Шесть дорог к тебе

Утро было серым. Безликим. Небо затянуло плотной, ватной пеленой облаков, и мир за окном, казалось, потерял все свои краски, превратившись в старую, выцветшую фотографию. Тишина в доме была оглушительной. Она давила, звенела в ушах, напоминая о пустоте не в доме, а в её собственной душе. Николь сидела на кухне с чашкой остывшего кофе, которую держала в руках уже битый час, и смотрела в одну точку. Её мысли были похожи на спутанный клубок из шести разных ниток, каждая из которых вела к своему собственному лабиринту чувств, воспоминаний и пугающих возможностей. Санс, Папайрус, Фэлл, Эджи, Блу… и он. Кэррот. Её эксперимент, её отчаянная попытка внести в этот хаос хоть какую-то логику, казался ей то гениальным планом, то актом чистого безумия. Вчера вечером, собрав в кулак всю свою волю, она отправила короткое, почти деловое сообщение тому, кто был полной противоположностью всем остальным. Тому, кто был не огнём или водой, а эфиром. Не ударом, а шёпотом. «Ты наверняка уже в курсе всех событий. Так что давай без прелюдий… Проведём вместе неделю?» Ответа не было. И эта тишина была такой… не похожей на него. Кэррот никогда не молчал. Он играл, провоцировал, философствовал. Но он не молчал. И от этого его молчания становилось только тревожнее. Николь вздохнула, сделала глоток ледяного кофе и поморщилась. Нужно было что-то делать. Хотя бы вынести мусор. Она натянула старые кеды, подхватила пакет и вышла на крыльцо, щурясь от серого, безжизненного света. И увидела его. Он лежал прямо на её коврике с надписью «Добро пожаловать». Маленький, белоснежный конверт из плотной, дорогой бумаги. Без подписи. Без адреса. Просто идеально белый прямоугольник на фоне её старого коврика. Сердце сделало глухой, тревожный кульбит. Ника оставила мусорный пакет у двери и осторожно, словно боясь, что он сейчас исчезнет, подняла конверт. Он был тяжёлым, плотным. Она вскрыла его, и её пальцы коснулись гладкой, прохладной поверхности карты. Это была карта таро. Она вытащила её и замерла. На неё смотрел «Шут». Молодой юноша в ярких, пёстрых одеждах, с узелком на палке, стоял на самом краю пропасти, беззаботно глядя в небо, не замечая ни бездны у своих ног, ни маленькой собачки, пытающейся его предупредить. Символ начала пути. Спонтанности. Безумия. И риска. Николь перевернула карту. На обратной, матовой стороне, каллиграфическим, идеально ровным почерком, было выведено всего одно предложение: «Там, где мёртвые слова ждут своего воскрешения, а тишина хранит тысячи чужих историй, ищи ту, что о звёздах. В ней — твой следующий шаг». Она перечитала загадку раз, другой. И улыбнулась. Устало, но искренне. Вся её утренняя меланхолия, вся её тревога — всё это испарилось, уступая место другому, давно забытому чувству. Азарту. «Конечно, — с тёплой иронией подумала она. — Конечно, он не мог просто ответить “да”. Это было бы слишком просто. Слишком скучно. Ему нужна игра. Ему всегда нужна игра». Она стояла на своём крыльце, в старых кедах, с мусорным пакетом у ног, и чувствовала, как внутри неё что-то просыпается. Он не просто принял её вызов. Он бросил свой. Он не собирался подстраиваться под её эксперимент. Он втягивал её в свой собственный. «Там, где мёртвые слова ждут своего воскрешения…» — старый, букинистический магазин на углу Черч-стрит. Она была там с ним однажды. Он провёл там три часа, перебирая пыльные тома, и говорил, что книги — это не мёртвые тексты, а просто уснувшие души, которые ждут, когда их разбудит правильный читатель. «…а тишина хранит тысячи чужих историй…» — это он тоже говорил. Что в тишине книжного магазина больше историй, чем в самом громком крике. «…ищи ту, что о звёздах». — она знала, какую. Старый, потрёпанный сборник научной фантастики Рэя Брэдбери. Она тогда ещё посмеялась, что он, такой циник, читает такие наивные, романтические вещи. А он, с абсолютно серьёзным лицом, ответил, что только в космосе есть настоящая, честная тишина. Николь посмотрела на карту в своей руке. На этого беззаботного Шута, стоящего на краю пропасти. И почувствовала странное, пьянящее родство с ним. Она тоже сейчас стояла на краю. На краю чего-то нового, неизведанного и, возможно, очень опасного. Кэррот не предлагал ей ни покоя, ни безопасности. Он предлагал ей прыгнуть. Прыгнуть вместе с ним в эту бездну, не зная, что ждёт внизу — твёрдая земля или бесконечный полёт. Она засунула карту в карман джинсов, оставила мусорный пакет у двери (к чёрту его!) и, не заходя в дом, пошла. Прямо так. В старых кедах и домашней футболке. Игра началась. И она, к своему собственному удивлению, была готова играть по его правилам. Ника шла по серым, насупившимся улицам, и город, казалось, затаил дыхание в ожидании дождя. Воздух был влажным и плотным, пах мокрым асфальтом и остывшим кофе из уличных кофеен. Люди спешили, кутаясь в воротники плащей, их лица были озабоченными, погружёнными в свои собственные, маленькие, будничные войны. А Николь шла, не замечая ничего вокруг. Весь её мир сузился до маленькой, гладкой карточки в кармане джинсов и до загадки, которая тихим, насмешливым голосом Кэррота звучала у неё в голове. «Он играет, — думала она, и на её губах против воли появилась лёгкая улыбка. — Конечно же, он играет. Весь мир для него — одна большая шахматная доска, а мы все — просто фигуры. И сейчас он сделал свой ход. И ждёт моего». Было в этом что-то раздражающее. Эта его манера не говорить прямо, эта его вечная отстранённость, словно он наблюдает за всеми с высоты своего собственного, недосягаемого Олимпа. Он не просто предложил провести с ней неделю. Он создал для неё квест. Испытание. Он проверял её. На сообразительность. На интуицию. На то, готова ли она принять его правила, его странный, вывернутый наизнанку мир. Но, к своему собственному удивлению, Ника не чувствовала злости. Она чувствовала азарт. После недель, наполненных тяжёлыми, надрывными эмоциями, после разговоров о шрамах, о боли, о прошлом, эта игра казалась… глотком свежего воздуха. Это было что-то новое. Что-то, что обращалось не к её ранам, а к её уму. И это было неожиданно приятно. Она свернула на Черч-стрит. Вот и он. Старый, букинистический магазин «Забытые страницы». Его витрина была завалена горами пожелтевших книг, а вывеска, вырезанная из потемневшего от времени дерева, давно накренилась набок. Над дверью висел маленький, потускневший колокольчик. Николь толкнула тяжёлую дубовую дверь, и колокольчик издал тихий, мелодичный звон, словно приветствуя её в другом времени. Она шагнула внутрь, и её тут же окутал священный, ни с чем не сравнимый запах. Запах старой бумаги, пыли, высохшего клея и кожи. Здесь было тихо. Так тихо, что было слышно, как шуршат за стеллажами книжные мыши — или, может, это был просто скрип старого дерева. Бесконечные, до самого потолка, полки уходили вглубь магазина, создавая тёмный, таинственный лабиринт. За конторкой, под светом зелёной лампы, сидел седой, похожий на старого гнома, старик-хозяин. Он поднял на неё глаза поверх очков, кивнул и снова уткнулся в свою книгу, не желая нарушать покой своего царства. Ника медленно пошла вдоль стеллажей, проводя кончиками пальцев по твёрдым, шершавым корешкам. Она чувствовала себя Алисой, попавшей в кроличью нору. Каждая книга здесь была дверью в другой мир, и за каждой из них могла скрываться её подсказка. Она нашла отдел научной фантастики в самом дальнем, самом тёмном углу. Здесь пахло особенно густо, а на полках царил хаос, который мог бы свести с ума любого перфекциониста, но который, она знала, был так близок сердцу Кэррота. Она начала искать. Её пальцы скользили по фамилиям: Кларк, Шекли, Стругацкие… Она не торопилась. Ника наслаждалась процессом. Этой тишиной. Этой игрой. И вот, наконец, нашла. Это была не одна книга. Это был старый, потрёпанный четырёхтомник Рэя Брэдбери. Издание семидесятых годов, с наивными, немного смешными иллюстрациями на обложках — ракеты, похожие на огурцы, инопланетяне в серебряных скафандрах. Она вытащила первый том. «Марсианские хроники». Не то. Второй. «451 градус по Фаренгейту». Тоже не то. Третий. «Вино из одуванчиков». Она улыбнулась. Это было так похоже на Кэррота — прятать ключ к своей тёмной, сложной душе в самой светлой и летней из книг. Но и здесь было пусто. И, наконец, четвёртый том. Сборник рассказов. На обложке — одинокий астронавт, стоящий на красном песке под огромным, зелёным солнцем. Она открыла его. И нашла. Это была не записка. Это было гораздо тоньше. На странице сто тридцать семь, где так удобно притаилась маленькая серая закладка, в рассказе под названием «Калейдоскоп», несколько строчек были подчёркнуты тонким, едва заметным карандашом. «…мы летим. Просто падаем. Но знаешь, что самое смешное? Пока ты падаешь, ты можешь притвориться, что летишь. Вся жизнь — это всего лишь один долгий миг падения, и только от нас зависит, наполним ли мы его ужасом или красотой…» А на полях, рядом с этим абзацем, его идеально ровным, каллиграфическим почерком, было выведено несколько слов и цифр. «Центральный вокзал. Ячейка 314. Код — номер этой страницы». Николь замерла, стоя в пыльной тишине книжного магазина. Её пальцы лежали на подчёркнутых строчках. Она чувствовала лёгкую дрожь. Кэррот говорил с ней. Говорил о падении, о полёте, о красоте. Он впустил её в свою философию, поделился с ней своим мироощущением. Этот квест был не просто набором загадок. Это был диалог. Она закрыла книгу, чувствуя, как сильно бьётся её сердце. На её губах играла лёгкая, азартная улыбка. Игра становилась всё интереснее. Она не знала, что ждёт её в той ячейке на вокзале. Но она знала одно. Она больше не падала. Она летела. Ника подошла к прилавку, за которым всё так же дремал старик-хозяин. Положила перед ним старый том. — Я возьму эту, — тихо сказала она. Старик, нехотя оторвавшись от своей книги, посмотрел на неё поверх очков, потом на потрёпанную обложку. В его выцветших, как старые чернила, глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на одобрение. Он молча взял книгу, назвал смехотворно низкую цену. Николь протянула ему деньги. Казалось, она только что заплатила не за книгу, а за право продолжить игру. Выйдя из магазина, она снова оказалась в сером, безразличном дне. Но теперь он не казался ей унылым. Он казался полным тайн. Полным возможностей. Небо, всё это время хмурившееся, наконец решилось и начало плакать. Мелкий, холодный дождь забарабанил по навесам магазинов, по крышам машин, заставляя прохожих ускорить шаг, раскрыть зонты. Но Николь даже не заметила его. Она шла, прижимая к груди свой новый-старый том, как щит, и чувствовала, как капли дождя оседают на её волосах, на щеках, но ей не было холодно. Внутри неё горел тихий, азартный огонь. Центральный вокзал. Это место было похоже на гигантское, гудящее сердце города. Огромное, величественное здание из серого камня, с высокими, сводчатыми потолками, терявшимися где-то в полумраке. Воздух здесь был другим: живым, наэлектризованным тысячами человеческих судеб. Пахло горячим металлом тормозных колодок, вокзальной выпечкой и чем-то неуловимым — запахом расставаний и встреч, запахом надежды и горечи. Бездушный, металлический голос диктора под потолком бесстрастно объявлял о прибытии и отправлении поездов, превращая чужие драмы в строчки расписания. Сотни, тысячи людей текли нескончаемым потоком, сталкиваясь, извиняясь, спеша. Кто-то бежал, волоча за собой тяжёлый чемодан. Кто-то стоял, вглядываясь в толпу в поисках знакомого лица. Кто-то сидел на скамейке, отрешённо глядя в пустоту. Николь погрузилась в этот поток, и он подхватил её, понёс. Она шла, и её взгляд психолога выхватывал из толпы маленькие, короткие истории. Вот молодая пара прощается у вагона — он что-то горячо ей шепчет, она плачет, не вытирая слёз. Вот пожилая женщина с букетом цветов, её лицо озарено такой счастливой, такой светлой улыбкой, что, кажется, вокруг неё становится теплее. Вот маленький мальчик, прижавшийся лицом к стеклу и с восторгом смотрящий на огромный, шипящий, как змей, локомотив. «Он привёл меня сюда не случайно, — думала она, лавируя в толпе. — Книжный магазин — это тишина, мир мёртвых историй. А вокзал — это шум, мир историй живых, которые происходят прямо сейчас. Он показывает мне две стороны одной медали. Возможно, он спрашивает: где я? В тишине или в шуме? В прошлом или в настоящем?». Эта игра была сложнее, чем казалась. Это был сеанс психоанализа, который Кэррот проводил для неё дистанционно. И от этой мысли по спине пробежал холодок — смесь страха и восхищения. Николь нашла камеры хранения в длинном, гулком, тускло освещённом коридоре, который, казалось, вёл в самое подземелье этого огромного здания. Ряды серых, металлических ячеек смотрели на неё, как безглазые истуканы. Она нашла нужный номер. 314. Николь остановилась перед ним. Её сердце гулко стучало в унисон с далёким, мерным перестуком колёс проходящего поезда. Она посмотрела на кодовый замок. Код — номер страницы. 137. Её пальцы чуть дрожали, когда она выставляла цифры. Один. Три. Семь. Она дёрнула за ручку. Раздался сухой, громкий щелчок. Замок открылся. Николь сделала глубокий вдох и медленно потянула на себя тяжёлую дверцу. Она поддалась с тихим, металлическим стоном, словно жалуясь, что её потревожили впервые за долгое время. Николь заглянула внутрь, и на секунду её охватило лёгкое разочарование. Ячейка не была пуста, но и сокровищ в ней не было. На холодной металлической полке, в идеальном, почти геометрическом порядке, лежало всего три предмета. Первым был камень. Обычный, речной голыш, идеально гладкий, отполированный водой до тёмно-серого, почти чёрного блеска. Он был тяжёлым и холодным. Вторым — дешёвая, одноразовая зажигалка ярко-красного цвета. Простая, пластиковая, почти невесомая. И третьим — старый, потёртый компас. Стрелка, вместо того чтобы метаться в поисках севера, застыла намертво, указывая на запад. И, конечно же, ещё один белоснежный конверт. Николь достала его, и её пальцы, уже знакомые с этой плотной, дорогой бумагой, вскрыли его. Внутри был не сложный ребус. А всего одна, написанная всё тем же каллиграфическим почерком, строчка: «Когда камень захочет утонуть, а огонь — коснуться неба, иди туда, куда указывает сломанный компас, пока не увидишь здание, где умерли слова. Я буду на самом верху, ближе к звёздам, чем к земле». Она перечитала записку, потом снова посмотрела на три предмета, лежавшие в ячейке. Камень, огонь и сломанный путь на закат. Это была поэзия. Его странная, холодная, но пронзительная поэзия. «Здание, где умерли слова», — она знала, что это. Старая, заброшенная типография в промзоне, у самой реки. Ника видела её сотни раз из окна автобуса. Огромный бетонный монстр с выбитыми окнами, похожими на пустые глазницы. Место, где когда-то рождались миллионы слов, а теперь царила только тишина и разруха. Она не стала забирать предметы. Оставила их лежать в ячейке, как в маленьком святилище этой странной игры. Закрыла дверцу, провернула замок, стирая код. Пусть эти символы останутся здесь, в этом гудящем сердце города. А ей нужно было дальше. На запад. Николь вышла из вокзала и поймала такси. Поездка от шумного, полного жизни центра до мёртвой, застывшей во времени промзоны была похожа на путешествие в другой мир. Яркие витрины сменялись серыми, унылыми заборами. Смех и гомон голосов — гулким эхом проезжающих мимо грузовиков. Город медленно умирал, и здесь, на его окраине, стояли лишь памятники его былому величию. «Он — режиссёр, а я — единственная актриса в его странном спектакле. Он расставил декорации, написал диалоги в виде загадок. И наблюдает. Интересно, ему весело?». Ника не злилась. Она чувствовала странную, почти весёлую усталость. Он вёл её за собой по ниточке, и она, к своему собственному удивлению, не сопротивлялась. Потому что понимала — он доверяет ей. Доверяет её уму, её интуиции. Он был уверен, что она разгадает все его ребусы. И эта его молчаливая вера в неё была пьянящей. Ника вспомнила слова из книги: «Падая, ты можешь притвориться, что летишь». Она падала. Падала всё глубже в его игру, в его мир, в его безумие. Такси остановилось у покосившегося забора из сетки-рабицы. Дальше дороги не было. — Приехали, — равнодушно бросил водитель. Николь вышла. Дождь почти прекратился, оставив после себя лишь влажный, пахнущий ржавчиной воздух. Перед ней возвышалось оно. Здание типографии. Огромный, бетонный скелет, почерневший от времени и дождей. Он молчаливо и грозно смотрел на неё своими пустыми, выбитыми окнами. Ника нашла пролом в заборе и шагнула на его территорию. Под ногами хрустело битое стекло и какой-то мусор. Она подошла к главному входу, где вместо дверей зиял тёмный, неприветливый провал. Оттуда тянуло сыростью и забвением. Она вошла внутрь. И оказалась в огромном, гулком цеху. Сквозь дыры в крыше пробивались тусклые, серые лучи света, выхватывая из полумрака останки печатных станков, похожие на скелеты доисторических животных. Тишина здесь была почти материальной. Её нарушал лишь звук капающей с потолка воды. Кап. Кап. Кап. Словно старое, умирающее здание отсчитывало свои последние секунды. Николь нашла лестницу в дальнем конце цеха. Тёмную, бетонную, без перил. Она начала подниматься. Этаж за этажом. Мимо пустых комнат, где когда-то сидели редакторы и корректоры. Мимо стен, на которых ещё можно было разглядеть выцветшие, полустёртые плакаты. С каждым шагом она поднималась всё выше, оставляя внизу мир мёртвых слов и приближаясь к небу. Наконец, она увидела перед собой тяжёлую, металлическую дверь, ведущую на крышу. Она была приоткрыта. Николь, с замиранием сердца, толкнула её. И вышла из сумрака на свободу. Крыша была огромной, плоской, покрытой старым, потрескавшимся рубероидом. Ветер здесь, наверху, был сильным, он тут же растрепал её волосы, забрался под тонкую ткань футболки. Но вид, который открылся перед ней, заставил её забыть и о ветре, и о холоде. Солнце, весь день прятавшееся за тучами, на прощание решило устроить представление. Оно опускалось за горизонт, и его последние лучи пробивались сквозь рваные края облаков, окрашивая небо в невероятные, драматические цвета — от нежно-розового до багрово-фиолетового. А внизу, под ними, раскинулся город. Отсюда, с этой высоты, он казался не таким уж и серым. Он начинал зажигать свои первые, вечерние огни, превращаясь в мерцающее, живое созвездие. И он был здесь. Кэррот сидел на самом краю крыши, свесив ноги в пустоту. Он был абсолютно спокоен. Он не смотрел на неё. Он смотрел на закат. Николь медленно, стараясь не шуметь, подошла и остановилась в нескольких шагах от него. — Заблудилась, сахарок? — его голос был тихим, почти ленивым, но она знала, что он слышал каждый её шаг. — Или падение оказалось не таким уж страшным? Он обернулся. Его лицо в лучах заката казалось выточенным из камня. В глазах, отражавших пылающее небо, не было ни насмешки, ни игры. Только спокойное, глубокое, почти гипнотическое внимание. В одной руке он держал ту самую карту «Шут». А другой лениво подбрасывал в воздух два маленьких, остро заточенных дротика для дартс. Он встал, отряхивая джинсы, и кивнул на старую вентиляционную будку, на которой висела пришпиленная ножом карта их области. — Ну что ж, — сказал он, и в его голосе снова появились знакомые, игривые нотки. — Прелюдия окончена. Пора начинать. Он подошёл к ней совсем близко, и она почувствовала его запах — табак и что-то ещё, неуловимо-холодное, как звёздный свет. — Правила простые, — он протянул ей один из дротиков. — Семь дней. Семь случайных приключений. Никаких планов. Никаких ожиданий. Только дорога. Каждый вечер мы будем решать, куда нас занесёт завтра. Сегодня — твой ход. Николь посмотрела на дротик в своей руке, на его острое, хищно поблёскивающее в лучах заката, острие. Посмотрела на карту. На его лицо. На его глаза, в которых плясали весёлые, безумные огоньки. Она сделала глубокий вдох. И улыбнулась. Падение действительно было похоже на полёт. — И тебе привет, негодник, — эти слова лишь вызвали на лице Кэррота усмешку. Лёгкую и спокойную. Кажется, он уже давно продышал тот самый вечер в форте. И ту самую последнюю вылазку к ней в окно. — Обязательно было так меня путать? — А я разве запутал? — он пожал плечами, как ни в чём не бывало. — Ты пришла, а значит, я и не запутал. И тут не с чем спорить. Она действительно пришла. И не заблудилась по дороге. Кэррот говорил теми фразами, которые понимали только они вдвоём, и это так будоражило, что от осознания у Ники перехватывало дыхание. Она снова бросила взгляд на дротик, так и не удосужив его ответом, и уже сделала шаг навстречу к той самой карте, как вдруг Кэррот её остановил. Положил руку на плечо и вдруг… резко развернул к себе лицом. Карие глаза встретились с его янтарными. Резко стало душно, несмотря на свежий воздух после дождя. Но Кэрр даже не обратил на это внимания. Он просто… Смотрел. Внимательно, дотошно. Словно не видел её целую вечность, а теперь вдруг встретил совершенно случайно на улице и не может в это поверить. По его лицу вообще невозможно понять, о чем он думает или что хочет сказать этим действием. Но Ника на всякий случай затаила дыхание, уже готовая отпрянуть, если он снова попытается её поцеловать. Это было бы в его стиле, но слишком нечестно… — Хорошо, сахарок, кажется, я насмотрелся, — наконец, сказал Кэррот, выпуская её плечи. Николь посмотрела на него с немым вопросом. — Просто хотел лишний раз убедиться, что действительно испытываю то, что испытываю, — пожал плечами он, выдавая эту фразу как что-то обыденное. Эти слова были нелепыми, высокомерными и в то же время до ужаса уязвимыми. Николь смотрела на него, и её первоначальный испуг сменился чем-то другим. Раздражением, смешанным с восхищением. «Он что, робот? — пронеслось в её голове. — Проводит внутреннюю диагностику? “Проверка системы чувств. Статус: активно. Ошибок не обнаружено”. Господи, он невыносим». Но она видела и то, что скрывалось за этой фразой. Он не играл. Вернее, играл, но в этот раз — с самим собой, в открытую. Он, вечный наблюдатель, впервые признал, что тоже стал участником. Что он больше не просто смотрит со стороны. Он чувствует. И это его так шокировало, что ему понадобилось провести «контрольный замер». Она не могла позволить ему так легко уйти от ответа. Она усмехнулась, скрестив руки на груди. — И к какому же выводу пришёл ваш научный симпозиум, профессор? Диагноз окончательный или требуется дополнительное обследование? Кэррот расхохотался. Тихо, хрипло, от души. — Пока в процессе сбора данных, сахарок, — он подмигнул ей, и его лицо снова стало маской беззаботного шутника. — Неделя только началась. Посмотрим на динамику. А теперь… — он широким, театральным жестом указал на карту, — твой ход. Судьба нашего завтрашнего дня — в твоих руках. Не подведи. Он отошёл, давая ей пространство, и прислонился к старой кирпичной трубе, закуривая очередную сигарету. Он снова стал наблюдателем. Николь подошла к карте. Она была старой, пожелтевшей по краям, испещрённой какими-то пометками, сделанными его рукой. Одни города были обведены в кружок, другие — перечёркнуты. Рядом с некоторыми стояли странные символы или короткие фразы: «здесь поют сирены», «слишком громко», «идеальная пустота». Это была не просто карта. Это был его личный атлас мира, его дневник. Она в очередной раз посмотрела на дротик в своей руке. Маленький, хищный, с красным оперением. Он был тяжёлым. Тяжелее, чем просто кусок металла. В нём была ответственность за их следующий день. За их первое настоящее приключение. «Падая, ты можешь притвориться, что летишь», — снова всплыли в памяти слова из книги. Николь замахнулась. На секунду она замерла, пытаясь прицелиться в какой-нибудь крупный город, в что-то знакомое и безопасное. Но потом усмехнулась своим же мыслям. Безопасность? Это не про него. И, кажется, на этой неделе — не про неё. Она зажмурилась. И бросила. Раздался глухой, сытый звук — тхумп! — с которым дротик вонзился в старую карту. Николь открыла глаза. Она подошла ближе. Они оба подошли, Кэррот — неслышно, как тень, возникнув у неё за плечом. Дротик торчал далеко от крупных городов. Далеко от всех его пометок. Он вонзился в зелёное, почти пустое пятно лесного массива, рядом с которым было лишь одно, крошечное, напечатанное почти стёршимися от времени буквами, название. «Чёрные ключи». Она никогда не слышала о таком месте. Кэррот молчал. Он смотрел на дротик, и на его лице было такое неподдельное, почти детское любопытство, что Николь поняла — он и сам не знает, что их там ждёт. И от этого становилось ещё интереснее. — Что ж, — наконец сказал он, вытаскивая дротик из карты. — Судьба сделала свой выбор. Чёрные ключи. Звучит многообещающе. Он повернулся к ней, и его глаза в сгущающихся сумерках казались почти чёрными. — Значит, завтра в девять утра я за тобой зайду. Не бери ничего лишнего. Зубная щётка, удобная обувь и сменная пара белья. Всё остальное — импровизация, — он замолчал, а потом добавил, и в его голосе прозвучала сталь: — И никаких вопросов. Никаких «куда мы едем?», «что мы будем делать?». Ты просто садишься в машину. Ты же хотела лететь, сахарок? Вот и полетим. Он развернулся, чтобы уйти. — Эй! — окликнула его Николь. — А ты меня домой не отвезёшь? Кэррот обернулся, уже стоя у выхода с крыши. Он усмехнулся. — Дорогу домой найдёшь. Это часть игры. «Тем более, что я итак не отпущу тебя ходить одной… — пронеслась в голове шальная мысль. — Думаешь, что ходила сегодня по городу в гордом одиночестве? Сахарок, я не настолько безответственный…». И он исчез, оставив её одну на этой огромной, продуваемой ветрами крыше, наедине с закатом и огнями просыпающегося города. Николь стояла, чувствуя, как ветер холодит её разгорячённые щёки. Она посмотрела вниз, на город, который больше не казался ей просто набором улиц и домов. Теперь это была карта. Карта, полная неизведанных территорий и случайных маршрутов. Она была уставшей, немного замёрзшей, сбитой с толку. Но она была живой. Так остро, так пронзительно живой, как не чувствовала себя уже очень, очень давно. Она сунула руку в карман и нащупала прохладную, гладкую поверхность карты «Шут». Неделя только началась. И это было чертовски увлекательно. *** Ночь после начала игры была беспокойной. Николь долго не могла уснуть, прокручивая в голове события дня: загадки, погоня, его странный, изучающий взгляд на крыше и, наконец, дротик, вонзившийся в никому не известное пятно на карте. «Чёрные ключи». Даже название звучало, как строчка из готического романа. Она засыпала с чувством тревожного восторга, словно ребёнок в ночь перед Рождеством, который не знает, что найдёт под ёлкой — подарок мечты или уголёк. Он был точен, как швейцарские часы. Ровно в девять утра у её дома раздался нетерпеливый, короткий гудок. Не стук в дверь, не звонок. Гудок. Словно он был не очередным претендентом на её сердце, а водителем такси, у которого нет времени на сантименты. Николь выглянула в окно. И улыбнулась. Это не был один из автомобилей братьев. У её калитки стоял он. Старый, потрёпанный, вишнёво-красный кабриолет, который, казалось, сошёл с экрана какого-то фильма про бунтарей пятидесятых. Хром на бампере потускнел, в одном месте виднелась вмятина, а откидная крыша из бежевой ткани выглядела так, будто пережила не один сезон дождей. Но в этой его потрёпанности было невероятное обаяние. Это была машина с историей. Машина для приключений. Кэррот сидел за рулём, откинувшись на сиденье. На нём были тёмные очки-авиаторы, скрывавшие его янтарные глаза, простая белая футболка и старая джинсовая куртка. Он не смотрел на её дом. Он смотрел на дорогу, лениво постукивая пальцами по рулю в такт какой-то старой рок-балладе, доносившейся из динамиков. Он был воплощением беззаботности. «Врёт, — с тёплой усмешкой подумала Николь, накидывая на плечи рюкзачок, в котором, как он и велел, лежали только зубная щётка, сменное бельё и та самая книга Брэдбери. — Он только делает вид, что ему всё равно. А сам, небось, сидит здесь с половины девятого и боится опоздать». Она вышла на крыльцо. Он, услышав скрип двери, повернул голову, и на его губах появилась ленивая усмешка. — Принцесса соизволила спуститься из своей башни? — его голос, усиленный утренней хрипотцой, был похож на шуршание гравия. — Дорога не ждёт, сахарок. У нас впереди шесть часов чистого, незамутнённого ничто. Она села на пассажирское сиденье. Оно было из красной кожи, тёплой от утреннего солнца. В салоне пахло старой кожей, пылью и им — табаком и озоном. Это был его запах. Запах свободы. — Шесть часов? — она удивлённо приподняла бровь. — Ты уверен, что эта развалюха доедет? — Не сомневайся в моей леди, — он похлопал по приборной панели. — У неё, может, и артрит, но сердце — пламенный мотор. К тому же, — он снял очки и посмотрел на неё, и в его глазах плясали смешинки, — разве не в этом вся суть? Самое интересное всегда случается, когда всё идёт не по плану. Он нажал на газ, и старый кабриолет, протестующе взревев, тронулся с места. Они выехали на шоссе, и утренний ветер тут же ворвался в салон, растрепав её волосы, заставив её смеяться. Она откинула голову назад и подставила лицо ветру и солнцу. Кэррот украдкой посмотрел на неё. На то, как она, прикрыв глаза, улыбается. На то, как ветер играет её тёмными прядями. «Ты даже не представляешь, как долго я ждал этого, — подумал он, и его сердце, обычно спокойное и ровное, сделало едва заметный, тихий кульбит. — Ждал, чтобы увидеть тебя вот такой. Не анализирующей. Не защищающейся. Просто… живой». Он вспомнил вчерашний вечер. Как он, оставив её у промзоны, не уехал. Он припарковал машину в тёмном переулке и ждал. Ждал, пока её маленькая, упрямая фигурка не появится на освещённой улице. Он проводил её взглядом до самого дома. И только когда в её окне зажёгся свет, он с тихим выдохом пошёл домой сам. Он любил эту игру. Любил создавать для неё иллюзию риска, зная, что на самом деле он — её невидимая страховочная сетка. Он бросал её в пропасть, но всегда был готов поймать. И то, что она, не зная этого, всё равно прыгала, восхищало его до глубины души. Они ехали. Город остался позади, уступив место бесконечным полям, перелескам и маленьким, сонным городкам, которые они пролетали, не сбавляя скорости. Из старых динамиков хрипел Дэвид Боуи. — Как думаешь, — вдруг спросил Кэррот, перекрикивая музыку и ветер, — если бы у тебя была возможность прожить одну и ту же дорогу тысячу раз, стала бы она тебе ненавистна? Николь на секунду задумалась. — Смотря какая дорога. И смотря, меняется ли что-то за окном. — Ничего не меняется, — он усмехнулся. — Тот же асфальт, те же деревья, то же солнце. Каждый день. — Тогда да. Наверное, я бы сошла с ума. А ты? — А я бы каждый раз искал новые трещины на асфальте, — сказал он. — Пытался бы запомнить узор коры на каждом дереве. Считал бы птиц. Я бы превратил рутину в исследование. Потому что скука — это не свойство мира, сахарок. Это свойство нашего взгляда на него. Ника посмотрела на Кэррота, на его спокойный профиль, на то, как ветер треплет его волосы, и поняла, что он только что описал всю свою жизненную философию. Он не жил. Он исследовал. И сейчас он втянул её в своё главное, самое увлекательное исследование. В исследование самих себя. Они ехали уже больше часа. Пейзаж за окном медленно, но неотвратимо менялся. Высотки и плотная застройка уступили место опрятным пригородным домикам с идеально подстриженными газонами, а те, в свою очередь, растаяли, уступая дорогу бескрайним, по-осеннему золотистым полям и тёмным, молчаливым лесам. Дорога лентой вилась впереди, и казалось, что у неё нет ни начала, ни конца. Первоначальный восторг у Николь сменился тихим, умиротворённым созерцанием. Она сняла кеды и, подобрав ноги, устроилась в старом кожаном кресле, которое, казалось, приняло форму её тела. Ветер больше не был яростным, он стал ласковым, он гладил её по лицу, играл с её волосами, и в его прикосновении было что-то успокаивающее. Кэррот вёл машину одной рукой, лениво положив локоть на раскалённую от солнца дверцу. Он давно снял джинсовую куртку, оставшись в простой белой футболке, и Николь с удивлением отметила, что он не такой худой, как казался. Под тонкой тканью угадывались сильные, жилистые мышцы. Он был похож на затаившуюся пантеру — внешне расслабленный, но готовый к прыжку в любую секунду. Они почти не говорили, и эта тишина была на удивление комфортной. Музыка из старых динамиков — какой-то блюз-рок с надрывным вокалом и гитарными риффами — создавала идеальный фон. Она была саундтреком к их побегу. В какой-то момент музыка захрипела, утонула в шипении помех и замолчала. — Чёртова колымага, — беззлобно пробормотал Кэррот, не отрывая взгляда от дороги. — Вечно у неё несварение. Он протянул правую руку к старому, аналоговому приёмнику и принялся крутить ручку настройки, пытаясь поймать волну. Шипение сменялось обрывками новостей, потом — какой-то слащавой попсой, потом — снова шипением. — Бесполезно, — констатировал он. — Руки у меня для этого слишком грубые. Сахарок, — он бросил на неё быстрый взгляд из-под тёмных очков, — будь добра, покрути ты. У тебя пальцы тоньше. Наверняка получится лучше. Николь подалась вперёд, протягивая руку к приёмнику. В тесном пространстве кабриолета это простое движение превратилось в акт почти акробатической близости. Её плечо почти коснулось его. Она взялась за маленькую, скользкую ручку настройки, и в этот момент его рука, которая всё ещё лежала на панели, «случайно» накрыла её. Его пальцы были длинными и прохладными от ветра. Он не сжал её руку, не задержал. Он просто коснулся её тыльной стороны, и это прикосновение было таким лёгким, таким мимолётным, что она могла бы списать его на простую случайность, если бы не знала его. Он тут же убрал руку, возвращая её на руль, словно ничего не произошло. «Кожа у неё как шёлк, — с отстранённым, почти научным любопытством подумал Кэррот, чувствуя, как на кончиках его пальцев осталось фантомное ощущение её тепла. — Холодная от ветра. Интересно, какая она на вкус?». Он сделал вид, что полностью поглощён дорогой, но на самом деле всё его внимание было сосредоточено на ней. На том, как она, чуть закусив губу, медленно крутит ручку приёмника. На том, как солнечный луч, пробившийся сквозь её волосы, зажёг в них крошечный, медный огонёк. Он наслаждался этой близостью, этой её сосредоточенностью. Из динамиков наконец полилась чистая, узнаваемая мелодия — Pink Floyd. Николь отстранилась, возвращаясь в своё кресло. — Готово, профессор, — с лёгкой иронией сказала она. — Я знал, что у тебя получится, — он кивнул, и на его губах появилась тень улыбки, — они помолчали всего пару секунд, прежде чем Кэрр, бросив на Нику мимолетной взгляд, вдруг спросил: — Какая песня играет в твоей голове, когда ты хочешь сбежать? Она посмотрела на него. Очки скрывали его глаза, но она чувствовала его взгляд на себе. Он не просто болтал. Он снова её «читал». — Смотря откуда сбежать, — уклончиво ответила она. — От себя, — просто сказал он. Николь замолчала. Она вспомнила сотни ночей, когда она лежала в своей кровати, зажав уши подушкой, и мысленно включала музыку на полную громкость, чтобы заглушить голоса в своей голове. Она никогда никому об этом не рассказывала. — «Lithium», — тихо, почти шёпотом, сказала она. — Nirvana. Он кивнул, словно ожидал именно этого ответа. — Хороший выбор. Громко и честно. А у меня — «Space Oddity» Боуи. Николь улыбнулась. Это было так похоже на него. Не просто сбежать. А улететь в космос. В холодную, прекрасную, звенящую пустоту. Впереди, у дороги, они увидели старенький пикап, кузов которого был доверху завален ярко-красной, спелой черешней. Рядом стояла пожилая женщина в цветастом платке и махала им рукой. Кэррот, не говоря ни слова, резко свернул на обочину, подняв облако пыли. — Витаминная пауза, — объявил он, выключая двигатель. Он купил огромный, бумажный пакет черешни, от которой исходил густой, сладкий, солнечный аромат. Вернувшись в машину, он не отдал пакет ей. Он зачерпнул горсть ягод, выбрал одну, самую крупную, самую тёмную, почти чёрную, и протянул ей, держа за зелёный хвостик. — Первая — всегда самая вкусная. Закон вселенной. Его рука с зажатой в пальцах ягодой застыла в воздухе между ними. Это был не просто жест. Это был вызов. Николь смотрела на его пальцы, на тёмную, блестящую от сока ягоду, на его лицо, непроницаемое за тёмными очками. Её сердце снова забилось быстрее. Она могла бы просто взять черешню рукой. Это было бы проще. Безопаснее. Но она уже летела. Она медленно подалась вперёд и, глядя ему прямо в то место, где должны были быть глаза, осторожно взяла ягоду губами. Её губы на долю секунды коснулись его пальцев. Она почувствовала их прохладу и лёгкую шероховатость. Кэррот не пошевелился. Он держал руку, пока она не отстранилась, медленно раскусывая сладкую, упругую плоть. В эти доли секунды в его идеально откалиброванной, холодной и упорядоченной вселенной что-то взорвалось. Не просто короткое замыкание. Сверхновая. Вся его отстранённость, вся его роль наблюдателя, вся его выверенная, циничная игра — всё это испарилось, сожжённое этим простым, мимолётным, почти невинным прикосновением. Он годами жил в мире приглушённых цветов и разбавленных вкусов, где каждое чувство было препарировано и разложено по полочкам ещё до того, как успевало родиться. А она… она только что дала ему попробовать на вкус чистое, концентрированное, незамутнённое настоящее. «Горячо, — была его первая, неконтролируемая мысль. — Мягко. Опасно. Слишком реально». Его мозг дал сбой. Вместо анализа была только вспышка. Вспышка чистого, животного ощущения. Он вдруг с оглушительной ясностью осознал, что чувствует не просто тепло её губ. Он чувствует Жизнь. Ту самую, вкус которой он так старательно пытался забыть, ту, от которой он прятался за стеной из философии и сарказма. «Вот он. Вкус, — пронеслось в голове, и эта мысль была одновременно и откровением, и приговором. — Тот самый вкус, о котором я читал в книгах. Который я так боялся снова почувствовать». Первой, инстинктивной реакцией было желание. Дикое, почти хищное. Не просто продолжить, а схватить её за руку, притянуть к себе и целовать — долго, жадно, отчаянно, чтобы до конца испить этот вкус, чтобы она, Ника въелась в него, чтобы она заменила собой ту пустоту, что жила в нём так долго. «Ещё». Это простое, первобытное слово молотом ударило в виски. Кэррот заставил себя сделать медленный, почти незаметный вдох, возвращая контроль. Яростную, дикую волну желания он силой воли затолкнул обратно, в самую тёмную клетку своего сознания. Кэррот завёл мотор. Они снова выехали на дорогу. Николь ела черешню, и сладкий, терпкий сок стекал по её подбородку. Кэррот вёл машину, и на его губах играла лёгкая, почти незаметная, но очень довольная улыбка, которую Николь не могла видеть. Воздух в машине стал ещё гуще. Теперь он пах не только ветром и пылью, но и летом. И обещанием чего-то запретного и сладкого. Pink Floyd снова наполнил салон своим космическим, меланхоличным роком. Кэррот молча вёл машину, одной рукой держа руль, а другой — методично отправляя в рот черешню из бумажного пакета, который теперь стоял между ними. Николь откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как адреналин от их маленькой, интимной игры медленно уступает место приятной, ленивой истоме. Она посмотрела на Кэрра. Его внешнее спокойствие было безупречным. Ни один мускул не дрогнул. Но она знала. После того, как её губы коснулись его пальцев, что-то изменилось. Воздух между ними стал плотнее, гуще. Он был заряжен невысказанными словами, не заданными вопросами. «Он пытается вернуть контроль, — с тихой усмешкой подумала Осло, глядя на его нарочито-расслабленную позу». Кэррот чувствовал её взгляд на себе, и это было похоже на прикосновение. Он заставил себя сосредоточиться на дороге, на музыке, на вкусе черешни. Но его мозг, его проклятый, вечно анализирующий мозг, снова и снова прокручивал тот момент. Ощущение её тёплых, мягких губ на своей коже. Это был просто импульс. Информационный сигнал, который его рецепторы передали в мозг. Но почему-то этот сигнал вызвал каскадный сбой всей системы. Вся его броня из цинизма, вся его защита из иронии — всё это оплавилось, как пластик, от этого мимолётного, почти невинного прикосновения. «Данные повреждены, — с отстранённой паникой констатировал он. — Требуется перезагрузка. Но я не хочу перезагружаться. Я хочу… ещё». Он бросил косточку от черешни в окно и, не глядя на неё, сказал: — Почти приехали. Готовься увидеть восьмое чудо света. Или, по крайней-мере, самое странное. Ещё через полчаса дорога стала уже, а поля сменились редкими, покосившимися домиками. Они въехали в «Чёрные ключи». Город, казалось, спал. Спал летаргическим сном уже лет пятьдесят. Дома с облупившейся краской смотрели на них пустыми окнами, сады заросли бурьяном, а единственный светофор на центральной площади мигал жёлтым глазом в абсолютную, звенящую пустоту. Здесь не было людей. Не было машин. Только ветер гонял по потрескавшемуся асфальту сухие листья. — Милое местечко, — не удержалась от сарказма Николь. — Очень… живое. — Не суди книгу по обложке, сахарок, — усмехнулся Кэррот, сворачивая к самому большому и самому обшарпанному зданию, на котором когда-то висела вывеска «Ратуша». — Самое интересное всегда скрывается там, где меньше всего ожидаешь. Он заглушил мотор, и тишина, которая навалилась на них, была почти материальной. Они вошли внутрь. Это был «Музей сломанных стульев». Николь замерла на пороге, не зная, смеяться ей или плакать. Огромный, пыльный зал бывшей ратуши был от пола до потолка заставлен стульями. Сотнями. Всех форм, размеров и эпох. И все они были сломаны. Величественное дубовое кресло с отломанной ножкой. Простой венский стул с пробитым сиденьем. Дешёвый пластиковый стул, оплавившийся с одного бока. Школьная парта со сломанной спинкой. — Кэррот… — она повернулась к нему с немым вопросом. — Это что, шутка? Но он не шутил. Он с абсолютно серьёзным, почти благоговейным видом подошёл к ближайшему экспонату — старому, облезлому креслу-качалке. — Посмотри, сахарок, — его голос был полон драматизма, как у лучшего гида в Лувре. — Ты видишь не просто кресло. Ты видишь трагедию. В этом кресле старый капитан Ахав качал своего новорождённого сына, пока за окном бушевал шторм. И именно в тот момент, когда он понял, что любит этого ребёнка больше, чем свою месть Моби Дику, в кресло ударила молния. Отсюда и эта трещина. Символ разрушенной судьбы. Николь смотрела на него, потом на жалкое, сломанное кресло. И не выдержала. Она расхохоталась. — Ты это сейчас придумал! — Искусство требует интерпретации, — невозмутимо ответил он и повёл её дальше. И началось представление. Он не просто показывал ей сломанную мебель. Он создавал для неё целую вселенную. Каждая трещина, каждая царапина, каждая оторванная ножка в его рассказе обретала великий, трагический или комический смысл. Этот стул принадлежал Наполеону. На этом сидел призрак. А этот был порталом в другое измерение, который, к сожалению, немного закоротило. Николь сначала просто смеялась, а потом… начала подыгрывать. — А вот этот! — она указала на простой табурет с тремя ножками. — На нём сидел кот Шрёдингера. И он одновременно и сидел, и не сидел, отчего у табурета случился экзистенциальный кризис, и он отбросил четвёртую ногу в знак протеста. — Гениально! — Кэррот посмотрел на неё с неподдельным восхищением. — Я всегда знал, что в тебе скрыт талант искусствоведа-абсурдиста. Они носились по этому пыльному залу, как два ребёнка, перебивая друг друга, придумывая всё более и более безумные истории. Они создавали свой собственный мир. Свою собственную мифологию. Они брали чужой мусор, чужие поломки и превращали их в сокровище. В искусство. Наконец, уставшие от смеха, они опустились на ступеньки старой сцены в конце зала. — Зачем мы здесь, Кэррот? — спросила она уже без смеха, глядя на это поле битвы сломанных судеб. — По-настояшему. Он ненадолго замолчал. Его весёлая маска спала, и он снова стал тем самым, серьёзным и немного печальным, философом с крыши. — Потому что это место — самое честное на свете, — тихо сказал он, глядя на ряды искалеченных стульев. — Все притворяются целыми, сахарок. Люди, города, отношения. Демонстрируют свой идеальный, лакированный фасад. А здесь… здесь всё честно сломано. И никто не пытается этого скрыть. Каждая трещина, каждая поломка — это история. И мне кажется, в этой честной, неприкрытой сломленности больше красоты и правды, чем во всех этих ваших идеальных музеях. Он говорил о стульях. Но Николь знала — он говорил о них. О себе. О ней. О том, что он видит её трещины, её поломки. И не считает их уродством. Он считает их… искусством. И от этого осознания у неё по спине пробежал холодок. Не от страха. От благоговения. Они вышли из музея, когда день уже начал клониться к вечеру. Солнце опустилось ниже, и его лучи, потеряв свою дневную резкость, заливали спящий город тёплым, золотистым светом. Пыль, которую они подняли в зале, всё ещё висела в воздухе, и в этом косом, вечернем свете она казалась не мусором, а россыпью золотой пыльцы, мимолётной, волшебной. Они молчали. После их безумного, импровизированного представления слова были не нужны. Воздух между ними был наполнен эхом их общего смеха, и эта лёгкость, эта беззаботность была такой непривычной и обыденной одновременно. Николь смотрела на Кэррота, который шёл рядом, засунув руки в карманы, и видела, что он тоже улыбается. Не своей обычной, хитрой усмешкой. А тихо, уголками губ. Это была улыбка человека, который только что сделал глоток свежей воды после долгой, мучительной жажды. — Есть хочу, — сказал он, нарушая тишину. Его голос был немного охрипшим от смеха. — Кажется, искусствоведение отнимает больше калорий, чем я думал. В этом сонном городке, разумеется, не было ресторанов. Но они нашли его. Единственное место, где горел свет. Старый, придорожный дайнер с неоновой вывеской, на которой пара букв капризно мигала, то и дело превращая «КАФЕ У ДОРОГИ» в «КАФЕ У РОГ». — Идеально, — с довольным видом констатировал Кэррот. — Место с самоиронией. Мне уже нравится. Внутри дайнер был точной копией сотен таких же заведений из американских фильмов. Потрескавшиеся диванчики из красного кожзаменителя, длинная стойка с высокими, вращающимися стульями, музыкальный автомат в углу, который, судя по слою пыли, молчал уже лет двадцать. Пахло жареным беконом, крепким кофе и чем-то ещё, неуловимо-домашним. За стойкой стояла пожилая, очень полная женщина с высокой причёской и усталым, но добрым взглядом. Кроме них, в кафе был лишь один посетитель — дальнобойщик в клетчатой рубашке, который ссутулился над огромной тарелкой с яичницей. Они сели в кабинку у окна. Меню, заламинированное и липкое на ощупь, предлагало простой и честный выбор: бургеры, картошка фри, молочные коктейли. — Мне, пожалуйста, двойной чизбургер, большую картошку и вишнёвый коктейль, — без колебаний заказал Кэррот, когда подошла официантка. — И то же самое — для моей спутницы. Она сегодня много смеялась, ей нужно восстановить силы. Николь даже не стала спорить. Она действительно была голодна. И было в этом простом, почти отцовском жесте — заказать за неё — что-то на удивление приятное. Они ели в тишине, нарушаемой лишь тихим звоном посуды и хриплым блюзом из старенького радио за стойкой. Еда была простой, жирной, вредной и невероятно вкусной. Николь смотрела в окно, на то, как последние лучи солнца догорают на горизонте, окрашивая небо в тёмно-фиолетовые тона. День заканчивался. Их маленькое, безумное приключение подходило к концу. — Смотри, — вдруг тихо сказал Кэррот. Николь повернулась. Он кивком указал в окно. Мимо их дайнера, тяжело гудя, проползал огромный, длинный грузовик. В его освещённой кабине сидел водитель, его лицо было сосредоточенным и бесконечно уставшим. — Куда, по-твоему, он едет? — спросил Кэррот. — Не знаю, — она пожала плечами. — В другой город. На другой конец страны. — А зачем? — он не унимался. Его взгляд был серьёзным, изучающим. — Это его работа. — Нет, — он покачал головой. — Работа — это просто способ. А цель? Он везёт кому-то еду. Или запчасти. Или рождественские подарки. Каждая дорога, даже самая скучная, имеет конечную цель. А мы… — он посмотрел на неё, и его янтарные глаза в полумраке дайнера казались почти золотыми. — Мы сегодня просто ехали. Без цели. Без пункта назначения. Просто следовали за случайностью. Тебе не кажется это странным? Николь задумалась. — Наверное, это и была цель, — тихо сказала она. — Просто ехать. Он долго смотрел на неё, а потом медленно кивнул. — Да. Наверное, ты права. Иногда, чтобы найти себя, нужно сначала как следует заблудиться. Перестать выбирать дороги. И просто позволить дороге выбрать тебя. Он говорил это, глядя на уставших дальнобойщиков, на пустую трассу за окном. Но Николь знала — он снова говорил не о дороге. Он говорил о жизни. О своей. И, может быть, о её. Этот день лёгкости, день смеха и абсурда, плавно перетекал в вечер глубокой, тихой философии. И она была готова к этому разговору. — Иногда дороги заводят в тупик, — тихо возразила девушка, скорее по привычке, чем из реального желания спорить. — Только если ты считаешь тупик концом пути, а не поводом развернуться и поехать в другую сторону, — он усмехнулся и сделал последний, решительный глоток своего вишнёвого коктейля. — К тому же, в тупиках иногда встречаются самые интересные вещи. Он оставил на столе несколько помятых купюр, с запасом перекрывавших их скромный счёт, и поднялся. — Пора, сахарок. Ночь длинная, а у нашей леди впереди ещё шесть часов дороги. Они вышли из уютного, пахнущего беконом кокона дайнера в прохладную, бархатную темноту. Небо над головой было чистым, усыпанным яркими, холодными звёздами. Ветер стал сильнее, и он был полон запахов ночи — влажной земли, прелых листьев и чего-то ещё, дикого и свободного. Николь поёжилась, кутаясь в свою тонкую толстовку. Кэррот, шедший рядом, заметил это движение. Он не стал отдавать ей свою куртку. Он сделал иначе. Он просто подошёл ближе и, как бы невзначай, закинул свою руку ей на плечи, притягивая к своему боку. Это было не объятие. Это был жест. Простой, собственнический и в то же время абсолютно естественный. «Ты мёрзнешь. Я — тёплый. Логично». Он ничего не сказал, и в этом молчании было больше заботы, чем в сотне слов. Николь замерла на долю секунды, её тело инстинктивно напряглось от неожиданности. А потом… расслабилось. Она позволила себе прислониться к нему, чувствуя сквозь тонкую ткань его футболки твёрдость его плеча и жар, исходящий от его тела. «Он просто делает то, что хочет, — с тихим изумлением подумала Ника, пока они шли к машине. — Не спрашивает, не намекает. Просто видит потребность и закрывает её. И это… так просто. И так правильно». Кэррот чувствовал, как она расслабилась в его руке. Чувствовал её тепло, её доверие. И внутри него что-то тихо, но победительно, хмыкнуло. Он не думал о том, что делает. Его тело действовало само. Он хотел её согреть — он согрел. Он хотел быть ближе — он стал ближе. Эта простота, эта свобода от социальных условностей и вечного анализа «а что она подумает?» была для него такой же естественной, как дыхание. И то, что она принимала это, не отстраняясь, не задавая вопросов, подтверждало его главную догадку. Она — такая же. Просто ещё не знает об этом. Он не убрал руку, даже когда они подошли к машине. Одной рукой он открыл ей дверь, другой — всё так же придерживал за плечи. И только когда Николь села в кресло, он, наклонившись, чтобы закрыть за ней дверь, на секунду задержался. Их лица оказались так близко, что она могла разглядеть в его янтарных глазах отражение далёких звёзд. — Пристегнись, — прошептал Кэррот, и его тёплое дыхание коснулось её щеки. Он закрыл дверь, оставляя её одну в этом наэлектризованном, пахнущем черешней и ночным ветром, пространстве. Кэррот сел за руль, на его губах играла лёгкая, почти незаметная, но очень довольная улыбка. Дорога назад обещала быть ещё интереснее. Они выехали на ночное шоссе, и старый кабриолет, словно почувствовав дорогу домой, побежал ровнее и увереннее. Мир за окном превратился в бархатную, непроглядную тьму, которую то и дело пронзали на мгновение фары встречных машин, выхватывая их из мрака и тут же снова бросая в него. Над головой, огромным, усыпанным бриллиантами куполом, раскинулось небо. Без городских огней звёзды казались не просто точками, а живыми, дышащими существами, которые молчаливо наблюдали за их маленьким, несущимся сквозь ночь, мирком. Музыка давно стихла. Кэррот не стал искать новую волну. Теперь их единственным саундтреком был ровный гул мотора, свист ветра и их собственное, тихое дыхание. Николь откинула голову на подголовник и смотрела на звёзды. Она чувствовала приятную, ноющую усталость во всём теле. Сегодняшний день был похож на калейдоскоп. Яркий, хаотичный, непредсказуемый. Она побывала в городе, где время остановилось, придумала трагическую историю для сломанного стула, ела черешню из его пальцев и вела философские беседы с человеком, который, казалось, знал ответы на все вопросы, кроме своих собственных. Она чувствовала себя выжатой и одновременно — невероятно наполненной. «Он не похож ни на кого, — думала Ника, украдкой глядя на его профиль, вырисовывавшийся на фоне летящих мимо фонарей. — Санс — это покой. Фэлл — это буря. Папайрус — это свет. А он… он — загадка. Ребус без ответа. Он одновременно и пугает, и притягивает. Он заставляет мой мозг работать на пределе, пытаться разгадать его, понять его логику. А потом делает что-то настолько простое, настолько… человеческое, как этот его жест в кафе, — и вся моя логика летит к чертям». Она вспомнила, как он закинул руку ей на плечи. Как прижался лбом к её лбу в их форте из одеял. Как его пальцы коснулись её губ. Он был соткан из противоречий. Холодный аналитик и беззаботный шутник. Циничный философ и… заботливый, трепетный защитник. Она видела, как он вчера следил за ней. Она чувствовала его взгляд на себе весь день. Он создавал для неё иллюзию полного хаоса, но на самом деле держал всё под своим невидимым, тотальным контролем. И от этого осознания по её спине пробегал не страх, а странный, пьянящий трепет. Кэррот вёл машину, и его мысли тоже были далеко. Он думал о ней. О том, как она без страха шагнула в его игру. Как она смеялась в музее, подыгрывая его абсурду. Как она, не колеблясь, взяла ягоду из его пальцев. Ника не пыталась его понять. Она просто… принимала его. Со всеми его странностями, с его любовью к риску, с его отстранённостью. «Не пытается заглянуть в мою пустоту, чтобы заполнить её, — с тихим удивлением понял Кэрр. — Она просто садится рядом на краю и смотрит в неё вместе со мной. И от этого… пустота становится не такой уж и пустой». Ветер становился всё холоднее. Николь поёжилась и плотнее закуталась в себя. Кэррот, не говоря ни слова, протянул руку и нажал на кнопку на приборной панели. Раздалось тихое жужжание, и старая, тканевая крыша кабриолета начала медленно подниматься, отсекая их от звёздного неба, но создавая внутри машины маленький, уютный, тёплый кокон. — Спасибо, — тихо сказала Осло. Он лишь кивнул в ответ. Они ехали в этой новой, закрытой тишине. Ветер больше не ревел в ушах. Теперь было слышно, как шуршат шины по асфальту. Николь начала засыпать. Её голова, ставшая вдруг невыносимо тяжёлой, всё время клонилась к окну. Она боролась со сном, но день, полный эмоций и впечатлений, брал своё. В какой-то момент, на очередном повороте, её голова качнулась и мягко опустилась ему на плечо. Она тут же вздрогнула и хотела выпрямиться, пробормотав извинения, но его рука мягко, но настойчиво, легла ей на голову, не давая подняться. — Спи, сахарок, — его голос был тихим, почти шёпотом. — Дорога ещё длинная. Я разбужу, когда приедем. И он не убрал руку. Он так и вёл машину — одной рукой держа руль, а другой — осторожно, почти невесомо, придерживая её голову у себя на плече, словно боясь, что она сейчас проснётся и это хрупкое, доверчивое мгновение исчезнет. Николь не стала спорить. Она позволила себе эту слабость. Она закрыла глаза и провалилась в сон, убаюканная ровным гулом мотора, его теплом и этим его странным, собственническим, но таким надёжным прикосновением. Она спала. А он — ехал сквозь ночь, охраняя её сон. И впервые за долгое время он точно знал, куда ведёт его дорога. … Двигатель затих. Этот простой факт, отсутствие ровного, убаюкивающего гула, который был её саундтреком последние несколько часов, выдернул Николь из глубин сна. Она не проснулась. Она всплыла на самую поверхность, в то странное, пограничное состояние, где реальность смешивается с обрывками сновидений. Она почувствовала, что машина больше не движется. И что тепло, которое было рядом, исчезло. Она недовольно, по-детски, замычала и попыталась плотнее закутаться в воображаемый плед. Кэррот смотрел на неё, и на его лице появилась редкая, никем не видимая, абсолютно искренняя и нежная улыбка. Ника спала так доверчиво, так беззащитно, свернувшись в клубок на его старом сиденье, что мысль о том, чтобы разбудить её, показалась ему кощунством. Он видел, как подрагивают её ресницы, как чуть приоткрыты её губы. Он тихо, стараясь не издать ни звука, отстегнул свой ремень безопасности. «Протокол “спящая принцесса”, — с тёплой иронией подумал он. — Требует деликатного подхода». Он осторожно потянулся к её рюкзачку, лежавшему на заднем сиденье. Его пальцы, длинные и ловкие, бесшумно расстегнули молнию и наощупь нашли то, что искали — связку ключей. Он вытащил их, не издав ни единого звяканья. Потом также медленно и аккуратно он отстегнул её ремень безопасности. Кэррот вышел из машины, тихо прикрыв за собой дверь. Ночной воздух был холодным и влажным, пахло мокрой травой и близким дождём. Он обошёл машину, открыл пассажирскую дверь и, наклонившись, осторожно просунул руки ей под спину и под колени. Именно в этот момент, почувствовав, как её тело отрывается от привычной опоры, она начала просыпаться. — М-м-м… Кэррот? — её голос был сонным, хриплым, почти неузнаваемым. — Что?.. Поставь меня, я сама… Он легко поднял её на руки. Она была почти невесомой. — Тише, сахарок, — прошептал он, начиная идти к её дому. — Протокол «спящая принцесса» уже активирован. Сопротивление бесполезно и может привести к падению на мокрый газон, что не входит в пакет услуг. Она попыталась возразить, даже дёрнулась, но её тело было ватным, непослушным. Она была в его руках. И это ощущение — надёжности, силы, его тепла, его запаха, который окутывал её — вдруг дёрнуло за какую-то очень старую, очень глубокую струну в её памяти. …ей семь. Они возвращаются от бабушки поздно вечером. Она сидит на заднем сиденье машины, и её глаза слипаются. Рядом также клюёт носом Полина. «Притворяйся, что спишь, — шепчет ей сестра, — тогда папа нас на руках понесёт». И они притворяются. Она слышит, как останавливается машина, как открывается дверь. Слышит тихий, смеющийся голос мамы: «Опять наши артистки уснули». А потом чувствует, как сильные, тёплые, пахнущие табаком и чем-то неуловимо-отцовским руки поднимают её. Она лежит у него на руках, вдыхая его запах, и чувствует себя в полной, абсолютной безопасности. Ей так хорошо, что она и вправду засыпает, пока он несёт её домой… Николь вздохнула и сдалась. Она перестала сопротивляться и инстинктивно прижалась к его груди, утыкаясь носом в его футболку. Она снова была в безопасности. Именно в этот момент, когда Кэррот, неся её на руках, вышел из тени большого дерева на освещённую луной лужайку перед её домом, он увидел их. Они стояли на веранде соседнего дома, как два тёмных, неподвижных силуэта. Две статуи, высеченные из ночи и гнева. Фэлл стоял, оперевшись на перила, и оранжевый огонёк его сигареты хищно тлел в темноте, освещая его мрачное, напряжённое лицо. Санс не сидел, он полулежал на перилах, в своей обычной, расслабленной позе. Но в этой позе не было ни грамма расслабленности. Она была хищной, выжидающей. Его вечная улыбка в темноте казалась зловещим оскалом, а глазницы были похожи на два чёрных, бездонных провала. Они оба смотрели на него. Не на неё. На него. В их взглядах не было вопроса. Была констатация факта. Был вызов. Кэррот на долю секунды остановился. Их взгляды встретились в этой густой, звенящей тишине. Три хищника, оценивающие друг друга на своей территории. Кэррот почувствовал, как напряглись его мышцы. Но на его лице не дрогнул ни один мускул. Он медленно, почти вызывающе, чуть крепче прижал к себе спящую Нику. А потом, с лёгкой, едва заметной, победившей усмешкой, встретил их взгляды. И, не говоря ни слова, развернулся и пошёл к её дому, демонстративно повернувшись к ним спиной. Он знал, что они смотрят. Знал, что они ждут. Но сейчас его приоритетом была она. Кэррот бесшумно открыл дверь её дома, шагнул внутрь, в тёплую, пахнущую ею темноту. Осторожно, стараясь не разбудить, он донёс её до спальни и также аккуратно опустил на кровать. Ника что-то пробормотала во сне и тут же свернулась клубком под одеялом. Он постоял над ней секунду, глядя на её безмятежное лицо. Потом также тихо вышел из комнаты, оставив её ключи на тумбочке в прихожей, там, где она точно их увидит утром. Он вышел из её дома, тихо прикрыв за собой дверь. Они всё ещё были там. На веранде. Неподвижные. Ждущие. Кэррот медленно выдохнул. Представление ещё не окончено. Он шагнул с её крыльца и не спеша, с той же ленивой, кошачьей грацией, направился через лужайку. Прямо к ним. Веранда их дома была похожа на сцену. Тусклый свет, падавший из окна гостиной, выхватывал из темноты две фигуры, застывшие в напряжённых позах. Фэлл, оперевшийся на перила, был похож на сжатую до предела пружину. Огонёк его сигареты то вспыхивал яростно-красным, освещая его сведённые к переносице брови и хищный оскал, то снова гас, уступая место мраку. Санс, полулежавший на перилах, казался расслабленным, но это была расслабленность кобры перед броском. «Интересно, — с отстранённым, почти научным любопытством подумал Кэррот, приближаясь. — Они отрепетировали эту сцену? Или это чистая импровизация? Дракон и Шут. Ярость и Разум. Какая классическая расстановка сил». Он чувствовал их гнев. Он был почти осязаем, как статическое электричество в воздухе перед грозой. Кэррот знал причину. Он видел её несколько минут назад — беззащитную, тёплую, спящую у него на руках. Он намеренно не стал её будить. Намеренно пронёс её через всю лужайку, зная, что они смотрят. Это был его ход. Его заявление. Не о правах на неё. А о том, что он тоже вообще-то тут. Фэлл затянулся так глубоко, что сигарета затрещала. Кровь стучала в висках глухими, тяжёлыми ударами. Он видел эту картину снова и снова: Кэррот, несущий её на руках, как своё грёбаное сокровище. Его рука инстинктивно сжалась в кулак, и серебряный коготь на пальце впился в ладонь, возвращая к реальности. «Она верит в тебя, — шептал тихий голос в его голове, голос, похожий на её. — Ты обещал. Контроль». Он сделал медленный, рваный выдох, выпуская дым. Дракон внутри него бился о рёбра, требуя крови. Но он держал его на цепи. Пока. Внутри у Санса была полярная ночь. Весь тот хрупкий, тёплый мир, который он обрёл за свою неделю, который он закрепил своим признанием, сейчас трещал по швам. Он не ревновал. Ревность — слишком горячее, слишком простое чувство. Он чувствовал холодную, расчётливую ярость. Он видел не просто «заботу» Кэррота. Он видел манипуляцию. Просчитанный, элегантный ход в их общей, жестокой партии. Он знал Кэррота лучше всех. Знал, что за его маской философа скрывается игрок, который наслаждается хаосом. И он только что принёс этот хаос к её порогу. «Всё началось с тебя, — думал Санс, не сводя с кузена своих тёмных, пустых глазниц. — Всё началось в ту ночь. В форте. Что ты ей сказал? Что ты сделал?». Скрипнула последняя ступенька. Кэррот поднялся на веранду. Он остановился в паре метров от них, засунув руки в карманы своей джинсовой куртки. На его лице была лёгкая, почти вежливая улыбка. — Тяжёлая ночь? — спросил он, и его голос был спокойным, ровным. Фэлл молча испепелял его взглядом. Санс медленно, почти лениво, сполз с перил. — Хорошо погуляли? — его голос был тихим, лишённым всяких эмоций. Но в этой тишине звенела сталь. — Лучше, чем можно было представить, — также ровно ответил Кэррот. Он чуть повернул голову в сторону дома Ники. — Она очень устала. Это было последней каплей. — Какого хрена ты её на руках таскал? — прорычал Фэлл, делая шаг вперёд. Его кулаки сжались. — Потому что она спала, — просто ответил Кэррот, даже не посмотрев на него. Он смотрел на Санса. Он знал, что главный противник здесь — не ярость. А разум. — Нас волнует не то, что было сейчас, Кэррот, — медленно, чеканя каждое слово, произнёс Санс. Он тоже сделал шаг вперёд, и теперь они стояли втроём, образуя напряжённый треугольник. — Нас волнует то, что было тогда. В ту ночь. Фэлл замер, услышав это. Он перевёл взгляд с Кэррота на Санса. Он тоже помнил. Помнил, как изменилась Ника после той ночи, когда они все ночевали в гостиной, в форте из одеял. Как она вдруг стала отстранённой, задумчивой. Как после этого и начался весь этот марафон. Кэррот молчал. Его улыбка стала шире, но не теплее. Он чуть склонил голову набок, с неподдельным, почти научным любопытством глядя то на одного, то на другого. — А, вы про ту ночь… — протянул он, словно только что вспомнил. — Когда мы все так уютно спали вповалку? Что-то случилось? Кажется, я пропустил всё веселье. — Не придуривайся, — голос Санса стал тише, но от этого — ещё опаснее. — Она была не в себе после этого. Весь следующий день. А потом вдруг решила запустить эту… проверку. Этот эксперимент. Всё началось с тебя. Что ты сделал? — Сделал? — Кэррот усмехнулся. — Я? Я просто… показал ей, что такое настоящий хаос. В отличие от вашего, упорядоченного и до смешного предсказуемого. — Не юли, блядь! — не выдержал Фэлл. Кэррот перевёл на него свой спокойный, изучающий взгляд. — А что ты хочешь услышать, Фэлл? Что я её поцеловал? — он сказал это так просто, так буднично, что на веранде на секунду воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Фэлл замер. Санс не пошевелился, но его улыбка, казалось, треснула. — И что с того? — продолжал Кэррот, снова глядя на Санса. — Ты думаешь, дело в поцелуе? Вы оба смотрите на поверхность, как дети. А она — нет. Она видит глубже. Я просто… предложил ей выбор. Который вы оба боитесь ей дать. Я предложил ей свободу. И, кажется, ей это понравилось. Первым сорвался Фэлл. Это была не мысль, не решение. Чистый, животный инстинкт. Рык, вырвавшийся из его груди, был низким, утробным, полным неприкрытой ярости. В одно мгновение он сократил расстояние между ними, его рука метнулась вперёд, мёртвой хваткой вцепляясь в воротник джинсовой куртки Кэррота. — Что ты, блядь, сказал?! — его лицо было в паре сантиметров от лица кузена, глаза полыхали красным, адским огнём. Он встряхнул Кэррота, как тряпичную куклу. — Повтори, ублюдок! Кэррот даже не попытался защищаться. Он лишь слегка откинул голову назад, и на его губах играла всё та же спокойная, доводящая до бешенства, усмешка. Он смотрел на Фэлла сверху вниз, и в его янтарных глазах не было ни капли страха. Только холодное, отстранённое любопытство. Но по-настоящему страшен был не Фэлл. По-настоящему страшен был Санс. Он не сдвинулся с места. Не повысил голоса. Он просто перестал улыбаться. Его вечная, ленивая улыбка, которая была такой же частью его лица, как и глаза, просто… исчезла. Стерлась. И лицо его превратилось в холодную, безжизненную, белую маску. Глаза стали двумя провалами в абсолютную, ледяную пустоту. И когда он заговорил, его голос был тихим, почти беззвучным, но от этого шёпота у Фэлла по спине пробежал холодок. — Отпусти его, Фэлл. Это был не приказ. Это была констатация факта. Фэлл, не оборачиваясь, медленно, с видимым усилием, разжал пальцы. Кэррот лениво поправил воротник куртки, стряхивая невидимую пылинку. Санс медленно подошёл к ним. Он не смотрел на Фэлла. Он смотрел на Кэррота. И в его взгляде была вся тяжесть ночного неба перед бурей. — Ты не целовал её, — сказал он. Это тоже был не вопрос. Кэррот усмехнулся. На этот раз по-настоящему. — Бинго, — он театрально развёл руками. — Наш гений снова всё разгадал. Нет, я её не поцеловал. Не успел. Она остановила. Фэлл, который уже снова начал закипать, замер. — Тогда какого хрена?.. — начал он, но Санс поднял руку, заставляя его замолчать. — Почему ты это сказал? — спросил Санс, и его тихий голос резал воздух, как скальпель. — Тебе нравится смотреть, как он срывается с цепи? Это часть твоего эксперимента? — Частично, — легко согласился Кэррот, выуживая из кармана одинокую сигарету с такой же одинокой зажигалкой и закуривая. Он выпустил облако дыма и посмотрел на них обоих. — Но в основном потому, что вы оба — идиоты. Вы зациклились на физическом действии. Поцеловал. Не поцеловал. Какая разница? — он рассмеялся своему собственному вопросу. — Думаете, дело в этом? Думаете, если бы я её тогда поцеловал, что-то бы изменилось? — Кэрр сделал шаг вперёд, оказываясь в центре их треугольника. — Дело не в том, что я сделал. А в том, что она почувствовала. В ту секунду. В том дурацком форте из одеял. Она почувствовала то, чего вы оба так старательно избегаете, заворачивая свои чувства в слои из шуток или ярости. Она почувствовала настоящее. Голод. Желание. Испуг. Всё сразу. Это был не поцелуй. Это был разряд тока, который разбудил её. И заставил понять, что она больше не может просто плыть по течению, — он замолчал, давая своим словам впитаться. — Так что да, — Кэррот посмотрел на Санса, и его взгляд стал серьёзным. — Можешь считать, что всё началось с меня. Я просто нажал на спусковой крючок. А теперь, — он обвёл их обоих ленивым, насмешливым взглядом, — мне чертовски интересно посмотреть, кто из вас выстрелит первым. Кэррот докурил свою сигарету, бросил окурок на деревянный пол веранды и растёр его носком ботинка. — А теперь, если вы меня извините, джентльмены, — он театрально поклонился, — мне нужно поспать. Завтра у нас с сахароком очень насыщенный день. И он, не говоря больше ни слова, развернулся и скрылся в доме, оставив их стоять на веранде в оглушительной, звенящей тишине, наполненной запахом невысказанной ненависти. *** После ночи, проведённой в дороге и завершившейся напряжённым, молчаливым противостоянием на веранде, Николь ожидала, что утро будет тихим. Что Кэррот даст ей — и себе — время на перезагрузку. Она ошиблась. Он не стал сигналить или звонить. Когда Николь, выспавшаяся и на удивление отдохнувшая, открыла дверь, чтобы забрать утреннюю почту, она просто наткнулась на него. Он сидел на ступеньках её крыльца, спиной прислонившись к перилам, и пил кофе из бумажного стаканчика. На нём были те же джинсы, что и вчера, но футболка была свежей, чёрной, а на глазах — всё те же тёмные очки-авиаторы. Он выглядел так, словно просидел здесь всю ночь, охраняя её сон, хотя она знала, что это не так. — Доброе утро, сахарок, — сказал Кэррот, даже не повернув головы. Он услышал её. Конечно, он услышал. — Надеюсь, ты хорошо спала. Нас ждут великие дела. — Великие дела не могут подождать, пока я выпью кофе? — пробормотала она, пытаясь справиться с растерянностью. — Кофе — для тех, кто следует плану, — он наконец повернулся, и на его губах играла ленивая, загадочная улыбка. — А у нас сегодня плана нет. Одевайся, — он сделал глоток и кивнул на второй стаканчик, стоявший рядом с ним. — Твой остывает. Ника сдалась. Было в его спокойной, немного наглой уверенности что-то такое, чему невозможно было сопротивляться. Через десять минут она уже сидела рядом с ним в его вишнёвом кабриолете. Машина пахла ночью, дождём и его табаком. Крыша была опущена, и прохладный утренний воздух, чистый и свежий после ночного ливня, приятно холодил кожу. Они не поехали по шоссе. Он просто выехал на их тихую улочку и остановился на первом же перекрёстке. Заглушил мотор. — Итак, — Кэрр повернулся к ней, и его лицо было серьёзным, как у иллюзиониста перед главным фокусом. — Вчера мы доверили свой путь дротику. Это было слишком… предсказуемо. Мы знали пункт назначения. Сегодня мы откажемся от этой иллюзии контроля. Он сунул руку в карман джинсовой куртки и достал её. Старую, тяжёлую, серебряную монету. Она была потёртой, почти гладкой от времени, и на одной её стороне с трудом угадывался профиль какого-то давно забытого короля. — Сегодня нашим гидом будет чистая случайность, — он положил монету ей на ладонь. — На каждом перекрёстке мы будем её подбрасывать. Орёл — поворачиваем направо. Решка — налево. Никаких карт. Никаких целей. Мы просто идём туда, куда нас поведёт город. Николь смотрела на монету у себя на ладони, потом на него. На то, как в его тёмных очках отражается серое, облачное небо. Это было безумием. Абсолютным, иррациональным, восхитительным безумием. «Он не просто любит риск, — с внезапной ясностью поняла она. — Он живёт им. Он питается им. Он пытается доказать себе и всему миру, что в хаосе больше смысла, чем в любом, самом идеальном порядке». — А если мы заблудимся? — спросила Ника, хотя уже знала ответ. — Разве не в этом вся суть? — он улыбнулся, и в его глазах блеснул тот самый детский, неподдельный восторг, который она видела позавчера на крыше. Он не играл. Он искренне верил в то, что делает. Николь улыбнулась в ответ. — Ладно. Давай заблудимся. — Вот это настрой! — Кэрр хлопнул в ладоши, и звук получился неожиданно громким в утренней тишине. — Итак, первый ход — за тобой. Решай нашу судьбу, оракул. Николь подбросила монету. Она взлетела вверх, на мгновение зависнув в воздухе, и серебряный диск блеснул на фоне серых облаков. Она поймала её и накрыла второй ладонью. На её коже остался холодный, металлический отпечаток. Она медленно убрала руку. Орёл. — Направо! — торжественно объявил Кэррот, и в его голосе было столько неподдельной радости, словно они только что выиграли в лотерею. Он завёл мотор. Машина плавно повернула направо, на незнакомую, тихую улочку, усаженную старыми, мокрыми от дождя, клёнами. Он тут же протянул руку и включил музыку. Из динамиков полился не блюз, а что-то другое — бодрый, весёлый, немного дурашливый инди-рок. Кэррот положил руку на кожаную обивку между их сиденьями, и его пальцы оказались в паре сантиметров от её бедра. Он не касался её. Но она чувствовала тепло, исходящее от его ладони. Он сделал это как бы невзначай, но она знала — это не так. Он медленно, но верно, сокращал дистанцию, проверяя её реакцию. И она, к своему собственному удивлению, не отодвинулась. Их путешествие в никуда началось. Первые несколько поворотов были предсказуемыми. Монета вела их по сонным, тихим улочкам частного сектора, где одинаковые, как солдаты, дома дремали за высокими заборами. Воздух пах скошенной травой и розами из ухоженных палисадников. Это была территория порядка, логики, предсказуемости. И Кэррот откровенно скучал. Он вёл машину, отбивая пальцами по рулю какой-то сложный, рваный ритм, и его молчание было красноречивее любых слов. Николь это чувствовала. Она сидела рядом, и её собственная, внутренняя часть, та, что привыкла к контролю и безопасности, была почти довольна. Всё было понятно. Знакомо. Но другая её часть, та, которую разбудил вчерашний квест, та, что жаждала полёта, а не падения, — она тоже скучала. — Кажется, твоя богиня Случайности сегодня в ленивом настроении, — заметила она, когда они в четвёртый раз повернули направо, снова оказавшись на улице, полной идеальных газонов. — У любой богини бывают выходные, — философски заметил Кэррот. — Но она дама капризная. Ей просто нужно время, чтобы раскачаться. Подбрось ещё. Николь снова подбросила монету. Она крутилась в воздухе, и на этот раз Николь не стала её ловить. Позволила ей упасть прямо на кожаное сиденье между ними. Решка. — Налево! — скомандовала она. И с этого момента всё изменилось. Словно эта решка была ключом, открывшим потайную дверь, город начал показывать им своё настоящее, непарадное лицо. Левый поворот вывел их на узкую, мощёную брусчаткой улочку, которая резко пошла вниз и нырнула под старый, заросший мхом железнодорожный мост. Они выехали в промзону. Мир идеальных газонов и роз сменился миром красного кирпича, ржавчины и граффити. Кэррот преобразился. Он выпрямился в сиденье, его пальцы перестали отбивать нетерпеливый ритм. Он снова стал исследователем, попавшим на неизведанную территорию. На его губах появилась живая, азартная улыбка. — А вот это уже интереснее, — пробормотал он. Монета, словно войдя во вкус, начала издеваться над ними. Она вела их по лабиринту промышленных улиц, заставляла сворачивать в тупики, разворачиваться, петлять. Они проехали мимо старого, заброшенного завода, проехали мимо огромной, дымящей трубы, которая выдыхала в серое небо клубы белого пара, проехали мимо товарной станции, где, как спящие драконы, застыли длинные составы с цистернами. — Орёл! — объявляла Николь. — Решка! Снова орёл! Они смеялись, подчиняясь этой слепой, бессмысленной воле. Это было похоже на танец с городом, где ведущим была не логика, а случай. В какой-то момент, после очередного левого поворота, они оказались на абсолютно пустой площади перед воротами какого-то склада. Тупик. — Кажется, твоя богиня завела нас в ловушку, — сказала Николь, оглядываясь. — Нет ничего увлекательнее ловушек, — невозмутимо ответил Кэррот, заглушая мотор. — Это значит, что где-то рядом должен быть секретный выход, — он вышел из машины, потянулся с хрустом. — Обед, — коротко объявил он. — Исследования требуют топлива. Николь с сомнением огляделась. Вокруг не было ни единого признака цивилизации, кроме склада и старого, ржавого забора. — И где ты собираешься найти еду? Закажем доставку пиццы из параллельной вселенной? Он лишь усмехнулся и кивнул на неприметную дверь в стене склада, на которой от руки, кривыми буквами было выведено: «СТОЛОВАЯ №7». — Поверь мне, сахарок. Самая вкусная еда всегда прячется в самых уродливых местах. Это была не столовая. Это была временная петля, забросившая их в прошлое. Маленькое, на три столика, помещение, где пахло жареным луком, дешёвым кофе и чем-то ещё, неуловимо-древним. За стойкой стояла суровая женщина в белом переднике и варила пельмени в огромной, дымящейся кастрюле. Кроме них, здесь не было ни души. Они съели по огромной порции этих самых пельменей, жирных, обжигающих, с уксусом и сметаной. И это было невероятно вкусно. Пока они ели, Кэррот достал из кармана маленький, потрёпанный блокнот и ручку. — Итак, — сказал он с деловым видом. — Наблюдение номер один. В хаосе всегда есть своя скрытая точка притяжения. Как эта пельменная. Он что-то быстро записал. Николь смотрела на него, на то, как он, абсолютно серьёзно, анализирует их безумный маршрут, и не знала, что и думать. — Ты всегда так делаешь? — спросила она. — Превращаешь жизнь в научный эксперимент? Он поднял на неё взгляд, и на мгновение его глаза за стёклами очков показались ей очень грустными. — Только когда боюсь, что иначе она окажется бессмысленной, — сказал он, и тут же снова надел маску шутника. — Но сегодня, — он хитро улыбнулся, — сегодня у моего эксперимента есть самый прекрасный подопытный кролик. Так что всё не зря. Он протянул руку через стол и, прежде чем она успела отреагировать, «случайно» стёр с уголка её губ несуществующую крошку. Его большой палец на долю секунды коснулся её кожи. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно взорвалось в её сознании вспышкой. Он тут же отдёрнул руку, словно ничего не произошло. Но она видела. Видела, как едва заметно дрогнули его пальцы, прежде чем он снова взял вилку. «Взрыв. Снова. — констатировал Кэррот, заставляя себя прожевать пельмень, вкус которого он вдруг перестал чувствовать. — Тактильный контакт. Реакция — положительная. С её стороны — замешательство. С моей — полный отказ системы. Интересно. Нужно будет повторить. В целях науки, разумеется». Они вышли из столовой, и мир снова завертелся. Монета вела их дальше, всё глубже в неизведанные территории. Они нашли тот самый спрятанный от всех дворик с заброшенным, заросшим мхом фонтаном, в центре которого застыла безрукая нимфа. Они сидели на его бортике, и Кэррот рассказывал ей выдуманную историю этой нимфы, которая пожертвовала своими руками, чтобы спасти город от наводнения. А потом хлынул ливень. Настоящий, летний, стеной. Они не успели добежать до машины. Промокли до нитки за десять секунд. И, смеясь, спрятались под старым, гулким мостом, по которому с грохотом проносились поезда. Они стояли, прижавшись к холодной, влажной стене, и смотрели, как потоки воды хлещут по асфальту. С её волос, с её одежды стекала вода. Она дрожала. Не то от холода, не то от смеха. Кэррот стоял рядом, такой же мокрый, и его футболка прилипла к телу, обнажая контуры его сильной, атлетичной фигуры. Он посмотрел на неё, на её мокрое, счастливое лицо, на капли дождя, блестевшие на её ресницах. И его собственное лицо вдруг стало серьёзным. Кэрр шагнул ближе и, не говоря ни слова, снова закинул руку ей на плечи, притягивая к себе, делясь своим теплом. На этот раз она не напряглась. Она просто прижалась к его боку, кладя свою мокрую голову ему на плечо. Они стояли под мостом, обнявшись, и слушали, как барабанит по крыше дождь и как над их головами, сотрясая землю, проносятся поезда, увозящие чужие жизни в неизвестность. А они были здесь. В своём собственном, маленьком, безопасном тупике. И это было идеально. Николь прижималась к Кэрроту, и её тело, промокшее и озябшее, медленно, жадно впитывало его тепло. Она слышала, как ровно и спокойно бьётся его сердце у неё под ухом. Этот звук был самым надёжным, самым настоящим, что было в этом хаотичном, непредсказуемом дне. Она закрыла глаза и позволила себе просто быть. Не думать. Не анализировать. Просто чувствовать. Его тепло. Его запах. Его сильную руку у себя на плече. И впервые за долгое время она почувствовала себя в безопасности, будучи не за стеной, не в тихой гавани, а в самом сердце бури. И оказалось, что в сердце бури — удивительно тихо. Кэррот стоял, не шевелясь. Он смотрел поверх её головы на стену дождя, и его лицо, скрытое от неё, было абсолютно непроницаемым. Но то, что происходило у него внутри, было похоже на тихую революцию. Он чувствовал её. Чувствовал, как её холодное тело медленно согревается от его. Чувствовал, как Ника, сначала напряжённая, постепенно расслабляется в его руках, доверяется ему. Чувствовал, как её мокрые волосы щекочут ему подбородок. И эти простые, физические данные, которые его мозг методично фиксировал, почему-то вызывали в нём реакцию, которую он не мог ни объяснить, ни просчитать. «Физический контакт, низкая температура, высокий уровень влажности, — с отстранённостью учёного констатировал он. — Ожидаемая реакция должна быть дискомфорт, желание устранить раздражители. А по факту я чувствую… снижение уровня тревожности, замедление пульса, выработка… эндорфинов? Нелогично». Он пытался разложить это чувство на составляющие, препарировать его своим острым, как скальпель, разумом. Но оно не поддавалось. Оно было… цельным. Простым. И от этого — пугающе сложным. Это было спокойствие. Он, который всю жизнь искал острых ощущений, чтобы заглушить внутреннюю пустоту, который провоцировал хаос, чтобы почувствовать себя живым, — он вдруг нашёл покой. Здесь, под гулким, грязным мостом, промокший до нитки, обнимая дрожащую от холода девчонку. «Счастье? — эта мысль была такой чужеродной, такой дикой, что он едва не рассмеялся вслух. — Какая банальность. Какая предсказуемая, пошлая биохимия». Но Кэррот не мог отрицать очевидного. Ему было хорошо. Не просто «нормально». А по-настоящему, до щемоты в груди, хорошо. Он не был наблюдателем. Он был участником. Он был не один в своём безумном путешествии. Она была здесь. Мокрая, уставшая, но не испуганная. Она была с ним. И в этом простом «с ним» было больше смысла, чем во всех его философских книгах. Он чуть крепче сжал её плечо, притягивая ещё ближе, и, уткнувшись подбородком в её мокрую макушку, на мгновение прикрыл глаза. И впервые за много лет он не увидел за закрытыми веками привычную, звенящую пустоту. Он увидел тёплую, уютную, живую темноту. Дождь начал стихать. Сначала его барабанная дробь сменилась тихим шуршанием, а потом и вовсе прекратилась, оставив после себя лишь редкую, хрустальную капель. Из-за туч, словно нехотя, выглянуло солнце, и мир за пределами их моста тут же преобразился. Воздух наполнился запахом мокрой листвы — запахом чистоты, запахом начала. Они отстранились друг от друга. Медленно, почти лениво. Николь подняла на него голову. Её лицо было бледным, волосы спутались, но глаза… её глаза сияли. — Спасибо, — тихо сказала она. — Забей, сахарок, — он усмехнулся, возвращая себе привычную маску. — Всё по воле монетки. Они вышли из-под моста. Мир был свежим, умытым, обновлённым. На мокром асфальте блестели лужи, в которых отражалось пронзительно-синее, очищенное дождём небо. Они дошли до машины, и Кэррот, прежде чем сесть за руль, с видом фокусника снова достал свою старую, серебряную монету. — Ну что, богиня случая, — он посмотрел на Нику с хитрым прищуром, — куда нас занесёт на финишной прямой? Остался последний рывок. Она улыбнулась и взяла монету. Подбросила. Звонкий, серебряный звук в этой оглушительной тишине после дождя прозвучал, как удар колокола. Орёл. Направо. В сторону центра. В сторону огней. В сторону вечера. Они сели в машину, мокрые, но счастливые. Кэррот завёл мотор, и из динамиков, словно ничего и не было, снова полился старый, добрый рок. Он выехал на дорогу, ведущую обратно в сердце города. Солнце садилось, и его прощальные лучи окрашивали мокрые улицы и крыши в золото. День подходил к концу. Но их приключение — только начиналось. Они въехали в город, когда тот уже окончательно погрузился в ночь. Неоновые вывески отражались в мокрых от дождя лужах, превращая асфальт в абстрактную, импрессионистскую картину. Из открытых дверей баров и кафе доносились обрывки музыки, смех, гул голосов. Город жил своей шумной, беспокойной, хищной жизнью. Николь смотрела на этот пёстрый, бурлящий хаос, и он больше не казался ей враждебным или удушающим. После дня, проведённого в погоне за случайностью, она видела в нём не суету, а энергию. Не беспорядок, а танец. Кэррот сидел рядом, и его спокойствие, его внутренняя тишина, были для неё якорем в этом океане света и звука. Он не повёз её домой. Вместо этого, на очередном перекрёстке, он снова заглушил мотор. — Ну что, сахарок, — он посмотрел на неё, и в его глазах отражались огни города, — финал. Последний бросок. Решим, где закончится наш сегодняшний полёт. Он снова протянул ей свою старую, серебряную монету. Она уже казалась ей знакомой, почти родной. Николь без колебаний подбросила её. Монета взлетела, блеснув в свете уличного фонаря, и упала ему на ладонь. Решка. Налево. Они свернули в узкий, почти незаметный переулок, который Николь, прожившая здесь несколько лет, никогда раньше не замечала. Он был тёмным, зажатым между двумя старыми, кирпичными зданиями. И в самом его конце, в подвальном помещении, светилась одинокая, немного кривая неоновая вывеска: «ПОЙ!». Под ней, на обшарпанной двери, кто-то от руки нарисовал кривую, но весёлую ноту. — Кажется, судьба сегодня в игривом настроении, — с усмешкой констатировал Кэррот. Это был караоке-бар. Но не из тех, что показывают в кино — с большой сценой и профессиональным оборудованием. Это была, скорее, большая, прокуренная нора, полная странных, но, кажется, абсолютно счастливых людей. Маленькая сцена в углу, старенький телевизор, на котором бежали строчки текста, липкие столики и воздух, густой от дыма, дешёвого пива и отчаянного, беззастенчивого веселья. Они сели за единственный свободный столик в самом тёмном углу. Отсюда было видно всё. И то, как пожилая пара, обнявшись, фальшиво, но с таким чувством выводит какую-то старую балладу о любви. И то, как компания студентов, хохоча, пытается исполнить хором песню какой-то поп-дивы. Здесь не было талантов. Здесь не было осуждения. Здесь была только чистая, незамутнённая радость самовыражения. Кэррот наблюдал за всем этим со своим привычным, отстранённым видом учёного-антрополога. Но Николь видела, как подрагивают уголки его губ. Ему нравилось. Нравился этот человеческий, неподдельный, немного смешной хаос. — Ну что, сахарок, — он повернулся к ней, и в его янтарных глазах плясали дьявольские огоньки. — Готова к последнему испытанию? — Только не говори, что ты хочешь, чтобы мы… — Именно, — он перебил её, широко улыбаясь. — Но с одним условием. Никаких любимых песен. Никаких заученных хитов. Я выбираю песню для тебя. А ты — для меня. Без права на отказ. Николь замерла. Одно дело — носиться по городу, ведомой монеткой. И совсем другое — выйти на эту сцену и… петь. Перед всеми этими людьми. Это было слишком. Слишком страшно. — Я… я не умею, — пролепетала она. — Никто здесь не умеет, — он обвёл рукой зал. — В этом и смысл. Это не конкурс талантов. Это сеанс экзорцизма. Способ выгнать из себя демонов с помощью крика и плохой музыки. Кэрр смотрел на неё. И она поняла. Это была не просто очередная его безумная идея. Это был его способ помочь ей. Он видел, как она зажата. Видел, как она всё время контролирует себя. И он предлагал ей способ… отпустить. Выплеснуть всё, что накопилось. — Ты боишься, — сказал он. Это был не вопрос. — Да, — честно ответила Ника. — Отлично, — кивнул он с удовлетворением. — Значит, мы на правильном пути. Страх — это всего лишь указатель, что ты движешься в нужную сторону. Он встал и, не говоря больше ни слова, пошёл к стойке диджея, чтобы выбрать для неё песню. Николь осталась одна, и её сердце колотилось так, словно было готово выпрыгнуть из груди. Она смотрела на маленькую, освещённую тусклым прожектором сцену, и та казалась ей не меньше, чем стадион Уэмбли. Но вместе со страхом она чувствовала и что-то ещё. Странный, пьянящий азарт. Он верил в неё. И ей отчаянно, до боли, хотелось оправдать эту его веру. Кэррот вернулся к их столику с двумя запотевшими стаканами пива и победной ухмылкой. — Твой выход, сахарок, — объявил он, ставя перед ней стакан. — Я выбрал для тебя нечто… особенное. — Надеюсь, это не какая-нибудь ария из оперы? — с нервным смешком спросила она. — Лучше, — его глаза блеснули. — Это гимн. Гимн всех, кто хоть раз хотел сжечь все мосты и начать сначала. Я подумал, тебе это будет близко. И в этот момент на старом телевизоре загорелись первые строчки, а из динамиков, с оглушительным гитарным риффом, ударила музыка. Николь замерла. Она узнала эту песню с первых же нот. Это была одна из тех старых, надрывных рок-баллад, которые она слушала в своей комнате в родительском доме, когда ей казалось, что весь мир против неё. Песня о бунте, о свободе, о том, как важно не сдаваться. Песня, которую она знала наизусть. «Он не просто выбрал песню, — с тихим шоком поняла Николь. — Он заглянул в мою душу и вытащил оттуда саундтрек моего подросткового бунта. Он знает». — Ну же, — Кэррот кивнул в сторону сцены. — Твои демоны заждались. Ника встала. Ноги были ватными. Она шла к этой маленькой, жалкой сцене, как на эшафот. Взяла в руки микрофон, тяжёлый и холодный. Зал гудел, никто не обращал на неё внимания. Она посмотрела на Кэррота. Он не улыбался. Он смотрел на неё серьёзно, выжидающе. Начался первый куплет. Николь запела. Тихо, неуверенно, почти шёпотом. Голос дрожал. Но потом она увидела строчки на экране. Эти слова, которые когда-то были её молитвой, её манифестом. И что-то внутри неё щёлкнуло. Она закрыла глаза. И запела. Но это было не пение. Это был крик. Она кричала в микрофон всю свою боль, всю свою ярость, всё своё отчаяние, которое так долго держала внутри. Она кричала на свою мать, на своего отца, на Альфреда. Она кричала на саму себя — на ту маленькую, напуганную девочку, которой она была так долго. С каждым словом, с каждой нотой, она чувствовала, как лопаются невидимые цепи, сковывавшие её. Она больше не была в караоке-баре. Она была свободна. Когда музыка стихла, она так и стояла, с закрытыми глазами, тяжело дыша. В зале на секунду воцарилась тишина, а потом раздались жидкие, но искренние аплодисменты. Она открыла глаза. Она не видела никого. Только его. Кэррот стоял у столика и смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она никогда раньше не видела. Не просто интерес. Не просто одобрение. А чистое, незамутнённое… восхищение. Она, пошатываясь, вернулась на своё место. — Теперь ты, — сказала она, и её голос был хриплым, но сильным. — Я готов, — он усмехнулся. Она подошла к диджею и прошептала ему на ухо название песни. Когда она вернулась, Кэррот вопросительно поднял бровь. — Я тоже выбрала для тебя гимн, — она улыбнулась. — Гимн всех, кто слишком много думает. И из динамиков ударил весёлый, до идиотизма приставучий мотивчик какой-то поп-песни из девяностых. Той самой, под которую танцевали на всех школьных дискотеках. Песня про любовь, солнце и жвачку. Кэррот замер. Он смотрел на неё, и его лицо было бесценно. Он ожидал чего угодно — тяжёлого рока, депрессивной баллады. Но не этого. Не этой квинтэссенции беззаботной, почти тупой радости. На секунду в его глазах промелькнула паника. А потом он расхохотался. Кэрр вышел на сцену. Взял микрофон. И начал петь. И это было незабываемо. Он не пытался иронизировать или высмеивать песню. Он исполнял её с такой отдачей, с таким абсолютно серьёзным, почти трагическим пафосом, что это было гениально. Он прижимал руку к сердцу на строчках про «вечную любовь», трагически закатывал глаза, даже пытался танцевать, неуклюже, но с невероятным артистизмом. Зал ревел от восторга. Он не боялся быть смешным. Он превратил глупость в высокое искусство. Николь смотрела на него и смеялась до слёз, до боли в животе. Она видела, как спадает с него маска циничного философа. Она видела просто парня, который умеет веселиться. Который умеет жить. Он закончил под шквал аплодисментов, отвесил театральный поклон и вернулся к ней. — Ты жестокая женщина, Осло, — сказал он, тяжело дыша. — Ты сам этого хотел, — ответила она, вытирая слёзы. — Хаоса. Спонтанности. Вот, получай. Они просидели в этом баре до самого закрытия. Они больше не пели. Они просто пили пиво, говорили и смеялись. Они были мокрыми, уставшими, охрипшими, но абсолютно, безоговорочно счастливыми. Когда они вышли на пустую, ночную улицу, дождь уже давно кончился. Город спал. Они шли к машине в тишине. — Спасибо за сегодня, Кэррот, — сказала Николь, когда они остановились у его кабриолета. — Это был… самый странный и удивительный день в моей жизни. — День ещё не закончился, сахарок, — он усмехнулся и открыл ей дверь. Дорога домой прошла в тишине. Кэррот довёз её до дома, заглушил мотор. — Ну вот, — сказал он. — Карета превратилась в тыкву. Приключение окончено. — Было весело, — она улыбнулась. — Ещё будет, — пообещал он. Ника уже открыла дверь, чтобы выйти, но он остановил её. — Эй, сахарок. Она обернулась. Он ничего не сказал. Просто протянул руку и осторожно, почти невесомо, убрал с её щеки выбившуюся прядку волос. Его пальцы на секунду задержались на её коже. — Спи хорошо, — тихо сказал он на прощание, прежде чем она, всё ещё очарованная, вылетела из машины пулей. Николь стояла на крыльце и смотрела, как его красный кабриоолет растворяется в ночи. Она коснулась своей щеки. Там, где были его пальцы, всё ещё горело. День подошёл к концу. И она с ужасом и восторгом поняла, что уже не может дождаться, что принесёт ей следующий. *** Последующие два дня пролетели, как один безумный, яркий сон. Они подчинялись воле монетки, заблудились в собственном городе и нашли в его сердце места, о существовании которых даже не подозревали. Они промокли до нитки под внезапным ливнем и, обнявшись, согревали друг друга под гулким сводом моста, чувствуя, как мир сужается до их маленького, безопасного кокона. Они кричали песни в дешёвый микрофон в подвальном караоке-баре, выгоняя своих демонов с помощью фальшивых нот и искреннего смеха. Николь чувствовала себя так, словно кто-то взял её жизнь, до этого бывшую аккуратно расставленной по полочкам партитурой, и сыграл её в бешеном, джазовом ритме. И ей это нравилось. Пугающе. До восторга. На утро четвёртого дня она проснулась с ощущением приятной, ноющей усталости во всём теле и абсолютной тишины в голове. Кэррот, появившийся на её пороге с двумя стаканчиками кофе, тоже выглядел иначе. Его обычная, бьющая ключом энергия сменилась спокойной, глубокой задумчивостью. Он не улыбался своей хитрой усмешкой. Он просто смотрел на неё, и в его янтарных глазах плескалась какая-то тихая, осенняя печаль. — Сегодня, сахарок, — сказал он, протягивая ей кофе, — мы идём в гости. К тем, кто умеет хранить секреты лучше всех. Он не повёз её на своём вишнёвом кабриолете. Они пошли пешком. Медленно, не спеша, по тихим, умытым утренним солнцем улицам. Он не держал её за руку, не касался её плеча. Он просто шёл рядом, и это его молчаливое, уважительное присутствие было красноречивее любых прикосновений. Он привёл её к высокой, кованой ограде, за которой раскинулся старый, городской некрополь. — Кладбище? — удивлённо прошептала Николь. — Самое тихое место в городе, — просто ответил он и, толкнув тяжёлую, скрипучую калитку, шагнул внутрь. Это место не было жутким. Оно было… красивым. Величественным в своём увядании. Старые, раскидистые деревья создавали над головой зелёный, кружевной купол, сквозь который пробивались робкие солнечные лучи, рисуя на земле причудливые, движущиеся узоры. Могилы, потемневшие от времени и заросшие плющом, были похожи на маленькие, таинственные острова в море густой, сочной травы. Мраморные ангелы, покрытые зелёным мхом, смотрели в небо с выражением вековой, светлой печали. Воздух был чистым, пах влажной землёй, прелыми листьями и тишиной. Они медленно пошли по заросшей тропинке. Кэррот шёл чуть впереди, его шаги были бесшумными. Он не выглядел здесь чужим. Казалось, он был частью этого места, таким же древним, загадочным и полным нерассказанных историй. — Люди боятся таких мест, — вдруг сказал он, останавливаясь у старого, накренившегося надгробия. — Они видят здесь только конец. Смерть, тлен, забвение. А я… я вижу здесь только истории. Миллионы историй, которые больше некому рассказать, — Кэрр провёл пальцами по стёртым, едва различимым буквам на камне. — «Элинор Грейс. 1891–1919». Двадцать восемь лет. Что мы о ней знаем? Ничего. Просто даты. Скучно, правда? Николь молча кивнула. — А что, если… — он посмотрел на неё, и в его глазах зажёгся знакомый, игривый огонёк. — Что, если она была суфражисткой? Боролась за права женщин, выходила на митинги, попадала в полицию. А умерла не от испанки, как большинство в том году, а была убита на тайном собрании каким-нибудь разъярённым противником прогресса? А её возлюбленный, бедный художник, до конца своих дней рисовал только её портреты, которые теперь висят в каком-нибудь забытом музее в Европе? Уже интереснее, правда? Ника улыбнулась. Он снова это делал. Превращал реальность в вымысел, делая её ярче, живее, осмысленнее. Он не просто рассказывал сказки. Он воскрешал мёртвых. Они пошли дальше, и эта странная, печальная экскурсия продолжалась. Он останавливался у могил, читал имена и даты, а потом, после секундного раздумья, дарил этим именам жизнь. Вот могила старого солдата, который на самом деле был шпионом и пронёс через всю войну тайную любовь к вражеской радистке. А вот — скромная плита без имени, под которой, по его версии, покоился великий фокусник, сбежавший от славы и инсценировавший свою смерть. Его истории не были весёлыми. Они были полны тихой грусти, иронии, несбывшихся надежд. Но в них не было безысходности. В них была жизнь, во всём её трагическом и прекрасном многообразии. Николь слушала, затаив дыхание. А потом, сама того не заметив, начала участвовать. Прямо как тогда, в музее сломанных стульев. — А он, — она кивнула на могилу какого-то Джонатана Смита, — он не был шпионом. Он был простым пекарем. Но он пёк такие булочки с корицей, что их запах, казалось, мог излечить любую душевную рану. И та самая радистка приходила к нему каждое утро, просто чтобы вдохнуть этот запах и набраться сил. Кэррот посмотрел на неё и кивнул. Медленно. Одобрительно. Они создавали этот мир вместе. Он повёл её в самую старую, самую заросшую часть кладбища. Здесь, в тени огромного, плакучего ива, стоял старинный, почерневший от времени склеп, дверь которого была увита густым плющом. Рядом с ним притаилась старая, чугунная скамейка, покрытая ржавчиной и мхом. Они сели. Солнечные блики играли на их лицах, пробиваясь сквозь плакучие ветви ивы. Тишина здесь была ещё глубже, ещё плотнее. Их игра в истории закончилась. Пришло время для настоящих. Кэррот долго молчал, глядя на запертую дверь склепа. Его игривое настроение улетучилось, уступая место той самой, глубокой, почти осязаемой печали. Он повернулся к ней. Его лицо было серьёзным, открытым, уязвимым. Маска была снята. — Какого призрака из прошлого ты боишься больше всего, Ника? Николь замерла. Она смотрела на свои руки, на то, как солнечные блики, рисуют на её коже дрожащие узоры. Его голос, лишённый всякой игры и иронии, прошёл сквозь всю её защиту, как радиосигнал, настроенный на её самую тайную, самую болезненную частоту. Призраки. Их было так много. Целый легион. Призрак отца с его пьяной яростью. Призрак матери с её отчаянной, ранящей любовью. Но был один, самый страшный. Самый липкий. Тот, чьи холодные пальцы она до сих пор иногда чувствовала на своей шее по ночам. Альфред. Она хотела отшутиться. Сказать что-то вроде «боюсь призрака несданной курсовой» или «призрака пустого холодильника». Это было бы в её стиле. Это было бы безопасно. Но она посмотрела на Кэррота. На его серьёзное, выжидающее лицо. На его янтарные глаза, в которых не было ни капли любопытства. Только тихое, глубокое, почти медицинское внимание. Она поняла — он не примет ложь. Он пришёл сюда не за играми. Он пришёл за правдой. Ника молчала, и он, видя её смятение, её внутреннюю борьбу, сделал то, чего она никак не ожидала. Он отвёл взгляд. Посмотрел на тёмную, заросшую плющом дверь старого склепа. И заговорил первым. — Мой призрак, — его голос был тихим, почти беззвучным, словно он говорил не ей, а самому себе, — пахнет горелой резиной и больницей. Николь вздрогнула и посмотрела на него. — Ты знаешь факты, — продолжал он, глядя в пустоту. — Авария. Родители. Блу. Все всё знают. Это просто… история. Набор сухих, как осенние листья, фактов. Но призрак — он не в фактах. Он в деталях. В том, что остаётся, когда все уходят и выключают свет. Он замолчал, и тишина, казалось, загустела. — Я помню, как стоял в больничном коридоре. Всё было белым. Стены, потолок, халаты врачей. И пахло. Стерильностью и… безнадёгой. Ко мне вышел какой-то человек в белом и сказал, что… их больше нет. А потом добавил, что мой младший брат в порядке. Просто пара царапин. И в тот момент… — он сделал паузу, и его челюсть едва заметно дёрнулась. — В тот момент, когда я должен был почувствовать облегчение, я почувствовал… другое, — он повернул к ней голову, и его глаза были пустыми, как у тех мраморных ангелов. — Я на секунду его возненавидел, Ника. Своего маленького, четырёхлетнего брата. Возненавидел за то, что он жив, а они — нет. За то, что он будет смеяться, а они — уже никогда. Это была всего лишь секунда. Уродливая, ядовитая, неправильная секунда. Но она была. И этот призрак, призрак того уродливого мальчика, которым я был в ту секунду, — он до сих пор иногда приходит ко мне по ночам. Я давно простил Блу. Давно простил судьбу. Но вот себя… себя за ту одну-единственную мысль я, кажется, не прощу никогда. Он закончил. И снова отвернулся, глядя на склеп. Он сделал это. Он впустил её в свою самую тёмную, самую постыдную комнату. Он показал ей своего главного монстра. И теперь ждал. Николь сидела, оглушённая его признанием. Её собственная боль, её собственный страх на мгновение отошли на второй план, вытесненные его. Он, такой сильный, такой умный, такой отстранённый, носил в себе этот яд столько лет. И он доверил его ей. Это простое, почти будничное признание в собственной уродливости было актом такого невероятного, такого абсолютного доверия, что у неё перехватило дыхание. Он создал для неё безопасное пространство. И Ника поняла, что должна. Что она может. — Мой призрак, — её голос прозвучал хрипло, и она откашлялась, — пахнет дорогим парфюмом и ложью. Кэррот медленно повернулся к ней. Он не смотрел с жалостью. Он смотрел с вниманием. Он снова был её психологом. — Я думала, что это любовь, — начала она, глядя на свои руки. — Мне было девятнадцать. Я была одна в чужом городе, напуганная, неуверенная. А он… он был идеальным. Красивый, умный, заботливый. Он говорил слова, которые я так отчаянно хотела услышать. Он говорил, что я — его мир, — она горько усмехнулась. — И я не заметила, как это произошло. Как мой собственный мир начал исчезать. Сначала он, смеясь, говорил, что эта моя кофта — безвкусная. И я переставала её носить. Потом — что мои друзья плохо на меня влияют. И я переставала с ними видеться. Потом — что мои увлечения — это глупости, и мне нужно сосредоточиться на нём, на нас. И я… я сосредотачивалась. Он не просто контролировал меня. Он стирал меня. Мои желания, мои мысли, моё «я» — всё это медленно, день за днём, растворялось в нём. Я стала его тенью. Его отражением. Она замолчала на пару секунд, переводя дыхание. — А самое страшное… Самый страшный призрак — это не воспоминания о его криках или о том, как он мог не разговаривать со мной неделями за какой-нибудь пустяк. Самый страшный призрак — это мысль, что какая-то часть меня сама этого хотела. Что я была такой пустой, такой нелюбимой, что была готова на всё, лишь бы меня «любили». Даже если эта любовь — просто красивая, позолоченная клетка. Я сбежала от него. Но призрак этой клетки… он до сих пор со мной. И иногда мне страшно, что я снова захочу в неё вернуться. Просто потому что там… понятно. Спокойно. И не нужно ничего решать самой. Она закончила. И в этой звенящей тишине старого кладбища она впервые за много лет сказала правду. Не просто факты. А то, как она себя чувствовала. Сказала о своём стыде, о своём страхе, о своей пустоте. Кэррот долго молчал. Он не тянулся её обнять или утешить. Он просто смотрел на неё, и его взгляд был острым, как скальпель, но при этом — невероятно сочувствующим. Наконец, он сказал. Тихо, но так отчётливо, что каждое слово, казалось, впечаталось в её сознание. — Он не забирал твою силу, Ника. Он просто заставил тебя забыть, где она находится. Но она всегда была у тебя. Иначе ты бы не сбежала. Это не было утешением. Это было констатацией факта. Кэррот не жалел её. Он восхищался ей. Он не видел в ней жертву. Он видел в ней бойца, который выиграл свою самую страшную битву. И от этих его простых, спокойных слов, от этого его трезвого, ясного взгляда, Николь вдруг почувствовала, как многолетняя, ледяная плита стыда, давившая ей на грудь, треснула. И сквозь трещину впервые за долгое время пробился тонкий, робкий лучик света. Она хотела сказать «спасибо». Но слово показалось таким жалким, таким недостаточным для того, что он только что для неё сделал. Кэррот, видя эту бурю эмоций, отражавшуюся в её глазах, сделал то, чего она не ожидала. Он медленно, почти лениво, протянул руку и взял её ладонь. Не для того, чтобы сжать в знак поддержки. А просто взял, словно это был самый естественный жест в мире. Он перевернул её руку ладонью вверх. Его пальцы были прохладными и сухими. Он молча смотрел на узор линий на её коже. А потом, с видом хироманта, который читает карту судьбы, он медленно, почти невесомо, провёл своим большим пальцем по её линии жизни. Движение было отстранённым, но от этого — до мурашек интимным. Он не просто касался её кожи. Он касался её пути. Её истории. — Видишь эту линию? — его голос был тихим, почти шёпотом. — Она длинная. И почти не прерывается. Это значит, что твой полёт, сахарок, ещё даже толком не начался. Ты всё это время просто разбегалась по взлётной полосе. Кэрр поднял на неё взгляд, и в его янтарных глазах не было ни капли жалости. Только спокойная, твёрдая, почти гипнотическая уверенность. — Так что, может, хватит смотреть под ноги? Пора смотреть в небо, — он мягко отпустил её руку и встал. — Думаю, мы достаточно погостили у мёртвых. Пора возвращаться к живым. Николь молча поднялась и пошла за ним. Они шли обратно по заросшим тропинкам, и мир вокруг казался другим. Ярче. Чётче. Солнце опускалось к горизонту, и его косые, вечерние лучи пробивались сквозь листву, окрашивая старые надгробия в тёплые, золотистые тона. Мраморные ангелы больше не казались ей печальными. Они казались… мудрыми. Они оба были опустошены. Вывернуты наизнанку. Но в этой опустошённости не было ничего страшного. Наоборот. Это была чистота. Как чистый лист, на котором теперь можно было написать что-то новое. «Он не спас меня, — думала Николь, глядя на пролетавшие мимо деревья. — Он сделал нечто гораздо более важное. Он дал мне в руки меч и напомнил, что я и сама умею сражаться». Она чувствовала бесконечную, тихую благодарность. Не только за то, что он выслушал. А за то, что он понял. «Она доверилась, — думал Кэррот. Его обычный, аналитический ум молчал. Сегодня он победил. Победил не в игре, не в споре. Он просто… помог. И это чувство было таким непривычным и таким… правильным. — Она показала мне своего главного призрака. И не рассыпалась. Она, чёрт возьми, сильнее, чем мы все думаем». Он впервые почувствовал не просто интерес к ней как к сложному ребусу. Он почувствовал… благоговение. Перед её силой. Перед её стойкостью. Он, привыкший играть и манипулировать, вдруг понял, что с ней он не хочет играть. Он хочет быть на её стороне. Когда они подошли к дому, вечер уже полностью вступил в свои права, и на тёмно-синем небе зажглись первые звёзды. Они стояли у её веранды в тишине, не решаясь нарушить этот хрупкий, интимный кокон. — Спасибо, Кэррот, — наконец сказала она. — За… всё. — Забей, сахарок, — он привычно усмехнулся, но улыбка получилась тёплой, немного уставшей, несмотря на дежурную и уже привычную фразу. — Просто… не забывай смотреть в небо. И… — Кэрр сделал небольшую паузу, а после, глубоко вздохнув, дополнил: — Усыпи на время всех своих демонов, монстров и призраков. Они мешают спать. И в этих простых словах было столько понимания, столько нежности и заботы, что у неё снова защипало в глазах. Ника молча кивнула и зашла домой. Она не оглянулась, но знала, что он смотрит ей вслед. В тот вечер Николь впервые за много лет спала без сновидений. А её самый страшный призрак не пришёл. Кажется, он тоже решил взять выходной. *** Кэррот, как обычно, появился на её пороге без предупреждения, но на этот раз в его руках был не кофе, а большой, тяжёлый спортивный рюкзак, который он с глухим стуком поставил на пол. Он выглядел отдохнувшим. Усталость и печаль, которые вчера тенью лежали на его лице, исчезли, уступив место знакомому, азартному блеску в янтарных глазах. — Ну что, сахарок, — сказал он, с усмешкой оглядывая её с ног до головы. — Вчера мы говорили с мёртвыми. Сегодня — будем кричать живым. — И как же мы будем кричать? — Ника с любопытством посмотрела на его рюкзак. — Мы будем не потреблять искусство, — он поднял палец вверх с видом лектора, — а создавать его. Одевайся. И надень то, что не жалко будет… украсить. Он снова не сказал, куда они едут. И она уже не спрашивала. Она просто надела свои самые старые, забрызганные краской джинсы, в которых когда-то красила стены, и пошла за ним. Он снова повёз её в ту часть города, где умирала цивилизация. В промзону. Но на этот раз они проехали мимо заброшенных заводов и складов, углубляясь всё дальше, туда, где даже редкие грузовики уже не ездили. Он остановил машину у длинной, бесконечной, бетонной стены, которая когда-то, наверное, была забором какого-то гигантского, давно снесённого предприятия. — Приехали, — объявил он. — Вот наша галерея. Николь вышла из машины и огляделась. Место было унылым. Серый бетон, серое небо, серый асфальт под ногами. Но сама стена… она была живой. Она была от пола до потолка, на сотни метров в длину, покрыта граффити. Это был не просто вандализм. Это был настоящий, бурлящий, хаотичный музей под открытым небом. Яркие, кислотные цвета смешивались с мрачными, готическими рисунками. Чьи-то имена, выведенные сложными, витиеватыми шрифтами, соседствовали с огромными, детализированными портретами. Это был крик. Громкий, отчаянный, весёлый, злой — крик города, который выплёскивал на эту серую стену все свои эмоции. — Вау, — только и смогла выдохнуть она. — Официально разрешённое место для творчества, — пояснил Кэррот, вытаскивая из багажника свой рюкзак. — Единственное место в городе, где можно кричать во весь голос, и тебя никто не заберёт в полицию. Он открыл рюкзак. И Николь ахнула во второй раз. Он был доверху забит баллончиками с краской. Десятки. Всех цветов радуги. Кэррот выложил их на асфальт, создавая перед собой яркую, импровизированную палитру. Он двигался уверенно, со знанием дела. Он был не просто любителем. — Ты… ты рисуешь? — спросила Ника, хотя ответ уже был очевиден. — Иногда, — он пожал плечами, не глядя на неё. Кэрр взял один из баллончиков, встряхнул его, и раздался характерный, глухой стук металлического шарика внутри. — Когда слов становится недостаточно, приходится использовать другие языки. Он подошёл к чистому, ещё не тронутому куску стены. На секунду замер, глядя на серый, безжизненный бетон. А потом его рука пришла в движение. И началось волшебство. Николь смотрела, затаив дыхание. В его руках баллончик был не просто инструментом. Он был продолжением его воли. Его движения были плавными, точными, почти танцевальными. Он не рисовал что-то конкретное. Он создавал хаос. Но хаос этот был удивительно гармоничным. Широкие, размашистые линии синего цвета переплетались с тонкими, острыми штрихами жёлтого. Глубокие, фиолетовые тени ложились на ярко-оранжевые пятна. Он не думал. Он чувствовал. Он выплёскивал на стену всё, что было у него внутри — свою боль, свою иронию, свою скрытую нежность. Она видела перед собой не шутника, не философа, не психолога. Она видела настоящего, гениального, страстного художника. И эта его новая, неожиданная грань восхищала её до глубины души. Он закончил так же внезапно, как и начал. Отступил на пару шагов, оглядывая своё творение — яркое, абстрактное, пульсирующее энергией пятно на серой стене. — Теперь ты, — он повернулся к ней и протянул ей баллончик с её любимым зелёным цветом. — Я? — Ника испуганно отшатнулась. — Я же всё испорчу! Я не умею! — Идеально, — кивнул он с удовлетворением. — Значит, у тебя получится самое честное искусство. Не пытайся рисовать. Просто… кричи. Цветом. Он подошёл к ней. Встал сзади, так близко, что она снова почувствовала его тепло. — Вот так, — Кэррот взял её руку, в которую был зажат баллончик, в свою, и направил на стену. — Не бойся. Стена всё стерпит. Он показал ей, как держать баллончик, как регулировать нажим, как делать плавные линии, а не грязные подтёки. Его голос у неё над ухом был тихим, спокойным, уверенным. Он был её учителем. Её проводником в этот новый, яркий, пугающий мир. — Давай, сахарок, — прошептал он. — Покажи мне цвет своей души. — Я… я не знаю, с чего начать, — прошептала Ника. — Начни с линии. Просто с одной, любой. Не думай о том, какой она должна быть. Просто позволь своей руке сделать то, что она хочет. Николь сделала глубокий вдох. Она подошла к стене, нажала на кэп. Раздалось громкое, яростное шипение, и на сером бетоне расплылось яркое, зелёное пятно. Она испуганно отдёрнула руку. Получилось грязно. Некрасиво. — Вот видишь! — она с отчаянием повернулась к нему. — Я же говорила. Он не засмеялся. Он просто подошёл к ней, взял её руку, в которой всё ещё был зажат баллончик, и его пальцы уверенно, без всякого колебания, сплелись с её. Его ладонь была тёплой и сухой. Он не просто направлял. Он делился своей уверенностью. — Ты слишком напряжена, — сказал Кэрр, его губы были так близко к её уху, что Ника почувствовала их тепло. — Ты пытаешься контролировать хаос. А его нужно отпустить. Дыши. И просто… веди. Он повёл её руку вместе со своей. И зелёная линия, сначала дрожащая и неуверенная, побежала по стене. Она изгибалась, петляла, превращалась в спираль. Они двигались вместе, как в медленном, странном танце. Его тело было позади неё, его рука — на её руке. Она чувствовала его дыхание на своей шее, чувствовала, как его грудная клетка касается её спины. И это больше не пугало. Не смущало. Это было… Словно так и должно было быть. Кэррот вёл её руку, но на самом деле он почти не прилагал усилий. Он просто был рядом, его прикосновение было лёгким, направляющим. Он чувствовал, как под его ладонью расслабляются её напряжённые мышцы. Чувствовал, как её движения становятся смелее, свободнее. «Вот так, — думал он, и его собственные мысли впервые за долгое время были не анализом, а простым, чистым ощущением. — Как же это… хорошо. Просто быть рядом. Чувствовать её тепло. Её дрожь. Её… доверие». Он вдыхал запах краски, смешанный с тонким, едва уловимым ароматом её волос. И это было лучше любого самого дорогого парфюма. Это был запах жизни. Запах творчества. Запах ихмомента. Он больше не ставил эксперимент. Он просто жил. И это чувство, это простое, незамутнённое «хорошо», было таким новым и таким оглушительным, что ему хотелось, чтобы этот танец у стены не заканчивался никогда. Он мягко отпустил её руку. — Теперь сама. И она смогла. Николь больше не думала. Её рука двигалась сама, оставляя на стене яркие, зелёные росчерки. Это был не рисунок. Это был чистый выплеск. Её усталость, её радость, её смятение — всё это превращалось в цвет. А потом он взял другой баллончик. Ярко-жёлтый. И начал свой собственный танец рядом с ней. Они рисовали. Они не говорили. Они кричали. Кричали цветом. Его жёлтые, солнечные, острые линии врезались в её спокойные, зелёные волны. Она, в ответ, перекрывала его геометрию своими плавными, мягкими изгибами. Они не рисовали вместе. Они спорили, перебивали друг друга, смеялись и злились — и всё это с помощью краски. Их хаос, их две абсолютно разные энергии, смешивались на стене, создавая нечто третье. Нечто новое. Нечто, принадлежавшее только им. Они были похожи на двух детей, дорвавшихся до запретного. Они пачкались в краске, смеялись, когда у кого-то получался особенно грязный подтёк. В какой-то момент, увлёкшись, Николь слишком резко повернулась и мазнула своим баллончиком по его футболке, оставив на ней яркую, зелёную полосу. Она ахнула, прикрыв рот рукой. — Ой! Кэррот, прости, я… Он посмотрел на свою грудь. Потом на неё. И в его глазах блеснул дьявольский огонёк. — Ах так, сахарок? — протянул он. — Ты объявила мне войну? Прежде чем она успела что-то понять, он направил на неё свой жёлтый баллончик и коротко нажал на кэп. Яркое, солнечное пятно расцвело на её серой футболке. — Эй! — взвизгнула Ника. — Это называется “арт-обстрел”, — заявил он с абсолютно серьёзным лицом. — Новейшее направление в современном искусстве. И началась настоящая битва. Они бегали вдоль стены, хохоча, как сумасшедшие, и пытались «подстрелить» друг друга краской. Она попала ему на джинсы, он — ей на щеку. Они были перепачканы с ног до головы, уставшие, запыхавшиеся. Наконец, они без сил опустились на асфальт, прислонившись спиной к своей, ещё не высохшей, картине. — Кажется, ничья, — выдохнула Николь, вытирая со лба пот и размазывая по нему жёлтую краску. — Не согласен, — сказал Кэррот. Он подвинулся к ней ближе, его плечо коснулось её. Он поднял руку и очень осторожно, большим пальцем, стёр с её щеки зелёную полоску. Его прикосновение было тёплым и немного шершавым от засохшей краски. — Я определённо выиграл. Он не убрал руку. Его ладонь так и осталась лежать у неё на щеке, мягко поглаживая. Кэррот смотрел на неё, и в его взгляде больше не было ни игры, ни анализа. Только тихое, тёплое, безграничное восхищение. — Ты прекрасна, — тихо сказал он. — Вся в краске. Смешная. И абсолютно, до одури, прекрасна. Они сидели, прислонившись к своему яркому, безумному, хаотичному творению, и смотрели друг на друга. И в этот момент Николь поняла, что он был прав. Он не просто показал ей, как рисовать. Он показал ей цвет её души. И он был ярким. *** Николь проснулась от того, что кто-то настойчиво тыкал её в щёку чем-то мягким и пахнущим жжёным сахаром. Она с трудом разлепила веки. Перед её лицом, зажатое в длинных, изящных пальцах Кэррота, покачивалось огромное, пушистое, розовое облако сахарной ваты. Он сидел на краю её кровати, полностью одетый, и с абсолютно невозмутимым видом смотрел на неё. — Завтрак в постель, сахарок, — объявил он. — Сегодняшний день мы начинаем с десерта. Потому что кто, чёрт возьми, сказал, что так нельзя? Николь села, протирая глаза. Её волосы были спутаны, на щеке отпечатался узор наволочки, а тело всё ещё гудело от приятной усталости после вчерашнего творческого марафона. Она посмотрела на него, на сахарную вату, на его серьёзное лицо, и расхохоталась. — Ты ненормальный. — Я спонтанный, — поправил он. — И сегодня, — он протянул ей облако ваты, — спонтанной будешь и ты. Она, смеясь, откусила кусок. Сахар тут же растаял на языке, оставляя приторное, детское послевкусие. — Итак, — сказал он, наблюдая за ней с видом профессора, начинающего лекцию. — Правила сегодняшнего дня предельно просты. Они состоят из одного-единственного слова. «Да». Николь непонимающе моргнула, пытаясь прожевать липкую сладость. — Сегодня — «День Да», — торжественно провозгласил Кэррот. — С этой минуты и до полуночи мы оба обязаны говорить «да» на любое адекватное предложение друг друга. «Адекватное» — ключевое слово. Никаких «прыгни с крыши» или «проголосуй за консерваторов». Только то, что ведёт к новому опыту. Понятно? — То есть… — она пыталась осмыслить его безумную идею. — Если я сейчас скажу: «Кэррот, давай весь день проведём дома, смотря сериалы»?.. — …я буду вынужден согласиться, — он поморщился, словно съел лимон. — Но это будет ужасно скучно. И ты сама этого не захочешь. Игра честная. Она смотрела на него, на то, как горят его глаза. Это была не просто очередная игра. Это было приглашение. Приглашение к абсолютному, тотальному доверию. Отказаться от контроля. Отдаться на волю случая и желаний друг друга. — Хорошо, — сказала Ника. — Я согласна. Моё первое предложение: давай купим самые дурацкие шляпы, какие только сможем найти. Кэррот расхохотался. — Я знал, что ты быстро учишься, сахарок. Да. Так и начался их самый безумный день. Они действительно купили шляпы. После долгих и мучительных поисков в сувенирной лавке он стал обладателем огромного, розового ковбойского сомбреро с пушистой оторочкой, а она — нелепой шапки-ушанки с пропеллером. И они, не сговариваясь, надели их и не снимали весь день. Их «День Да» был похож на калейдоскоп. «Кэррот, давай попробуем вон ту уличную еду, которая так странно пахнет?» «Да». «Ника, давай соврём вон той парочке туристов, что мы — всемирно известные художники-авангардисты?» «Да». «Кэррот, давай проедем две остановки на случайном автобусе с закрытыми глазами и выйдем, где придётся?» «О, чёрт, да!» Они носились по городу, как два сумасшедших, и с каждой минутой, с каждым новым «да», Николь чувствовала, как спадают с неё остатки её собственной брони. Она смеялась. Громко, беззаботно. Она делала глупости. Она была свободна. Его тактильность сегодня была другой. Она была открытой, игривой, постоянной. Он держал её за руку, когда они бежали через дорогу. Он обнимал её за плечи, когда они, хохоча, рассказывали выдуманные истории туристам. Он то и дело поправлял пропеллер на её шапке, и его пальцы задерживались в её волосах на долю секунды дольше, чем было нужно. «Это просто… легко, — с удивлением думал Кэррот, глядя, как она с серьёзным видом пытается накормить голубя кусочком тако. — Мне не нужно анализировать. Не нужно играть. Я просто… живу. И она — живёт. Рядом со мной. И это, чёрт возьми, так просто. И так хорошо». Он больше не пытался понять свои чувства. Он просто позволял им быть. Позволял этому тёплому, светлому потоку нести его. К середине дня, уставшие и переполненные впечатлениями, они сидели на скамейке в парке, доедая то самое мороженое, которым позавтракали. Солнце стояло в зените, и мир вокруг казался ярким, шумным и полным жизни. Николь смотрела на него. На то, как он, сняв своё дурацкое сомбреро, щурится на солнце. На его расслабленное, счастливое лицо. Он был таким… настоящим. Таким открытым. Он показал ей, как доверять хаосу. И теперь настала её очередь. Настало время для её собственного, самого сложного и самого важного «да». Она сделала глубокий вдох. — Кэррот. — М-м-м? — он лениво повернул к ней голову. — Давай позвоним Блу. Прямо сейчас. И ты скажешь ему, что он хороший брат. Улыбка медленно сползла с его лица. Кэррот замер. Он смотрел на неё, и его лицо, только что бывшее таким живым и расслабленным, превратилось в холодную, непроницаемую маску. Улыбка исчезла. В его янтарных глазах погасли весёлые огоньки, уступив место знакомой, пугающей пустоте. Он молчал. Но тишина эта была оглушительной. В ней звенел его страх, его боль, его многолетнее, выстроенное кирпичик за кирпичиком, отчуждение. «Нет, — была его первая, инстинктивная мысль. — Нет. Только не это. Всё что угодно, но не это». Он почувствовал, как ледяные пальцы паники сжимают его горло. Позвонить Блу. Просто так. Сказать, что он… хороший брат. Эти простые, невинные слова казались ему невыполнимыми. Более невыполнимыми, чем прыгнуть с крыши. Потому что это было бы ложью. Потому что он, Кэррот, сам не был хорошим братом. Он был монстром. Тем, кто в самую страшную минуту в жизни своего маленького брата на секунду его возненавидел. Тем, кто годами отталкивал его, строил между ними стену из сарказма и отстранённости. Сказать сейчас эти слова — было бы верхом лицемерия. «Она не понимает, — с отчаянием думал он, глядя в её спокойное, выжидающее лицо. — Она не знает всей правды. Она думает, это просто игра. Просто ещё одно безумное “да”». Он хотел отказаться. Хотел засмеяться и сказать: «Слишком скучно, сахарок. Придумай что-нибудь поинтереснее». Хотел встать и уйти. Нарушить правила. Сбежать. Как он всегда делал. Но он посмотрел ей в глаза. И увидел, что она всё понимает. Ника не играла. Она не проверяла его на прочность. Она… давала ему шанс. Шанс сделать тот самый шаг, который он сам боялся сделать столько лет. Она не просила. Она мягко, но настойчиво, подталкивала его к его собственному исцелению. И Кэрр понял, что не может ей отказать. Он сам установил эти правила. «День Да». День, когда нужно отказаться от контроля и довериться. И сейчас, в этот самый момент, он должен был довериться ей. Её вере в него. Кэррот медленно, с видимым усилием, кивнул. — Да, — слово прозвучало хрипло, чужеродно, словно было сделано из битого стекла. Он достал из кармана телефон. Его пальцы, обычно такие ловкие и быстрые, двигались медленно, неуверенно. Он нашёл в списке контактов имя «Блу». И замер, глядя на него. Он не звонил ему первым уже… он даже не помнил, сколько. Год? Два? Они виделись каждый день, но их общение состояло из коротких, бытовых фраз. Даже после всех попыток сближения лёд ещё не до конца оттаял. Они были чужими, живущими под одной крышей. Он нажал на кнопку вызова. Гудки. Длинные, протяжные, каждый — как удар молота по его нервам. Николь сидела рядом и молчала. Она не пыталась его подбодрить или утешить. Она просто была рядом. И её спокойное, молчаливое присутствие было его единственной опорой. — …Алло? — раздался в трубке удивлённый, до боли знакомый голос Блу. — Кэррот? Что-то случилось? Кэррот сглотнул. Он открыл рот, но из него не вырвалось ни звука. Все слова, все остроумные фразы, весь его арсенал — всё это исчезло. Он был пуст. — Кэррот? Ты здесь? — в голосе Блу послышалась тревога. Кэрр заставил себя говорить. — Да. Привет, — голос был не его. Скрипучий, напряжённый. — Привет… — Блу молчал, явно в полном недоумении. — Так… что-то стряслось? С тобой всё в порядке? С Никой? — Всё в порядке, — выдавил из себя Кэррот. — Я… я просто… Он посмотрел на Нику. Она смотрела на него, и в её взгляде было столько тихой, непоколебимой веры, что он нашёл в себе силы продолжить. — Я просто хотел сказать, — он зажмурился. — Ты хороший брат, Блу. Очень хороший. В трубке воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Казалось, она длилась вечность. — …Что? — наконец прошептал Блу. В его голосе было такое недоверие, такая растерянность, что у Кэррота защемило сердце. — Это всё, — быстро сказал он, чувствуя, что больше не выдержит ни секунды. — Пока. И он, не дожидаясь ответа, сбросил вызов. Кэррот опустил телефон. Его рука дрожала. Он сидел, уставившись в одну точку, и тяжело дышал, как после марафона. Он сделал это. Он сказал эти слова. И мир не рухнул. Но что-то внутри него — треснуло. Та самая ледяная стена, которую он строил годами. Он чувствовал себя опустошённым. И… лёгким. Невероятно, до головокружения, лёгким. Словно он только что сбросил с плеч груз, который носил всю свою сознательную жизнь. Он повернулся к Нике. Его лицо было бледным, измученным, но на нём не было маски. Впервые за долгое время. Он смотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы. Он не стал их прятать. Николь не стала ничего говорить. Она просто взяла его дрожащую руку в свои и крепко сжала. И они сидели так, в тишине, посреди шумного, солнечного парка. И это было их самое важное, самое настоящее «да». Кэррот смотрел в пустоту. Его лицо, обычно такое живое, такое подвижное, сейчас было похоже на маску, высеченную из бледного мрамора. Он смотрел, но не видел ни детей, бегающих по газону, ни пролетающих мимо велосипедистов. Он был где-то там, далеко. В больничном коридоре. В своей детской комнате, из которой навсегда ушёл смех. Он снова и снова прокручивал в голове этот короткий, неловкий, убийственно-важный разговор. Голос Блу, полный удивления и растерянности. И свои собственные, чужие, деревянные слова. «Ты хороший брат, Блу». Он сказал это. Он действительно это сказал. «Она заставила меня это сделать, — с тихим изумлением думал он, чувствуя, как тепло её рук медленно просачивается в его, возвращая к жизни. — Нет. Не заставила. Она просто… создала мир, в котором это стало возможным. Мир, где можно говорить “да” даже самому страшному своему страху». Кэррот медленно повернул голову и посмотрел на неё. Николь не смотрела на него с жалостью. Она смотрела на него с такой тихой, такой глубокой, такой всепонимающей нежностью, что у него перехватило дыхание. Она не видела его слабости. Она видела его силу. Кэррот медленно, очень медленно, перевернул свою руку в её ладонях и сплёл их пальцы. Это был его ответ. Его благодарность. Его признание. Они сидели так долго. В молчании. И это молчание было самым исцеляющим, самым полным за всю его жизнь. Постепенно мир вокруг начал возвращаться. Снова стал слышен смех детей, шелест листьев, далёкий гул города. Кэррот сделал глубокий вдох, а потом — выдох. И вместе с этим выдохом из него ушла последняя тень той боли, что преследовала его столько лет. Он отпустил её руку, поднялся. — Пора, — сказал он, и его голос звучал ровнее, чище. Они пошли по аллее парка, и он снова, уже без всяких уловок, взял её за руку. Теперь это было не частью игры, не проверкой. Это было просто… правильно. Они шли, держась за руки, и их дурацкие шляпы, которые они так и не сняли, выглядели на фоне их серьёзных, умиротворённых лиц особенно абсурдно и трогательно. Дорога домой прошла в такой же тишине, как и всегда. Это была тишина двух людей, которые только что вместе прошли через что-то очень важное и теперь отдыхали, восстанавливая силы. — Спасибо тебе, сахарок, — уже у самого дома Кэррот, наконец, заговорил. Он усмехнулся, и в этой усмешке уже не было ни горечи, ни сарказма. Только тёплая, искренняя благодарность. — Ты отличный партнёр по безумствам. Ника улыбнулась. Она уже собиралась попрощаться, но его рука мягко легла на её плечо, останавливая. — Эй. Она обернулась. Он снял свои тёмные очки. И она снова утонула в его янтарных, теперь абсолютно чистых, открытых глазах. Он подался вперёд, и Николь на секунду замерла, но он не стал её целовать. Он просто прижался своим лбом к её. Это уже был их жест. Жест абсолютного доверия. — Завтра, Ника, — прошептал он, и то, что он назвал её по имени, а не «сахарок», заставило её сердце пропустить удар. — Никаких монет, никаких дротиков. Никакого хаоса. Просто… мы, — он отстранился, надел свои очки, пряча глаза. — Завтра будет интересный день. И он ушёл, оставляя её стоять на веранде собственного дома, с гулко бьющимся сердцем и одним-единственным, звенящим в голове словом. «Мы». *** Вечер седьмого дня был тихим. Они провели его, блуждая по городу без всякой цели, без монетки, которая указывала бы им путь. Они просто шли, держась за руки, и это новое, открытое проявление близости уже не казалось странным или неуместным. Оно было… естественным. Они говорили. Обо всём и ни о чём. О книгах, о музыке, о смешных прохожих. Но они оба знали, что это — лишь прелюдия. Затишье перед главным, последним аккордом их странной, безумной недели. Когда на город опустились сумерки, Кэррот остановился. Они стояли перед знакомым, проржавевшим забором, за которым темнел бетонный скелет заброшенной типографии. — Помнишь это место? — тихо спросил он. — Разве такое забудешь, — она улыбнулась. Он не стал ничего объяснять. Просто повёл её за собой, через тот же пролом в заборе, на территорию, где умерли слова. Они вошли в гулкий, тёмный цех. Но теперь это место не казалось ей чужим или жутким. Оно было их. Оно было пропитано их историей. Здесь, в этой пыли, в этом запустении, началась их игра. Их полёт. Они молча поднимались по бетонной лестнице. Её рука лежала в его, и он крепко, но нежно сжимал её пальцы. Их шаги гулко отдавались в тишине, и этот звук был единственным нарушением покоя. «Неделя, — думала Николь, поднимаясь всё выше. — Прошла всего неделя. А мне кажется, что я знаю его целую вечность. И не знаю совсем. Он — калейдоскоп. Каждый день поворачивается новой, неожиданной гранью. Шут, философ, художник, психолог, испуганный мальчик, бесстрашный защитник… Кто он на самом деле? И кто я рядом с ним?». Ника чувствовала, как сильно изменилась за эти дни. Он, со своим безумным ритмом, со своей любовью к риску, вытащил её из раковины. Он заставил её смеяться, кричать, творить глупости, быть живой. Он не лечил её раны. Он просто показал ей, что даже со шрамами можно танцевать. «Сегодня, — думал Кэррот, и его сердце стучало тяжело, гулко, в такт их шагам. — Сегодня. Никаких игр. Никаких загадок. Только правда. Та самая, от которой я бегал всю жизнь». Он чувствовал её руку в своей, её тепло, её доверие. И это придавало ему сил. Всю эту неделю он вёл её за собой, создавая для них миры, придумывая правила. Он был режиссёром. Но сейчас, поднимаясь на эту крышу, он чувствовал себя не режиссёром, а актёром, который выходит на свою главную, самую страшную премьеру. Без сценария. Без маски. Он собирался показать ей не просто очередную свою грань. Он собирался показать ей свою пустоту. И он до смерти боялся, что она, заглянув в неё, просто развернётся и уйдёт. Они вышли на крышу. Ночь уже полностью овладела городом. Внизу, до самого горизонта, простиралось бесконечное, мерцающее море огней. Небо было чистым, тёмно-синим, бархатным. Ветер был прохладным и ровным, он приносил с собой далёкий, едва уловимый гул спящего города. Они подошли к краю. Кэррот не стал садиться, как в тот раз. Он просто стоял, глядя на город, и его фигура на фоне ночного неба казалась тёмной и одинокой. Николь встала рядом. Он долго молчал. Собирался с мыслями. С силами. Наконец, Кэрр повернулся к ней. В его глазах отражались тысячи далёких огней, и от этого они казались бездонными. — Я устал, Ника, — сказал он, и его голос был тихим, лишённым всякой игры. — Устал от загадок. От случайности. От монет и дротиков. Это всё было… весело. Но это была неправда. Вернее, полуправда, — Кэрр сделал глубокий вдох. — Всю эту неделю я делал вид, что мы просто играем. Что мы исследуем мир. Но на самом деле… я исследовал не мир. Я исследовал себя. Пытался понять, остался ли я ещё живым. И сегодня я хочу сделать один, — он сделал паузу, — неслучайный выбор. Я хочу… рассказать тебе всё. Без уловок. Без цитат из мёртвых философов. Только то, что есть на самом деле, — он посмотрел на неё, и в его взгляде была отчаянная, почти детская мольба. — Ты… ты выслушаешь? Николь молча кивнула. Этот безмолвный жест был её согласием. Её обещанием. «Я выслушаю». Он понял. Сделал рваный, глубокий вдох, собираясь с силами, и отвернулся, устремляя свой взгляд на далёкие, безразличные огни города. Так было проще. Не видеть её лица. — Ты знаешь историю, — начал он, и его голос был глухим, лишённым всяких эмоций. — Про тот день. Про Блу на велосипеде, про дерево, про огонь. Вы все её знаете. Я сам вам её рассказал. Выложил факты, как карты на стол. Но это была не вся колода, сахарок. Самую главную карту я всегда держал при себе. Он замолчал, и тишина, нарушаемая лишь свистом ветра, стала тяжёлой, почти невыносимой. — Ты не знаешь, что было после, — продолжал он. — Не в больнице. А потом. Годами. Все думали, что я просто… справился. Ушёл в учёбу, в книги. Стал таким умным, рассудительным старшим братом. Это всё была ложь. Ширма, — Кэрр повернулся к ней, и его лицо в темноте было похоже на маску из греческой трагедии. — Я работаю по ночам, Ника. Почти каждую ночь, уже много лет. Я крупье в одном подпольном казино в центре города. Николь замерла, ошеломлённая. Эта новость была такой неожиданной, такой… неправильной, что её мозг отказывался её принять. Кэррот. Философ. Эстет. И… крупье в подпольном казино? — Я не делаю это ради денег, — он усмехнулся, угадав её мысли. — Хотя платят неплохо. Я делаю это, чтобы… смотреть. Это мой личный театр. Моя обсерватория. Я наблюдаю за людьми, когда они думают, что никто не видит. Когда они ставят на кон всё — деньги, семьи, самих себя. Я вижу их азарт, их страх, их жадность, их отчаяние. И знаешь, что самое страшное? Они до смешного предсказуемы. Их эмоции — это просто переменные в простом уравнении, исход которого всегда один — казино всегда выигрывает, — он снова отвернулся к городу. — После того дня я понял, что миром правит случайность. Глупая, слепая, жестокая случайность. Шальная пуля. Мокрая дорога. Велосипед, выкатившийся не в то время не в том месте. И я решил, что если не можешь победить казино, нужно стать крупье. Я перестал делать ставки. Я просто начал раздавать карты и наблюдать, как проигрывают другие. Это было… безопасно. Я смотрел на их боль, на их сломанные жизни, и моя собственная казалась на этом фоне просто статистической погрешностью. Я потерял вкус к жизни, потому что увидел, что это просто игра с заранее известным финалом. Он замолчал, и Николь чувствовала, как по её щекам текут слёзы. Она плакала не от жалости. Она плакала от того, какой чудовищный, одинокий путь он выбрал, чтобы выжить. — А потом, — Кэррот повернулся к ней, и его глаза блестели от непролитых слёз, — появилась ты. И сломала мне всё к чертям. Я пытался наблюдать за тобой так же, как и за остальными. Пытался просчитать твои ходы, предсказать твою реакцию. Но ты… ты не вписывалась ни в одну мою таблицу. Когда ты должна была испугаться — ты смеялась. Когда ты должна была обидеться — ты понимала. Ты единственный игрок, который, проигрывая, умудряется выигрывать. Ты берёшь мой хаос, мою случайность, мою пустоту — и наполняешь их смыслом. Ты не боишься моих призраков, потому что ты подружилась со своими, — Кэррот шагнул к ней. Взял её руки в свои. Его ладони были ледяными. — Я понял это в ту ночь. В форте. Когда я хотел тебя поцеловать. Это был просто ещё один ход, ещё одна провокация. Я хотел увидеть твой страх, твоё смущение. А вместо этого я увидел… себя. В твоих глазах. И я испугался. И отступил. Я понял, что с тобой я не могу быть крупье. Потому что, когда я смотрю на тебя, я не хочу наблюдать. Я хочу… поставить на кон всё, что у меня есть. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде была вся его боль, вся его пустота и вся его новорождённая, отчаянная надежда. — Ника, я много лет был просто зрителем в своей жизни. Мёртвым, который притворяется живым. А ты — первый человек, с которым мне захотелось выйти на сцену. Я не знаю, какой будет эта пьеса, и чем она закончится. Но я хочу сыграть её с тобой, — он отпустил одну её руку и протянул ей свою, раскрыв ладонь. — Я устал раздавать карты. Я хочу сделать свою ставку. Позволишь ли ты мне попробовать найти вкус к жизни... вместе с тобой? Это не было признанием в любви. Это было чем-то большим. Он не просил её излечить его. Он просил её разрешения излечиться самому. Рядом с ней. Николь смотрела на его протянутую, раскрытую ладонь. Она не видела в ней мольбы. Она видела в ней приглашение. Самое честное, самое смелое, самое страшное и самое прекрасное приглашение в её жизни. Он не предлагал ей готовое счастье. Он предлагал вместе отправиться на его поиски. Без карты. Без гарантий. Её сердце разрывалось на части. Одна её часть, та, что была опьянена этой неделей, этим безумным, исцеляющим полётом, кричала: «Да!». Кричала, что хочет и дальше носиться с ним по заброшенным городам, кричать песни в дешёвых барах, рисовать на стенах и целоваться под дождём. Эта часть хотела схватить его за руку и прыгнуть вместе с ним с этой крыши, не думая о последствиях. Но была и другая часть. Тихая. Рассудительная. Та, что помнила о своей тетради, о своём обещании самой себе. Та, что помнила о боли, которую можно причинить необдуманным решением. Она знала, что её клубок ещё не распутан. Что есть ещё нити, которые ведут к другим сердцам. И дать ему сейчас ответ, основанный на этой эйфории, было бы предательством. По отношению к нему. И к себе. Она сделала шаг вперёд. Но не вложила свою ладонь в его. Вместо этого, она обеими руками осторожно, почти благоговейно, накрыла его протянутую руку, сжимая его холодные пальцы в своих тёплых. — Кэррот… — её голос был тихим, нежным, но абсолютно твёрдым. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было ни отказа, ни жалости. Только бесконечная, честная нежность. — Эта неделя… она была как глоток воздуха после того, как я много лет не дышала. Ты не просто показал мне, как можно жить. Ты показал мне, как хочу жить я. Смеяться, рисковать, не бояться быть глупой, видеть красоту в сломанных вещах. Ты… ты вернул мне меня. И я никогда, слышишь, никогда этого не забуду, — он слушал, и его лицо оставалось непроницаемым. Но Ника видела, как напряглась линия его челюсти. — И именно поэтому, — продолжала она, и её большие пальцы мягко поглаживали его костяшки, — я не могу сказать тебе «да». Не сейчас. — Она увидела, как в его глазах на долю секунды мелькнула боль, и поспешила добавить: — И я не говорю «нет». Я говорю… мне нужно время. Она сделала глубокий вдох, собираясь с силами для самых важных слов. — Эта неделя была идеальной. Я была счастлива. Абсолютно, безоговорочно счастлива. Но мне нужно понять: я была счастлива, потому что мне просто было весело и я впервые за долгое время почувствовала себя свободной? Или я была счастлива, потому что мне было весело именно с тобой? — она посмотрела на него с отчаянной мольбой. — Ты понимаешь? Это слишком важный вопрос, чтобы ответить на него, находясь в эйфории. Если я ошибусь, я причиню боль не только себе. Я причиню боль тебе. А ты — один из последних людей на этой земле, которому я хотела бы сделать больно. У меня остались… незавершённые дела. Разговоры, которые должны состояться. И только когда я закончу их все, когда я полностью распутаю свой собственный клубок, я смогу дать тебе честный ответ. Она закончила. И замолчала, с замиранием сердца ожидая его реакции. Кэррот долго молчал. Он смотрел на их сцепленные руки, потом на огни города, потом снова на неё. Он анализировал. Пропускал её слова через свои фильтры логики и психологии. Он ожидал чего угодно — слёз, смущения, уклончивых фраз. Но не такой спокойной, взрослой, безжалостно-честной рефлексии. Она не отвергла его. Она отнеслась к его чувствам и к своим собственным с таким уважением, с такой ответственностью, что это обезоруживало. «Она права, — с тихой, горькой ясностью понял он. — Чёрт возьми, она абсолютно права. Это был бы нечестный ответ. Это была бы эмоция. А она ищет не эмоцию. Она ищет правду. И я не имею права ей в этом мешать». Разочарование было. Острое, холодное. Но вместе с ним было и другое, новое чувство. Безграничное уважение. Кэррот медленно кивнул. — Я понял, — сказал он, и его голос был ровным. Он отпустил её руки, но тут же снова взял их, уже по-другому, мягко и свободно. — Твоя логика безупречна, сахарок. Против неё не попрёшь, — он улыбнулся. Но это была уже не та его хитрая усмешка. Это была тёплая, немного уставшая, но абсолютно искренняя улыбка. — Тогда, — он чуть сжал её пальцы, — считай, что моя ставка остаётся на столе. Она не сгорит. Просто… подождёт, пока закончится раздача. Николь почувствовала, как волна облегчения прокатилась по её телу. Он понял. Он не злится. Она, повинуясь внезапному порыву, подалась вперёд и, прежде чем он успел что-то понять, коротко, почти невесомо, поцеловала его в щёку. Он замер, и кожа в месте поцелуя вспыхнула, словно от ожога. — Спасибо, — прошептала она. Ника отстранилась, но не отпустила его рук. Она просто стояла и улыбалась ему, и в этой её улыбке было всё: и благодарность, и нежность, и обещание, и просьба подождать. — Что ж, — он откашлялся, возвращая себе самообладание. — Кажется, на сегодня представление действительно окончено. Пора возвращать принцессу в её башню. Неделя Кэррота закончилась. Но их общая, странная, непредсказуемая пьеса только начиналась. И они оба, к своему ужасу и восторгу, понимали, что уже не могут дождаться следующего акта.