Обреченная дерзость девчонки насытила полное лицо крепкой кровью, и сами змеи вырвались изо рта господина:       — Я знаю, чего ты, дрянь, добиваешься на самом деле, но меня ты не проведешь.       — Не понимаю, о чем, господин, толкуешь, — атаковала Аша улыбкой, чью дрожь она тоже старалась скрыть. — А как насчет платы за труд? Как мы и договаривались.       Разумеется, она заметила, что ни Али, ни его господин еще не покинули место торговли; они обернулись на голосок, забравшийся высоко под навесы хитростью падкого на мелкую подлость мангуста. А купец жаден был ровно настолько, насколько ценил свое положение среди себе равных — уж той, которая исколесила, кажется, едва ли не половину империи вровень с набитым брюхом, это точно было известно.       — Вот что, — опасно и больно сжал господин запястье девицы, но, опомнившись, быстро ослабил хватку, — я отдам тебе эти деньги, понятно? Только исчезни.       И он сунул в ее ладонь новый мешочек, еще больше похожий на мертвую крысу, чем предыдущий, — но крысу куда более сытую и упитанную. Темные глазки Аши пронзили его слабым блеском, выжатым из усталого тела, и девица, вырвав из хватки тоненькую, в алых полосах, руку, гордой походкой отправилась восвояси.       Но басовитый, скрипучий голос настиг ее и отомстил — словно стальные сети вдавили в землю:       — Я не так глуп, чтобы поощрять твою дерзость. Но, возможно, это тебе хорошенько напомнит о том, что один я — твоя надежда на пропитание и ты все равно от меня никуда не денешься. В новый базарный день ты обнародуешь плату за каждый наан вдвое выше — можешь благодарить себя; а скоро я покидаю эту деревню, и ты отправишься вместе со мной — со своим братцем или же без него.       «Как мы и договаривались», — хохотнул купец напоследок, словно толкнув непомнящую себя Ашу в спину; та немедленно пронзила его копьем тяжелее металла, имя которому ненависть — впрочем, жалкая и беспомощная в своей безутешной сути.       Несомненно, девица сочла бы два долгожданных мешочка, добытые так нелепо, сущей проказой и бросила их прямо под ноги этому хитрому кабану, не будь они так важны. Но увы: господин был ленив, несправедлив и всегда отвратителен, а особенно отвратителен тем, что был прав. И его правота заключалась не в чем ином, как в наивной оплошности Аши, которая нынче обходится слишком уж дорого — знала бы раньше скиталица, знала бы… Ведь теперь, награди ее Ахурамазда хоть трижды способностью поворачивать время вспять, все попытки исправить то, что она натворила и о чем вспоминать больнее всего на свете, сгорели бы в одночасье еще в самых помыслах благодаря благородному по природе, но омерзительному по назначению дару купца. Дару, не позволяющему лишний раз раскрыть рта, когда умоляет о том пылкий характер Аши, воспитанный тяжкими ситуациями и событиями; препятствующему выбирать верный путь на извечно ухабистом перепутье и принимать собственные решения, будь они даже из самых простых. Этот дар вспарывал старые раны и заставлял появляться новые; даже сейчас беззащитная Аша схлестнулась с его влиянием в своем сердце, вынужденная позабыть о горячей строптивости. Все, что могла она — накрепко сжать кулаки; ноги вобрали смелости подойти и втоптать в землю условности положения:       — Знать не знаю и давно не пытаюсь узнать, — молвила Аша с пригоршней боли, — как же допустил Милостивый и Всемогущий Ахурамазда, чтобы господину купцу было дозволено управлять тем, чего он сам ни дня не носил и половины зерна в душе с самого своего рождения?       И рассердился бы господин, выгнал бы, поучая позорным выговором подобающему поведению, да наставничество не забава для зажиточного человека, имущего власть дикаря — необузданную и подавляющую волю слабого. Оттого и бояться девчонке казалось последним делом; оттого трепетание перед старшим казалось роскошью. Аша не дождалась вязкой самодовольной ухмылки в ответ на напрасный взмах издавна связанными крылами, не дослушала унизительного насмехательства над словами, бывшими в ушах господина лаем щенка, — только мелькнула коса цвета ночи да ускорился шаг, погоняемый загнанным девичьим сердцем.

🌗

      Вот бы стая огромных голодных гиен пробралась к нему ночью в дом, проглотила запас наанов у него на глазах, а затем и его самого — да на глазах у почитаемых всеми соседей! Аша могла сколь угодно себя веселить и раздумывать о несправедливости, допущенной небесами, — для нее это было проще и дальновиднее, чем молить их же о том, чтобы способности господина сыграли с владельцем самую гнусную шутку.       Да какой в этом толк? Аша плыла по заливам жары, огибая полупустые лавчонки и любую попытку заплакать в ближайшем углу: своей выходкой она обязана была отчаянию, — да сделала только хуже, и не будет покоя ей до конца дней. Разумеется, господин не прогонит ее, не позволит ей править монетами самостоятельно, будь у нее хоть десяток хворающих братьев, с трудом поднимающихся с постели, — и безобразная жадность, упитаннее всех свиней, о том позаботится.       Но и Аша на пробу — не тесто для хлеба: переломить ее сможет зубами лишь сам мантикора, и тот существует в излишне доверчивых головах. Потерпев новое поражение, Аша, девица без рода и положения, не намерена отдавать свою гордость во власть наглости и жестокости человека, который, как она убедилась не в сотый и далеко не в тысячный раз, нуждается в деньгах более, чем она.       С этими мыслями Аша бродила по окраине деревушки, утешаясь разбитой веселостью; вдруг ее уху открылся спор, пробудивший сущее любопытство.       — …Да хоть бы она ткала полотна, лаяла на воров и умела выплачивать дань, — громко сердился мужчина, которого Аша знала молочником, — мне-то она не нужна! Ты пойми — не нужна!       — Ну а ты пожалей старуху, — молила, сгибаясь в спине, селянка. — Не заставляй медленно умирать от жары! Хоть стриги с нее шерсть, когда тебя сломит тваяхва, хоть зарежь ее и подай к столу — я привела тебе самую сытую и упитанную! Отчего ты такой бессердечный?       До сих пор Аша понимала лишь то, что, скорее всего, «зарежь и подай к столу» овца, о которой шел разговор, не одобрила; но односельчанка была ей отлично знакома, а потому она подошла и дерзнула полюбопытствовать вслух:       — Из-за чего вы так спорите, уважаемые? В чем ваша рознь?       — Из-за того, — взвился молочник, скупой на приветствия, — что почтеннейшая Азур из ума выжила: вообразила, что я ей за овцу молоко отдам! А лучше всех знает, чем следует заплатить: что ни базарный день — ее слышно у каждой лавки!       Действительно: не так давно денежная реформа, проведенная царем Дариусом, стремглав ворвалась в купечество и торговлю, живущие много времени условиями обмена, и успела прокрасться даже в самые потаенные, спрятанные от покровительства богов деревеньки — вроде той, где обычный молочник считает себя в полном праве отказывать в жалком кувшинчике еще более жалкой на вид старушке: худой, как трость, полной устали, свернутой в три погибели да со склочной овцой на привязи.       — Но в чем беда, — гордо вступилась за женщину Аша, — если вырученные монеты ты все равно понесешь в обмен на такую же точно овцу или, коли она и вправду тебе не нужна, на равноценный товар? Сжалься ты наконец над пагубным возрастом и прими кучерявую да продай за три шекеля, как положено!       — Это ты хорошо говоришь, — сварливо отвечал торговец, — может быть, даже правильно; только по-твоему получается, что кувшин молока я охотно отдам за три шекеля!       — А что ж, не отдашь?       — Еще чего! Все же знают: один кувшин — один лучник!       То ли дух испустила овца, не сдержав побоев лучей, то ли выронил кто поблизости мешок кирпича себе на ногу, — но это, оказывается, прохрипела почтеннейшая Азур, спрятав старые губы за сморщенною рукой.       — Голову, тебе, что ли, напекло колесницей? — всплеснула руками девица. — С каких это пор у тебя кувшин молока поравнялся с царем царей?!       — …Говорит Аша, торгующая нааном за дарики.       — А ты в мой ботинок ноги не втискивай! — перекричала она смех зевак. — Мой господин — из купцов, имеющий здесь таким образом свою выгоду!       — А мой господин — у меня вот тут, — приставил палец к виску молочник, — и он требует: дарик за молоко.       Зеваки все еще находили забавным смеяться; а вот почтеннейшая Азур больше ни звука выдавить не могла — утомленность ее души Аша высмотрела не утруждаясь, и не нужно было высматривать бремя ее запасов, чтобы прознать, что и дариков-то у нее нет. Девица опять поддалась сердитости, забыла о мирном отдыхе: как же, еще один самодур с засыпанными золотой пылью помыслами; и пусть даже Аша была готова помочь, разверзнуть нелепо добытый мешочек и выручить бедную женщину, да уж очень неподходящий день, думалось ей, для согласия с самоволием, особенно на глазах у славных селян, коих следовало бы научить стойкости перед цепкими лапами, таким вот образом выворачивающими их мешки. А ударить по лапам Аша любила с размахом; и ныне уверенности ей придал маленькая, но тайна, и — как некстати! — тайна упрямца.       — Что ж, — притворно вздохнула она, развязывая мешочек, — вот тебе пара лучников за меня и почтеннейшую Азур.       — И торговаться не станешь? — вскинул брови молочник. — Подумать только — и это Аша!       — А чего торговаться? Вижу, ты свое дело знаешь. А я как раз собиралась зайти в дом деревенского старосты, повидаться с его женой и подбодрить ее, ведь, говорят, ночью у них пропала единственная корова, и никто не знает, куда…       Торговец оцепенело смотрел на девчонку, не веря своим ушам, пока не нашел задания для языка, бегло примерив усердие:       — Ага! В дом старосты! Что же ты раньше молчала? У него со мной счеты, так коли кувшин для него — и никакой монеты не надо! Только ты так ему и скажи: старина Фар воздает некую плату за некую доброту господина Азара…       — А то, обязательно передам, — хитренько улыбнулась Аша, — так и скажу: самое щедрое воздаяние, какого не знали боги; уж старина Фар умеет платить добротой за добро — староста будет искренне изумлен! А вот тебе дарик за молоко для почтенной Азур. Держи! Чего не берешь?       Она сделала вид, что совсем не заметила, как настоящий закат возлег прямиком на лицо молочника, — только выглядело это не так красиво, потому что уж слишком быстро закат стал чернее тучи.       — Задумался я над твоими словами, Аша, — просочились сквозь зубы какие-то звуки, похожие на шипение дождя, в ответ. — Стало быть, стоит мне сжалиться над пагубным возрастом.       — Но дарик я предлагаю своей-то рукой, а не рукой госпожи Азур! Или зрение тебя подводит?       — Ступай, Аша, ступай… — сильней зашипел молочник, как будто скисло все молоко. — Ступайте обе, пожалуйста. До нового базарного дня.       — Вот она, настоящая доброта! — изобразила торжественность Аша, ощутив резкую тяжесть: это старая женщина, встрепенувшись от искренней радости, вцепилась в руку девицы. — Ну, принимай кучерявую, как тебе было предложено!       — Да говорю же, — едва ли не подорвался громом молочник, — не нужна мне овца! Места ей не найдется!..       И пока молнии его глаз поражали довольную донельзя Ашу, почтеннейшая Азур куда более оживленно осыпала торговца благословениями небес; но стоило ему скрыться скорее в доме, чтобы умерить гнев, как женщина вслух изумилась его поведению.       — Видишь ли, госпожа Азур. — Аша прижала к себе кувшин молока, продолжая хитренько улыбаться. — Старина Фар, может быть, истинно деловой человек и ремесло свое знает, да малодушие вечно грозится поставить его на место людей, которых он обделяет. Стоило мне только лишь завести разговор, выстроенный на базарных толках, как он сам довел его до ума.       — Разумеется, сплетни умеют лгать, — сипло смеялась догадливая Азур, — но на одну ложь приходится и одна истина. Ох, снова ты мне помогла, маленькая торговка; запоминай вместо моей тухлой памяти: буду тебе должна.       — Это выбрось из головы, госпожа, — махнула рукой девица. — А только скажи мне, — покосилась она на животное, деловито шагающее за старушкой, — почему ты повела на базар овцу, которую впору держать для холодной зимы? Неужели и вправду ни дарика у тебя за душой?       В один миг радость на лице женщины преобразилась в немыслимую печаль; старые руки вобрали дрожи — их заставлял хранить крепость только кувшин с молоком:       — Жестокая скорбь свалилась на мою бедную голову, Аша. Мой сын, любимый и дорогой, единственный мой защитник, пропал. Ушел поутру договариваться о наеме в строители — и на пороге с тех пор не показывался. Думала я, не коснется подобное ни меня, ни родни моей, и махала рукой на это; а теперь уж неделю сгибаюсь и жду… Прокормить себя не могу.       Аша вынуждена была поставить кувшин у ног, ибо Азур вот-вот выронила бы свой; свежие капельки молока угодили в песок и приковали к себе одеревенелый взгляд женщины. «Почему ты ушел, сын мой? — закричала она изо всех сил, рыдая, — зачем оставил меня одну?»       И сбежались зеваки, сползлись к ним двоим, как ужики любопытные, закачали усталыми головами особенно сердобольные; не понравилось Аше это, ибо знала, чего ожидать — закатила она глаза да ждала, придерживая несчастную, пока не прекратит блеять напуганная овца.       — Стало быть, еще один человек исчез из нашей деревни, — запричитала какая-то женщина. — За что покинул нас Милосердный?       — За что да за что! — заворчал старичок. — У человека есть ноги, а в ногах его прямая воля! Не думаешь ли, что он сам ушел?       — Как это — сам? — подскочила к нему из толпы еще одна неугомонная. — Зачем добропорядочному сыну оставлять мать одну? Каких напастей он мог искать, внезапно покинув дом?       — А что, если его утянуло в Запретный лес, — вынырнул молодой мужской голос из кучки подальше, — а призвал его сам чудовищный мантикора?       — Да-да, — подхватила где-то в ногах невесть откуда взявшаяся маленькая негодница, — ведь именно о таком говорил Сказитель!       Всхлипнула на языке страха толпа — как окатила водой из лужи. И как же Аше все это надоело…       — Не сходите с ума, уважаемые! — рассердилась она не на шутку. — Зверей из сказок боятся только детишки! А Сказитель — бродячий сказочник и не более!       — Ты-то откуда знаешь? — хохотнул мужичок — очевидно, торговец тканями. — Он так искусно представил того, кого издавна все боятся, о ком слагают немыслимые легенды! Всякие любопытные дурни смелеют, тащат ноги в Запретный лес — и ни один не возвращается. А все знают, что те, кто встречал мантикору, не выжили!       Аша терпение потеряла смотреть, как слабые телом хватаются за сердца; аккуратно оставив старушку без помощи, она посмотрела взвинченному торговцу прямо в глаза:       — Любопытно у нас выходит. Монстр не охотится днем и потому никому не показывается, но является по ночам, когда люди спят, — однако те, кто его все же видел, не выжили. А тем временем мантикора, выше взрослого человека, с тремя рядами зубов, рычащий на всю империю и срезающий крыльями носы гор, вовсю разгуливает в вековых толках. И после этого ты убежден в том, что сказочник знает истину?       Мужичок призадумался, почесал пальцем нос и усмирил-таки свою спесь:       — Но и удивительного тут ничего нет, покуда зверь этот — питомец самого Ахримана и перемещается тише полевой мыши.       — Увиливаешь? А может, никто не встречал его, потому что никакого мантикоры не существует?       Слова Аши прозвучали настолько уверенно, что старушка мгновенно вцепилась ей в руку, преисполненная надежды.       — А как же ты объяснишь пропажу людей? — взвизгнули из толпы. — В нынешнюю луну, скажем, довольно крестьян поубавилось.       — Всяко полно дурней, забредающих в неприятности, — вновь начала злиться Аша, ибо толпа загремела плаксивым шепотом. — Сами же упомянули об этом!       — Но…       — Но?! — Азур впервые видела такой всплеск раздражения у обычно миролюбивой Аши. — Прекратите пугать обеспокоенную женщину! Ваши б языки да на трапезу волкам!       — А в том лесу еще и волки обитают, — боязливо проблеяли где-то сзади; сонм новых вздохов впился цепкими иглами в самое сердце, и Аша почувствовала, как последние силы на вразумление тех, кто только и ищет круглогодично, на что уповать и чего бояться, ее покидают.       — Да помыслите сами, если вообще вам присуще мыслить! — взмолилась она. — Если встреча с чудовищем — это последнее, что лицезреет любая жизнь, кто смог описать столь подробно животное, убивающее в один рык? Какие же вы доверчивые! И даже если оно — о Великий, что я говорю! — существует — кто запрещает вам сторониться той самой пещеры и вообще обходить стороной дикий лес? Ваши страхи — пороки ваших голов и не более. Думайте, благородные, прежде чем глупо гневить небеса.       И люди мигом сплели паутиною шепот счастливее предыдущего.       — А мне видится, что слова Аши не лишены здравости, — вдруг вступился спокойный и мудрый Али — тот самый, кого девица, к нынешнему стыду своему, возненавидела. — Трудолюбивый твой сын, почтеннейшая Азур, пойдет на все, чтобы облегчить твою судьбу. А насколько мне помнится, в Запретном лесу, а вернее — в таинственной той пещере, где легенда оставила мантикору, растут очень редкие голубые грибы. Те, что в ночи ослепляют своим свечением.       «Пятнышки голубоватого света — отобранные добродетели, как же», — вспомнила Аша слова Сказителя, ухмыльнувшись, и тут же спросила: — И что это за грибы? От них, видимо, есть какая-то польза?       — О, польза немыслимая. Они исцеляют отравления любыми ядами — по меньшей мере, так говорят люди. И уж настолько они редки, что только один гриб можно купить на тайном базаре, упрятанном от закона, что держат чрезмерно даровитые хитрецы, за десять тысяч царьков.       Давно Аша успела огородиться от слов, которые принимала за бредни, — да только дрогнуло вдруг ее окаменевшее сердце. И за всю жизнь таких денег не заработаешь…       — На самом деле, — вступил в разговор мерный голос высокого человека, в котором, по странности и недоумению добрых селян, никто не угадывался, — цена этого гриба значительно выросла: хитрецы, наглецы или дельцы — называйте их, как хотите, пожалуй, — подняли цену до ста тысяч дариков.       Вновь подкосились ноги скорбящей матери — с хрустом пошла трещина по ослабевшему сердцу Аши. Сто тысяч дариков… Сто тысяч…       «О Милостивый и Всемогущий! — заныла в своей голове бедная маленькая торговка — искренняя подруга не Ахурамазде, но армии золотых царьков. — Да я бы на эти деньги могла нанять самого именитого лекаря во всей Персии; да что уж там — пятьдесят таких лекарей! А отыскать или сотворить с помощью этих денег лекарство, которое выгонит из юного тела недуг — возможно ли? А засыпать золотом до самых верхов подлого господина, чтобы заставить умолкнуть жажду бесчувственного обладания, — если вдруг существует где-нибудь ей конец? Не бедствовать, не заискивать и не знать таких слов? Можно ли?.. О Великий! Существует ли счастье не только там, в небесах, а еще и под ними?»       Хваткие думы эти, укрывшие Ашу от мира, так закружили ее в потоке, что не рассеялись странным ропотом славных селян, увитым, как змеями, тревожными опасениями; но клокочущий вдалеке стук копыт — не обладает таким ни одна вереница купеческих осликов — всполошил слух и выгнал думы лихой стрелой, а замелькавший настойчиво и упорно неровный строй на подходе к базару и вовсе опустошил девичью голову — так и замерло сердце в прыжке, прокушенное одной из змей.       Клокот приблизился, отгремел — и отдался закатному солнцу суровым эхом. Все как один — не опускающие горделивых голов наездники в золоченых туниках; телодвижения то ли из мрамора, то ли из плоти, сжатые с одинаковой силой древки длинных копий и вынужденно испепеляющие взгляды, отыскивающие недостойный помилования обман, говорили за них сполна.       «Коли настолько важны эти гости, — подумалось Аше вдруг, — то их появление здесь не к добру».       А тем временем строй нарушился, расступился, пуская вперед гнедую кобылу. Толпа славных селян медленно расползлась по углам улицы, не выдерживая угрожающего спокойствия человека, который вел ее под уздцы; а может быть, не скрывая почтенной трусливости перед тем, чья золотая туника была подвязана поясом не серебряным, как у других копейщиков, а пурпурным, — а уж это, решила Аша, куда вероятнее.       Но девица стояла на месте твердо, и вовсе не страх задержал ее. Ядовитая красота спешившейся наездницы искренне удивляла ее; в походке, закованной в сапоги, угадывалась гибкость богинь, в которых Аша изредка верила, но что еще любопытнее — и торговка не менее изумилась такой своей мысли, — в хватке руки, облаченной в перчатку и обхватившей златое копье, угадывалась не жажда битв, а любовь.       Остановившись напротив Аши, женщина вздернула подбородок. Эти большие глаза — не янтарные искорки маленькой девушки в платье, пропахшем душистым нааном. Эдакие расколют сердце врага и затопят его своей вязкою чернотой, не позволяя собраться вновь. Взор, пропитанный болью побед и невозможностью поражений, ожидаемо не предвещал добрых дел; так у кошки с голубкой в зубах вот-вот выскочат когти, если особенно наглый задумает отобрать.       Да и была это настоящая кошка.       — До меня дошел слух, — словно высекла женщина эту фразу из камня, — что толкуют тут без конца о Запретном лесе. А ты, как я вижу, одна из таких.       Аша вздрогнула словно от лютого холода — впрочем, тот голос никак не мог быть теплее снегов.       — Пусть так, — пожала она плечами как можно увереннее — и поклонилась, ведомая трепетом, — однако моей вины, госпожа, в рождении толков нет.       — Виновата ты или нет, а поддерживать подобные разговоры — дело нешуточное. Да и раз ты здесь самая смелая — попробуй меня убедить, что ты не из тех слабоумных, которые помышляют о поисках голубых грибов.       — Ты прости меня, госпожа, — поклонилась еще раз Аша, — но это не твое дело. Я могу помышлять свободно и бывать там, где хочу.       За пеленой легких слез она едва ли приметила: крепкая лапа чернявой кошки сильнее сжала древко золотого копья.       — А вот это уже неправда, — усмехнулась сурово копейщица. — Только лишенный способности думать здраво положит все силы на то, чтобы погибнуть в диком лесу во имя горстки монет.       — Горсткой монет, госпожа, ты называешь сто тысяч дариков? — бросила Аша не думая, не поверив в услышанное. — Может быть, для тебя это так, но для меня эта «горстка» способна спасти целую жизнь!       — Какой вздор! — протестующе вырвался крик гордой орлицы, готовой напасть. — Я вдоволь наслушалась рассуждений глупцов! Какой прок в том, чтобы спасать чью-то жизнь, отдавая при этом свою? И какой прок в том, чтобы лелеять, возможно, единственный шанс, не обещающий в этом успех? Царь, как никто другой, понимает значение и ценность жизни; вот почему дикий лес назван Запретным, и вот почему там строго-настрого запрещено появляться.       — Я прошу тебя, госпожа: немедленно прекрати. — И сама себе не могла дать ответ Аша на то, что позволило ей быть столь запальчивой; да только вновь ее руки дрожали, а давние раны теряли кровь. — Ты ничего, ничего не поймешь и никогда не узнаешь в сердце своем того, из-за чего я ослушаюсь даже царя!       Недремлющая толпа разразилась новыми вздохами — вслед за вспыхнувшим пламенем в цепких глазах черной кошки. Резкий выпад, полный намерения наказать, сдвинул Ашу, отпрыгнувшую назад — опрокинулся позабытый кувшин, окропляя песок белесыми ручейками; совсем рядом землю проткнуло златое копье, ведомое гневом праведности.       И теперь-то толпа замерла, словно и не создавал Всемогущий ни звука, ибо помнила каждый миг: непокорных не любят гордые, горделивые и рьяно охраняющие закон.       — За одну только подобную мысль, маленькая торговка, — разразилась огнем верная гневу женщина, — при власти смененного государя ты непременно скоро лишилась бы головы. Царь Дариус же правосуден и справедлив, его сердце полно понимания и щедрой любви к своему народу. А моя воля да будет тебе известна: падкие на ослушание неизбежно — обитатели грязных темниц, куда я лично тебя отведу, если узнаю, что ты расхаживала по Запретному лесу!       И копейщица, живо взмахнув рукой, представила Аше невесть откуда взявшееся кольцо; девица не сразу помыслила, что рассматривает печать.       Разумеется, она понимала значимость важных гостей… Но было ей невдомек, что у женщины перед ней копье по природе своей самое острое из существующих в Персии копий.       Ибо женщина эта — хазарапатиш.