Шесть дорог к тебе

С кухни пахло свежесваренным кофе и нерешительностью. Николь стояла у кухонного окна, глядя, как первые, робкие лучи солнца пробиваются сквозь серую пелену облаков и золотят мокрые от ночной росы листья старого клёна. Она сделала глоток обжигающего, горького напитка, и эта горечь немного отрезвляла, возвращала в реальность после сумбурной, почти бессонной ночи. Реальность эта сейчас была похожа на чистый лист бумаги, на котором ей предстояло написать новую, совершенно непредсказуемую главу. Она снова и снова прокручивала в голове их вчерашнюю ночную переписку. После того, как она отправила ему своё короткое, почти деловое сообщение с предложением провести вместе неделю, её телефон буквально взорвался. Блу: «НИКА! ДА! КОНЕЧНО, ДА! ТЫСЯЧУ РАЗ ДА! УРАААА! У меня столько идей! Мы можем пойти в поход! Или на кулинарный мастер-класс! Или можем построить самый большой в мире замок из картонных коробок! Или…» Его сообщения сыпались одно за другим, полные восклицательных знаков, капслока и такого неприкрытого, щенячьего восторга, что она невольно улыбалась, глядя на экран. Она пыталась как-то направить его энергию в конструктивное русло, предлагала свои, более спокойные варианты. Но после получаса этого весёлого хаоса он вдруг замолчал. А потом пришло одно, последнее сообщение, такое не похожее на остальные. Блу: «Знаешь, забудь. Это всё глупости. Я сам всё придумаю. Это моя неделя, и я хочу, чтобы она была для тебя идеальной. Жди меня утром. Я приду». И вот теперь Ника ждала. И это ожидание было странным. Оно было наполнено не тревогой, как с Фэллом, и не интеллектуальным азартом, как с Кэрротом. Оно было наполнено… тёплым, немного боязливым любопытством. Она словно ждала прихода не взрослого парня, а стихийного бедствия. Доброго, весёлого, но абсолютно непредсказуемого. Стук в дверь был таким, каким мог быть только стук Блу. Не три размеренных удара. А быстрая, нетерпеливая барабанная дробь, которая, казалось, говорила: «Открывай скорее, а то я сейчас взорвусь!». Николь открыла. Он стоял на пороге, и от него, казалось, исходило сияние, которое было ярче этого хмурого утра. На нём были смешные джинсы с яркими заплатками, жёлтая толстовка, а в руках он держал огромный, растрёпанный букет полевых ромашек, которые он, очевидно, собрал по дороге. Его лицо сияло такой широкой, такой искренней улыбкой, что у неё невольно потеплело на душе. — Привет! — выпалил Блу, протягивая ей цветы. — Это тебе! Я подумал, что этому утру не хватает немного солнца! Он буквально впорхнул в её дом, и тихая, сонная атмосфера её кухни тут же взорвалась его энергией. Он крутился на месте, осматриваясь, что-то весело щебетал про погоду, про свой дурацкий сон, про то, что он уже успел выпить три чашки кофе. Николь поставила цветы в вазу, и её маленькая, серая кухня тут же преобразилась. Она повернулась, чтобы сказать ему что-то, но осеклась. Он больше не улыбался. Блу стоял посреди кухни и смотрел на неё. И его лицо было таким серьёзным, таким сосредоточенным, каким она его никогда не видела. Вся его игривость, вся его щенячья восторженность — всё это исчезло. Перед ней стоял взрослый, до ужаса уязвимый парень. — Ника, — его голос был тихим, ровным. Он сделал шаг к ней. — Прежде чем мы начнём, я хочу кое-что сказать. Я хочу, чтобы эта неделя была честной. Она замерла, не понимая, к чему он ведёт. — Я… — он запнулся, подбирая слова. — Я очень… тактильный человек. Мне важны прикосновения. Это… это мой язык. Так я понимаю, что я не один. Так я чувствую, что всё в порядке, — он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде была отчаянная, почти детская мольба. — Поэтому я хочу спросить разрешения. — Он сделал глубокий вдох. — Так как это моя неделя, я могу быть тактильным? Ты не будешь против? Без чего-то недопустимого или пошлого, конечно же!! Просто… держать тебя за руку или обнять. Если в какой-то момент тебе будет некомфортно, ты просто говоришь “стоп”, и я тут же отскакиваю. Обещаю. Договорились? Он стоял перед ней, такой открытый, такой беззащитный в этой своей просьбе. Он не брал. Он просил. Блу, который, казалось, жил одними импульсами, сейчас показывал ей невероятный уровень зрелости и уважения к её границам, к её прошлому. Он помнил. Он знал, как для неё важна безопасность. И он отдавал ей полный контроль. «Он боится, — с пронзительной нежностью поняла она. — Он боится, что его настоящая, тактильная, немного навязчивая натура отпугнёт меня. И поэтому он просит разрешения быть собой. Господи, Блу…» Её сердце сжалось от такого острого, такого щемящего сочувствия и восхищения, что на глаза навернулись слёзы. Она медленно, очень медленно, кивнула. — Договорились. И в ту секунду, когда Ника это сказала, всё изменилось. Напряжение, стоявшее между ними, лопнуло, как мыльный пузырь. Серьёзное, взрослое лицо Блу исчезло, и на его месте снова расцвела его широкая, ослепительная, счастливая улыбка. — УРА! — он издал победный клич, подхватил её на руки и закружил по кухне так, что у неё захватило дух. Он поставил её на пол, и его глаза горели азартом. — Тогда не теряем ни минуты! Наше первое приключение начинается! — Блу, хохоча, вытащил из своего рюкзака старенькую, плёночную «мыльницу» и торжественно вручил её Нике. — Сегодня мы — охотники за цветом! — объявил он. — Задача — найти в этом сером городе самые яркие, самые живые, самые неожиданные цвета и запечатлеть их! Готова? И, не дожидаясь ответа, он схватил её за руку — его ладонь была тёплой и немного влажной от волнения. Блу потащил её за собой, и Николь, смеясь, едва поспевала за ним. Его рука, державшая её, была тёплой и сильной, и в этом простом, уверенном прикосновении было столько неподдельной, детской радости, что сопротивляться было невозможно. Он не просто вёл её. Он делился с ней своим импульсом, своей бешеной, солнечной энергией, и она, к своему собственному удивлению, с готовностью её принимала. — Так, — Блу резко остановился посреди тротуара, заставив её почти врезаться ему в спину. Он развернул её к себе лицом и с абсолютно серьёзным видом поднял вверх старенькую «мыльницу». — Правила «Охоты за цветом». Правило номер один: никакой логики. Мы не ищем красивые пейзажи или милые клумбы. Мы ищем… бунт. — Бунт? — она удивлённо приподняла бровь. — Именно! — его глаза заблестели от азарта. — Смотри вокруг, — он обвёл рукой их тихую, сонную улочку. — Всё… правильное. Зелёные газоны, белые заборы, одинаковые крыши. Это мир, который уснул. Наша задача — найти здесь то, что не спит. Найти цвет, который кричит. Который спорит с этой серостью. Найти аномалию. Поняла? Она кивнула, и её сердце забилось в предвкушении. Это было похоже на игру из её детства, когда они с Полиной искали «сокровища» — красивые камушки, перья, осколки цветного стекла. Только теперь сокровищем был сам цвет. — Правило номер два, — продолжал Блу, и его голос стал почти заговорщическим шёпотом. — Никаких «подумать». Видишь — снимаешь. Первый импульс — самый честный. Искусство — это не размышление. Это рефлекс души. «Рефлекс души, — с тёплой усмешкой подумала она. — Господи, он такой… чистый. Такой незамутнённый цинизмом. Он действительно так видит мир. И это… прекрасно». — И правило номер три, самое главное, — он подался к ней так близко, что Ника почувствовала запах его парфюма — что-то свежее, цитрусовое, как лимонад в жаркий день. — Никаких «у меня плохо получилось». Каждый снимок — удачный. Потому что он — твой. Он — часть нашей сегодняшней истории. Договорились? Блу протянул ей мизинец. Она, не сдержав улыбки, сцепила свой мизинец с его. Его палец был тёплым и немного шершавым. — Договорились. — Тогда… — он огляделся по сторонам, как настоящий охотник, выслеживающий добычу. Его взгляд скользил по крышам, по заборам, по асфальту. И вдруг он замер. — Есть! Вон там! Скорее! Он снова схватил её за руку и потащил за собой, через дорогу, к старому, покосившемуся дому, который, казалось, врос в землю. — Смотри! — выдохнул он, останавливаясь и указывая пальцем. Это была просто дверь. Старая, деревянная дверь, с которой облупилась краска. Но она была… ярко-красной. Не просто красной, а вызывающе, нагло, почти кричаще-красной. На фоне серой, потрескавшейся стены дома, на фоне унылой улицы, эта дверь была как пощёчина. Как вызов. Как тот самый бунт, о котором он говорил. — Видишь? — его голос был полон восторга. — Она не просто дверь. Она — заявление. Она как будто кричит: «Да, я старая! Да, мой дом разваливается! Но я, чёрт возьми, всё ещё здесь! И я — красная!». Николь смотрела на эту дверь, и под влиянием его восторга она действительно видела уже не просто дверь. Она видела историю. Характер. Она подняла фотоаппарат. — Стой, — он остановил её. Блу подошёл к ней сзади и положил руки ей на плечи, чуть разворачивая. — Не просто в лоб. Поймай контраст. Вот так, — он чуть присел, увлекая её за собой. — Сними снизу, чтобы в кадр попал и этот обшарпанный порог, и трещина на стене. Покажи её историю. Её борьбу. Ника присела, глядя в маленький, мутный видоискатель. Она чувствовала его рядом. Его руки на своих плечах. Его тихое, прерывистое от волнения дыхание у себя над ухом. Он не просто давал ей советы. Он делился с ней своим зрением. «Она видит, — с восторгом думал Блу, глядя, как она, закусив губу, ищет идеальный ракурс. — Она по-настоящему видит! Не просто смотрит, а видит». Для него это было высшей формой близости. Делить с кем-то свой взгляд на мир. Он чувствовал, как её плечи под его ладонями напряжены от сосредоточенности, и ему отчаянно захотелось просто прижаться щекой к её волосам, вдохнуть её запах. Но он сдержался. Контракт. Он обещал не делать ничего недопустимого. И он сдержит своё слово. Пока что. Щёлк. Звук затвора прозвучал в тишине, как выстрел. — Есть, — тихо сказала Ника. — Отлично! — он тут же вернул себе свою весёлую, неугомонную энергию. — Первая находка в нашей коллекции! Я знал, что ты талант! А теперь… — он снова огляделся, и его взгляд загорелся новым огнём. — Туда! Я видел что-то синее! И Блу снова потащил её за руку, увлекая в их безумную, яркую, полную открытий погоню за цветом. И Николь бежала рядом, смеясь, и впервые за долгое время чувствовала, что серый цвет её собственной жизни начинает раскрашиваться новыми, неожиданными, ослепительно-яркими красками. Их «охота» быстро превратилась из простого фотографирования в нечто большее. Это стало диалогом. Диалогом с городом. И друг с другом. Блу был не просто гидом. Он был дирижёром этого хаотичного, городского оркестра, а Николь — его первой скрипкой, которая улавливала и подхватывала его главную мелодию. — Туда! — крикнул он, и его голос эхом отразился от стен узкого переулка. Он снова схватил её за руку, и они побежали, смеясь, перепрыгивая через лужи, оставшиеся после вчерашнего дождя. Он притащил её к глухой, кирпичной стене старого склада. Почти всю её занимало огромное, невероятно красивое граффити. Кто-то нарисовал здесь гигантскую, синюю волну, которая, казалось, вот-вот обрушится на них. Синий цвет был таким глубоким, таким живым, что от него веяло холодом и запахом соли. А Ника невольно улыбнулась, вспомнив то, как буквально недавно рисовала что-то отдаленно похожее вместе с Кэрротом. — Смотри! — выдохнул Блу, его глаза горели восторгом. Он всё ещё держал её за руку, и его пальцы нетерпеливо подрагивали. — Это же не просто краска! Это океан посреди пустыни из кирпича! Это бунт воды против камня! Николь смотрела на эту синюю стену, и под влиянием его энергии она действительно видела не просто рисунок. Она видела океан. Она опустила взгляд. И у самого основания стены, пробившись сквозь трещину в асфальте, рос один-единственный, упрямый, ярко-жёлтый одуванчик. — А это… — тихо сказала она, показывая на цветок. — Это крошечное солнце, которое выжило в этом океане. Блу замер. Он проследил за её взглядом, увидел цветок. И его лицо преобразилось. Восторг сменился благоговением. Он медленно повернул голову и посмотрел на неё так, словно она только что открыла ему главную тайну мироздания. — Ника, — прошептал он. — Это… это гениально. Ты гений! Вся его вечная тревога, его страх быть «слишком», быть непонятым — всё это исчезло. В этот момент он чувствовал не просто симпатию. Он чувствовал абсолютное, тотальное родство душ. Ника говорила на его языке. — Мы должны это снять! — Блу снова перешёл на восторженный крик. — Нет! Мы должны создать целую историю! — он опустился на колени на мокрый асфальт, увлекая её за собой. Их головы оказались совсем близко, плечо к плечу. Он не отпускал её руку. — Так, представь, — начал он, и его голос был полон заговорщического азарта, — это история о последнем солнце, которое упало с неба и было поглощено бездонным, космическим морем… — …и теперь оно ждёт, — подхватила Николь, мгновенно включаясь в его фантазию, — когда кто-нибудь нырнёт достаточно глубоко, чтобы спасти его и вернуть на небо. — Да! Точно! — он восторженно сжал её руку. — А снимок мы назовём «Пленник синей бездны»! Нет, «Обещание рассвета»! Они забрасывали друг друга идеями, их фантазия работала в унисон, создавая из простого кадра целую легенду. Они были не просто исследователями. Они были творцами. Они брали серую, унылую реальность и раскрашивали её в яркие, романтические, сказочные цвета. И в этом совместном творчестве рождалась их близость. Николь сделала снимок. Идеальный. Жёлтое пятнышко одуванчика, одинокое и хрупкое, на фоне бесконечной, синей стены. Они так и сидели на асфальте, глядя на своё творение. — Мы — отличная команда, — сказал Блу, и в его голосе было столько искренней, тёплой гордости. «Команда, — подумала Николь, чувствуя, как тепло его руки медленно согревает её собственную. — Да. Кажется, именно так я себя и чувствую». Она всегда была одиночкой. Привыкла рассчитывать только на себя. А с ним… с ним ей впервые не хотелось быть одной. Ей хотелось делиться. Идеями, смехом, взглядом на мир. Они пошли дальше, и их охота продолжалась. Они находили сокровища повсюду: в ярко-оранжевом коте, спавшем на зелёной мусорке; в фиолетовых шнурках на старых, выброшенных кедах; в радужной плёнке бензиновой лужи. Каждый кадр сопровождался новой, сочинённой на ходу, историей. Они были так увлечены, что не заметили, как оказались в самом сердце старого рынка — не такого уютного, как на её воспоминаниях, а большого, шумного, полного людей. И здесь, в этой толпе, его тактильность, его потребность в контакте, раскрылась в полной мере. Блу вёл её сквозь толпу, его рука лежала у неё на пояснице, оберегая. Он то и дело наклонялся к ней, чтобы перекричать шум и показать что-то, и его щека почти касалась её. Он купил ей сладкую вату, как в её воспоминаниях о бабушке, и, смеясь, стирал с её носа липкие, розовые нитки. Блу не спрашивал. Он просто делал. И в каждом его прикосновении было столько неприкрытой, искренней нежности, столько заботы, столько простого, человеческого тепла, что её собственное сердце, привыкшее к вечной зиме, медленно, но верно, оттаивало. Их охота за цветом продолжала трансформироваться совершенно хаотичным образом, пока не превратилась в безумный, счастливый танец. Они также носились по самым забытым уголкам города, и под их общими, восторженными взглядами серый, унылый мир расцветал, как волшебный сад. Во всём, что из окружало, было что-то необычное. Например, в огненно-рыжем листе, запутавшемся в тёмной паутине на чердачном окне. В глубоком, фиолетовом синяке на старом, выброшенном баклажане. В неестественно-зелёной плесени, разросшейся на мокром бетоне у реки. Они не просто фотографировали. Они создавали истории. Блу был генератором идей, его фантазия работала с бешеной скоростью. — Это не просто плесень! — кричал он, ложась на живот, чтобы сделать снимок. — Это карта затерянного, изумрудного континента! А вон та трещина — это Великий Каньон, где живут крошечные, невидимые драконы! А Николь была его редактором, его соавтором. Она брала его безумные, хаотичные идеи и облекала их в изящную, законченную форму. — А драконы эти, — подхватывала она, садясь рядом с ним на корточки, — питаются не золотом, а забытыми мечтами. Поэтому они и живут здесь, в самом грустном месте города. Блу отрывался от видоискателя и смотрел на неё, и в его глазах плескалось такое неподдельное, такое чистое обожание, что у неё перехватывало дыхание. — Ника, ты гений! — он вскакивал, хватая её за руки и помогая подняться. — Ты просто гений! Как ты это делаешь? Она лишь смеялась в ответ. Она и сама не знала, как. Рядом с ним слова, истории, метафоры рождались в её голове сами собой. Он был как ключ, который открывал в ней какие-то потайные, давно запертые комнаты, полные света и фантазии. В какой-то момент, когда они, уставшие, сидели на ступеньках старого, заброшенного кинотеатра, он вдруг замер. Он перестал говорить, перестал двигаться. Просто смотрел на неё. — Что? — спросила Ника, чувствуя, как под его пристальным взглядом начинают гореть щёки. — У меня что-то на лице? — Да, — серьёзно кивнул Блу. Она рефлекторно провела рукой по щеке. — Что? — Свет, — также серьёзно ответил Блу. Он медленно, почти с благоговением, поднял свою старенькую «мыльницу» и навёл на неё объектив. — Стой. Не двигайся, — его голос был тихим, почти шёпотом. — Я нашёл его. Самый главный цвет. — Какой? — прошептала Ника, боясь пошевелиться. Он смотрел на неё через видоискатель, и она видела, как блестит его глаз. — Цвет твоих глаз, когда ты по-настоящему улыбаешься, — сказал он. — Он… он как тёплая карамель. Как осенние листья. Как всё самое уютное и настоящее в этом мире. Щёлк. Блу сделал снимок. Опустил фотоаппарат. И улыбнулся. Той самой, своей, обезоруживающей, счастливой улыбкой. А Николь… Николь сидела, оглушённая. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышно на всей площади. «Это… это не то, что чувствуют к младшему брату, — пронеслась в её голове паническая, но такая сладкая мысль. — От слов Фэлла хотелось драться. От слов Кэррота — думать. А от его… от его слов хочется просто таять. Что это?». — А теперь, — он снова вскочил, полный новой энергии, — самое интересное! — Блу подбежал к старому клёну, под которым они сидели, и начал собирать опавшие листья. Красные, жёлтые, оранжевые. — Что ты делаешь? — Я понял! — крикнул он, его глаза горели безумной идеей. — Мы всё делали неправильно! Зачем просто фотографировать мир? Что, если… что, если мы будем его дорисовывать? — Блу высыпал перед ней целую гору разноцветных листьев. — Давай сделаем этот старый, серый кинотеатр снова живым! Хотя бы на пять минут! И они начали. Они не просто разбрасывали листья. Они создавали картину. Он придумал идею — выложить из листьев огромную, огненную птицу Феникс, которая взлетает с обшарпанных ступенек. Она — помогла ему с композицией, с цветами, с изгибом крыльев. Они работали, как единый организм. Он был энергией, она — гармонией. Он был порывом, она — направлением. Они ползали по этим холодным, бетонным ступенькам, смеясь, пачкаясь в мокрой земле, и их руки то и дело соприкасались. И его прикосновения больше не были робкой проверкой. Они были частью их общего танца. Он убирал с её лица прилипший листик, она — стряхивала с его толстовки землю. И в этих простых, бытовых жестах было столько нежности, столько близости, что слова были не нужны. Когда они закончили, солнце уже начало клониться к закату. Они отошли на несколько шагов назад, чтобы посмотреть на своё творение. Огромный, огненный Феникс, сложенный из сотен осенних листьев, казалось, действительно взлетал с серых ступеней, устремляясь в небо. Это было так… красиво. И так мимолётно. Первый же порыв ветра разрушит эту красоту. И от этого она становилась ещё более ценной. Но Блу смотрел не на Феникса. Он смотрел на неё. На то, как закатное солнце горит в её волосах, на её раскрасневшееся от работы и волнения лицо, на её восторженную, счастливую улыбку. И в этот момент он был абсолютно, безоговорочно счастлив. Он нашёл свой самый главный, самый яркий цвет. И он был прямо здесь. Рядом с ним. *** — Ещё раз! — крикнул Блу, перекрикивая грохот проносящегося мимо товарного состава. — Поймай самый низкий звук! Тот, от которого земля дрожит! Николь стояла на старом, пешеходном мосту, перекинутом через железнодорожные пути, и крепко сжимала в руках пушистый микрофон портативного рекордера. Ветер трепал её волосы, а вибрация от проходящего поезда отдавалась гулом в самых костях. Она зажмурилась, пытаясь отсечь всё лишнее — зрение, запахи, — и сосредоточиться только на звуке. Она слышала всё. Высокий, пронзительный визг тормозов. Мерный, гипнотический перестук колёс: та-дам, та-дам, та-дам. И тот самый, низкий, утробный гул, о котором говорил Блу. Он был похож на дыхание огромного, сонного зверя. Она направила микрофон вниз, пытаясь поймать его, записать. Поезд прошёл. Грохот стих, оставляя после себя лишь звенящую тишину и далёкий, затихающий перестук. — Получилось? — Блу подбежал к ней, его глаза горели нетерпеливым, азартным огнём. Он был так близко, что она чувствовала тепло, исходящее от него. Николь молча протянула ему рекордер и наушники. Он надел их, нажал на “play”. На его лице отразился весь спектр эмоций: сначала — сосредоточенность, потом — удивление, и, наконец, — чистый, незамутнённый восторг. — Ника! — он сорвал с головы наушники. — Это… это идеально! Ты поймала его! Ты поймала сердцебиение города! Идея пришла ему в голову сегодня утром. Блу снова появился на её пороге, как вихрь, но на этот раз в его руках был не букет, а этот странный, похожий на футуристическое оружие, прибор. «Вчера мы искали цвет, — объявил он, пока она, смеясь, наливала ему кофе. — Сегодня — ищем звук. Мы напишем саундтрек нашего дня. Симфонию этого города. И ты будешь моим соавтором». И вот теперь они были соавторами. Она снова погрузилась в его мир, но на этот раз мир этот состоял не из красок, а из звуков. И Блу, как оказалось, был не просто художником. Он был гениальным композитором. Он учил её слушать. Не просто слышать шум, а разбирать его на ноты, на инструменты. Шуршание шин по мокрому асфальту было для него партией струнных. Резкий крик чайки — пронзительным соло саксофона. А тихий шелест листьев в парке — нежным шёпотом перкуссии. Он показывал свою гиперчувствительность не как недостаток, а как суперспособность. Он воспринимал мир острее, глубже, полнее. И щедро делился этим восприятием с ней. — Так, — сказал Блу, убирая рекордер в рюкзак. — У нас есть бас. Теперь нужен ритм. Я знаю, где его взять. Он снова схватил её за руку, и они побежали. Их «охота за звуком» была такой же безумной и весёлой, как вчерашняя погоня за цветом. Но теперь они были ещё ближе, ещё синхроннее. Они уже были командой. Он привёл её к другому мосту. Старому, металлическому, пешеходному. — Слушай, — он топнул ногой по рифлёному железу. Раздался гулкий, низкий, вибрирующий звук. — Это — наш барабан, — Блу посмотрел на неё с хитрой улыбкой. — А теперь — давай сыграем. Он начал отбивать простой ритм. Тук. Тук-тук. Тук. — Давай, — скомандовал он. — Повторяй. Николь, смеясь, начала топать в такт. Сначала неловко, невпопад. Блу увидел её неловкость, её растерянную улыбку. И его собственная улыбка стала мягче, теплее. Он сделал шаг к ней, сокращая расстояние. — Слишком много думаешь, — тихо сказал он. — Танец — он не в голове. Он здесь, — и, прежде чем Ника успела что-то ответить, он коснулся её. Его ладони, тёплые и широкие, легли ей на талию, но не сжали. Они просто легли — уверенно, весомо, — и этот простой жест мгновенно заземлил её, заставил почувствовать реальность своего тела. Она вздрогнула, но не отстранилась. Подушечки его пальцев осторожно, почти вопросительно, надавили чуть выше её тазовых косточек, словно спрашивая разрешения. Он не вторгался. Он приглашал. — Раз, — прошептал он ей почти в самое ухо, и его тело качнулось в такт, увлекая её за собой. — Два-три. Чувствуешь? Её тело, сначала напряжённое и непослушное, как у деревянной куклы, после нескольких его плавных, ведущих движений, начало оттаивать. Ника позволила ему вести. Её собственные руки, не зная, куда себя деть, нашли опору на его плечах. Она почувствовала под ладонями твёрдость его мышц, почувствовала, как они перекатываются в такт их новому, общему ритму. Их неуклюжее топтание на месте превратилось в танец. Гулкий. Металлический. Первобытный. Их ноги в унисон ударяли по рифлёному железу, и мост отвечал им низкой, вибрирующей нотой. Он был их барабаном. Их сценой. Их вселенной. Блу смотрел ей в глаза, и его улыбка была такой открытой, такой счастливой. Он делился с ней своей радостью. Её руки медленно, уже увереннее, соскользнули с его плеч и обвились вокруг его шеи. Она прижалась к нему ближе, и теперь они были одним целым, одним движущимся в такт организмом. Мир вокруг исчез. Остался только этот гулкий, мощный ритм, который они создавали вместе, стук их сердец, пытавшихся попасть в этот такт, и его горячее, прерывистое дыхание у неё на виске. «Он прикасается ко мне так легко, — думала Николь, чувствуя, как горит её кожа под его ладонями. — Как будто так и должно быть. Как будто мы знаем друг друга сто лет. И мне… мне не страшно. Мне не хочется отстраниться. Мне хочется, чтобы этот танец не заканчивался». «Она не отталкивает, — с замиранием сердца думал Блу, кружа её в их нелепом танце. — Она смеётся. Она со мной. Она — часть моей музыки». Блу чувствовал, как спадает его вечное напряжение, его страх быть «слишком». С ней он мог быть собой. Слишком громким, слишком быстрым, слишком тактильным. И она не просто терпела это. Ей это нравилось. Она отвечала на его энергию своей, спокойной, но такой же сильной. Они записали свой «бит». Уставшие, запыхавшиеся, они сидели на краю моста, болтая ногами. — Так, — сказал Блу, прослушивая запись. — У нас есть бас, есть ритм. Чего не хватает? — Соло? — предположила она. — Точно! — он щёлкнул пальцами. — Нам нужна главная мелодия. Самая красивая. Самая важная. Блу посмотрел на Нику, и его лицо вдруг снова стало серьёзным. Тем самым, уязвимым, которое она видела вчера. Он протянул ей микрофон. — Посмейся, — тихо попросил он. — Что? — Пожалуйста, — его голос был почти умоляющим. — Посмейся. По-настояшему. Твой смех… это и есть наша главная мелодия. Она смотрела в его глаза, в которых сейчас плескалось столько неприкрытого, искреннего обожания, что у неё снова перехватило дыхание. И она рассмеялась. Не потому, что было смешно. А потому, что рядом с ним, в этот самый момент, она была абсолютно, безоговорочно счастлива. Блу нажал на «стоп», и её смех, записанный, пойманный, превращённый в звуковую волну, застыл в памяти рекордера. Он смотрел на неё с таким благоговением, словно только что записал пение ангела, а не просто девчоночий смех. Кэррот назвал бы это «сбором данных». А для Блу это было… всем. Он поймал в свою коллекцию звук её счастья. И это было самое ценное сокровище дня. Они возвращались домой пешком, не спеша. Солнце уже садилось, и длинные, тёплые тени ложились на тротуары. Они несли в рюкзаке Блу целый мир: грохот поезда, ритм их шагов по металлическому мосту, шелест листьев, тихий гул города и, как вишенку на торте, — её смех. Они были уставшими, но это была приятная, творческая усталость. Они не просто гуляли. Они создавали. Когда они вошли в её маленький, тихий дом, мир снова изменился. После дня, полного шума и движения, тишина её гостиной казалась оглушительной. — Так, — Блу решительно стянул с плеч рюкзак. — Самая интересная часть. Будем творить магию. Он не стал располагаться в гостиной. Он, словно точно зная, что делает, прошёл прямо в её спальню. Николь на секунду замерла, но тут же пошла за ним. Её спальня была её святилищем. Местом, куда она не пускала почти никого. Но его вторжение не казалось нарушением границ. Он не врывался. Он просто… пришёл домой. Блу без всякого смущения опустился в её рабочее кресло, у её стола, заваленного книгами и бумагами. Он аккуратно, почти с пиететом, сдвинул в сторону стопку её конспектов и водрузил на стол свой ноутбук. Он подключил рекордер, надел большие профессиональные наушники и на мгновение полностью преобразился. Весёлый, гиперактивный парень исчез. На его месте сидел серьёзный, сосредоточенный творец. Его пальцы летали над клавиатурой, он открывал программу для монтажа, загружал их аудиофайлы, и на его лице было такое выражение, какое бывает у учёного, стоящего на пороге великого открытия. Николь молча наблюдала за ним из дверного проёма, и её сердце наполнилось новой, неожиданной волной нежности. Она видела его таким разным за эти два дня. И эта его сторона — увлечённая, страстная, абсолютно профессиональная — восхищала её до глубины души. Он не был просто «мальчиком». Он был мужчиной, который со всей серьёзностью относился к тому, что любил. И сейчас он любил создавать их общую музыку. Осло тихонько пошла на кухню. Сделала им обоим по огромной чашке горячего чая с мятой и соорудила целую гору бутербродов с сыром и ветчиной. Когда она вернулась, он, кажется, даже не заметил её прихода, полностью погружённый в процесс. Она поставила поднос на край стола. — Технический перерыв, маэстро, — тихо сказала Ника. Блу вздрогнул и снял наушники, возвращаясь в реальность. Его глаза, обычно сияющие, были немного уставшими, но горели творческим огнём. — О, Ника! Спасибо! — он посмотрел на бутерброды с таким восторгом, словно она принесла ему пищу богов. Она придвинула стул и села рядом с ним. Они ели, и он, жестикулируя свободной рукой, начал увлечённо ей объяснять. — Смотри! Вот это — наш бас, — он ткнул пальцем в звуковую дорожку с гулом поезда. — А это — ритм-секция, — он указал на их «танец» на мосту. — Я хочу наложить на это шелест листьев, как перкуссию, а потом… потом, в самом конце, как крещендо, пустить твой смех. Это будет… Он не находил слов, просто смотрел на неё, и в его взгляде было столько страсти, столько вдохновения. — Давай попробуем, — сказала Ника. И они начали творить вместе. Она сидела так близко, что их плечи соприкасались. Он надел на неё вторые наушники, и теперь они были в одном, общем звуковом пространстве. Блу показывал ей, как резать дорожки, как накладывать эффекты, как менять громкость. Он не сюсюкался, не упрощал. Он говорил с ней, как с равным соавтором. Его руки летали над клавиатурой, и его пальцы то и дело «случайно» касались её, когда он показывал ей что-то на экране. Его тактильность, получившая «разрешение», теперь была не игривой, а… рабочей. Партнёрской. Он мог положить подбородок ей на плечо, чтобы лучше видеть экран, мог облокотиться на спинку её стула, и в этих жестах не было флирта. Была абсолютная, комфортная близость двух людей, занятых общим, важным делом. Их трек рождался на их глазах. Хаотичный, странный, сотканный из несовместимых, казалось бы, звуков. Но в этом хаосе была своя, уникальная гармония. Это была их гармония. Они просидели так несколько часов. Когда они закончили, за окном уже давно было темно. Блу нажал на “play” в последний раз. И комната наполнилась их музыкой. Гул поезда, перестук шагов, шелест листьев, крик чайки, тихий гул города… и, наконец, в самом финале, чистый, звенящий, счастливый смех Николь, который затихал, растворяясь в тишине. Они сняли наушники. Молчали. Трек был странным. Но он был их. Это был слепок их дня. Их маленькое, совместное произведение искусства. — Ну вот, — Блу выдохнул, и его плечи поникли от усталости. Вся его бешеная энергия, которую он вкладывал в этот проект, иссякла. — Готово. Он откинулся на спинку кресла. А потом медленно, почти безвольно, качнулся в её сторону и опустил голову ей на плечо. Николь замерла. Его голова была тяжёлой, тёплой. Она чувствовала, как его волосы щекочут ей шею. — Пять минут, — пробормотал он, и его голос был тихим, сонным. — Моя батарейка почти села. Блу не притворялся. Не играл. Он просто… устал. И он доверил ей свою усталость. Свою уязвимость. Он, вечный двигатель, просто выключился, зная, что рядом с ней это безопасно. Николь не двигалась. Она сидела, глядя в тёмное окно, и её сердце наполнялось такой тихой, такой всепоглощающей нежностью, что, казалось, оно вот-вот остановится. Она осторожно, боясь его разбудить, положила свою руку ему на голову, запуская пальцы в его мягкие волосы. Второй день подходил к концу. И она понимала, что этот парень-фейерверк, этот неугомонный исследователь, на самом деле — самый надёжный и спокойный человек, которого она когда-либо встречала. Потому что он никогда не притворялся тем, кем не был. По крайней мере, с ней. *** Утро третьего дня было медленным. Тягучим, как тёплый мёд. Оно не ворвалось в комнату, а просочилось сквозь щели в жалюзи, нарисовав на полу и стенах полосатые, золотистые узоры. Воздух пах вчерашней мятой, сном и чем-то ещё, неуловимо уютным — им. Николь проснулась не от будильника, а от ощущения лёгкой, но настойчивой тяжести на своей руке. Она открыла глаза. Блу спал. Он так и остался в её кресле, куда она уговорила его переместиться вчера ночью с её плеча. Он свернулся в клубок, как большой, светлый кот, и его рука во сне сползла с подлокотника и теперь лежала на её ладони, которую она, засыпая, оставила на краю кровати. Он даже во сне, неосознанно, тянулся к ней, искал этот контакт. Ника лежала, не шевелясь, боясь его разбудить, и просто смотрела на него. На его растрёпанные светлые волосы, в которых путались солнечные лучи. На его длинные, тёмные ресницы, подрагивавшие во сне. На его губы, чуть приоткрытые в безмятежной улыбке. Вся его бешеная, неугомонная энергия сейчас спала, и перед ней был просто… Блу. Уязвимый. Хрупкий. И до боли, до щемоты в сердце, родной. «Он — это радость, — думала Ника, и эта мысль была такой простой и такой правильной. — И хрупкость. И свет…» Она чувствовала, как её собственная, вечная тревога тает в этом тихом, утреннем свете, в этом его доверчивом прикосновении. Рядом с ним было так просто. Так легко. Не нужно было быть сильной. Не нужно было анализировать. Нужно было просто… быть. Он проснулся от запаха кофе. Открыл глаза и тут же улыбнулся, увидев её, стоящую у кровати с двумя чашками в руках. — Доброе утро, моя муза, — прохрипел он сонным голосом. — Доброе утро, мой соавтор, — Ника улыбнулась в ответ. Они завтракали, сидя на полу в её гостиной, прямо на солнечном пятне. Ели тосты с джемом и пили кофе, и эта простая, незамысловатая еда казалась ей самым вкусным завтраком в её жизни. Его гиперактивность утром была другой. Не взрывной, а мягкой, обволакивающей. Он постоянно касался её — поправлял ей волосы, «случайно» задевал её колено своим, когда тянулся за сахаром, держал её руку в своей, когда рассказывал ей очередной свой безумный сон. И Николь, к своему собственному удивлению, не просто не сопротивлялась. Она отвечала. Её пальцы сами сплетались с его, она убирала крошку с его щеки, смеялась, когда он, дурачась, пытался построить из тостов башню. Это было похоже на ленивый, солнечный, идеальный выходной двух людей, которые знают друг друга целую вечность. Их химия была не в страсти, не в надрыве. Она была в этой лёгкости. В этом абсолютном, безоговорочном принятии. — Сегодня репетиция, — сказал он, когда они убирали посуду. — Последний прогон перед сдачей. Хочешь со мной? Посмотришь, как рождается магия. Или как рождается паника режиссёра, тут уж как повезёт. — Конечно, хочу, — без колебаний ответила она. Она хотела видеть. Хотела видеть все его грани. Художника, композитора, а теперь — актёра. Николь хотела собрать его, как сложный, прекрасный пазл, чтобы понять, кто же он на самом деле. Они шли в университет пешком, держась за руки. День разгорелся, стал по-настоящему тёплым, летним. Они шли по тихим, зелёным улочкам, и Блу, как и в первый день, показывал ей чудеса, которые она никогда не замечала: смешную, похожую на лицо, трещину на асфальте; гнездо, свитое прямо на светофоре; старую кошку, спавшую на капоте тёплой машины. Он превращал обычную прогулку в увлекательное сафари. Театр встретил их своей особенной, ни с чем не сравнимой атмосферой. Прохладной темнотой зрительного зала, запахом пыльных кулис, старого дерева и чего-то ещё, неуловимо-волшебного. На сцене горели яркие, безжалостные софиты, а в зале царил полумрак. Несколько человек, актёров, разминались, тихо переговаривались. — Я туда, — Блу кивнул в сторону сцены. — А ты располагайся. Лучшие места в первом ряду. Специально для моего главного критика и вдохновителя. Он сжал её руку на прощание, его пальцы на секунду задержались на её, и в его взгляде было столько тёплой, благодарной нежности. А потом он развернулся и пошёл. Николь села в мягкое, бархатное кресло в пустом зале. И смотрела, как он идёт к сцене. И с каждым шагом он менялся. Его плечи расправлялись, походка становилась увереннее. Он шёл не просто на сцену. Он шёл домой. Он шагнул в яркий, слепящий свет софитов, и в этот момент он перестал быть просто Блу. Он стал кем-то большим. Звездой. Её персональным солнцем. И она, затаив дыхание, приготовилась смотреть, как оно будет гореть. Репетиция началась. И мир для Николь снова сузился. Но на этот раз он сузился не до их маленького кокона, а до этого ярко освещённого, пыльного прямоугольника сцены. Она сидела в полумраке зрительного зала, и всё её внимание, каждая её мысль, была прикована к нему. Блу преобразился. Это было даже не перевоплощение. Это было похоже на то, как простая лампочка, в которую подали слишком сильный разряд тока, вдруг вспыхивает ослепительным, почти солнечным светом. Его обычная суетливость на сцене обрела цель, вектор. Она превратилась в чистую, концентрированную энергию. Он не играл. Он жил. Блу был главным героем — каким-то трагическим, влюблённым поэтом из пьесы, которую они ставили. И Николь, которая читала сценарий, вдруг поняла, что видит не текст, который знала наизусть. Она видит то, что было написано между строк. Боль, надежду, отчаяние. Блу не произносил слова. Он выдыхал их, и они, казалось, обретали плоть, цвет, запах. Она была так поглощена им, что не сразу заметила, что она — не единственная, кто наблюдает. Она вдруг почувствовала на себе чужие взгляды. Николь медленно обвела глазами зал. Другие студенты, те, кто не был занят в этой сцене, сидели в разных концах зала. И они не смотрели на сцену. Они смотрели на неё. А потом, встречаясь с ней взглядом, тут же смущённо отворачивались и начинали шептаться. Николь слышала обрывки их шёпота. «…смотри, она здесь…» «…я же говорила, они вместе…» «…как он на неё посмотрел, когда вошёл…» «…она его муза, сто процентов…» Ника почувствовала, как её щёки заливает горячая краска. Она привыкла быть невидимкой. А сейчас, в этом тёмном зале, она вдруг оказалась под таким же ярким светом софитов, как и он. Их чувства, их странная, ещё не оформившаяся связь, оказалась достоянием публики. И эта публика, кажется, уже давно вынесла свой вердикт. Для них они были парой. И точка. И от этого осознания у неё внутри всё сжалось в тугой, панический узел. «Они не понимают, — думала Осло, инстинктивно вжимаясь в мягкое кресло. — Это просто… неделя. Эксперимент. Он просто… Блу. А я… кто я?». — Волнуешься, как на первом свидании, — раздался рядом тихий, насмешливый голос. Николь вздрогнула и повернула голову. На подлокотнике её кресла, как изящная, хищная кошка, сидела Мишель. Её лучшая подруга. И по совместительству — самый тираничный и гениальный режиссёр на их курсе. Она не смотрела на Нику. Она смотрела на сцену, и её тёмные, умные глаза анализировали каждое движение актёров. — Я не на свидании, — прошептала Николь. — Правда? — Мишель усмехнулась, не поворачивая головы. — А по-моему, весь этот зал — одно большое свидание. И главный герой на сцене сейчас играет не для меня. Он играет для тебя. Смотри. Николь снова посмотрела на сцену. Там была сцена признания. Партнёрша Блу, красивая, талантливая девушка, произносила свой страстный монолог. А Блу… Блу смотрел не на неё. Его взгляд был устремлён куда-то в темноту зала. Прямо на Нику. И в его глазах, даже на таком расстоянии, она видела не игру. Она видела то самое, чистое, незамутнённое обожание. — Он великолепен, — тихо сказала Мишель, и в её голосе, лишённом обычной иронии, прозвучало неподдельное восхищение. — Когда ты рядом, он играет, как бог. Он не пытается понравиться. Он просто выплёскивает всё, что у него внутри. И всё это, — она сделала паузу, — адресовано тебе. Николь молчала. Что она могла сказать? Что это просто эксперимент? Что она сама не знает, что чувствует? Это прозвучало бы жалко. И было бы ложью. Потому что она знала. Знала, что то, что происходит между ними — это не просто дружба. Это та самая химия. Редкая, опасная, пьянящая. — Просто будь с ним осторожнее, ладно? — вдруг так же тихо сказала Мишель, и её голос стал серьёзным. — Он, конечно, ходячий позитив. Но внутри — он хрустальный. Не разбей его, Ника, — она спрыгнула с подлокотника. — ПЕРЕРЫВ ПЯТЬ МИНУТ! — её голос тут же снова стал громким, властным, режиссёрским. — БЛУ, КО МНЕ! ОСТАЛЬНЫЕ — НЕ РАССЛАБЛЯТЬСЯ! Блу, услышав своё имя, вздрогнул, словно выныривая из транса. Он бросил на Нику последний, тёплый, благодарный взгляд и пошёл к Мишель. А Николь осталась сидеть одна, в тишине опустевшей сцены. Слова подруги эхом отдавались в её голове. «Не разбей его». Она смотрела на него, на то, как он, жестикулируя, что-то обсуждает с Мишель. Он был таким живым, таким настоящим. Таким… хрупким. И она с пронзительной, почти болезненной ясностью поняла, что боится. Боится не его чувств. А своих. Боится той огромной, нежной, почти материнской ответственности, которую она чувствовала по отношению к нему. И того, другого, нового, пугающего чувства, которое было так похоже на… влюблённость. Перерыв закончился так же внезапно, как и начался. Мишель хлопнула в ладоши, и её резкий, властный голос вернул всех из расслабленного состояния в рабочее русло. — Так, акт второй, сцена третья! Сцена расставания! Лео, Амелия, на сцену! Мне нужна боль, мне нужны слёзы, я хочу, чтобы зрители в этом зале рыдали как сучки! Мотор! Николь подалась вперёд. Это была одна из самых сложных и красивых сцен в пьесе. Герой, которого играл Блу, уже ушёл, и его возлюбленная (Амелия) должна была найти утешение в объятиях своего лучшего друга (Лео), который, в свою очередь, был тайно и безнадёжно в неё влюблён. Амелия играла блестяще. Её голос дрожал, по щекам текли настоящие слёзы. Но Лео… он был деревянным. Лео был милым, талантливым парнем с первого курса, но сейчас он был откровенно слаб. Он произносил свои реплики правильно, но в его голосе не было ни капли сочувствия или скрытой боли. Он просто стоял, как истукан, и смотрел на плачущую Амелию с выражением лица, будто пытался решить в уме сложное уравнение. — Стоп! — крик Мишель заставил всех вздрогнуть. — Лео, чёрт возьми, что это такое?! Она плачет! Женщина, которую ты любишь больше жизни, рыдает у тебя на глазах, а у тебя на лице — эмоций, как у камня! — Я… я стараюсь, — пролепетал парень, густо краснея. — Плохо стараешься! — Мишель вскочила на сцену. — Ты смотришь на неё, как на вчерашний бутерброд! Ещё раз! Они прогнали сцену ещё раз. И ещё. И ещё. С каждой новой попыткой Лео становился всё более зажатым и неестественным. Напряжение в зале росло. Другие актёры неловко переминались с ноги на ногу, Мишель была готова взорваться. Блу, который всё это время тихо стоял в тени кулис, вдруг сделал шаг вперёд. — Мишель, — его голос прозвучал тихо, но уверенно. — Можно я попробую? Мишель бросила на него разъярённый взгляд, но, увидев его спокойное, серьёзное лицо, махнула рукой. — Да делай что хочешь! Хуже уже всё равно не будет! Блу кивнул. Но он не пошёл к Лео. Он спрыгнул со сцены и направился прямо к Нике. Весь зал замер. Все взгляды — студентов, Мишель, самого Лео — были прикованы к ним. Блу шёл по проходу между рядами, и в его походке была какая-то новая, завораживающая уверенность. Блу остановился перед ней. — Ника, — его голос был тихим, предназначенным только для неё, но в этой звенящей тишине его слышали все. — Помоги мне, пожалуйста. Он протянул ей руку. Её сердце ухнуло куда-то вниз. Она? Помочь? Как? Но, глядя в его глаза, в которых не было ни капли сомнения, она поняла, что не может ему отказать. Ника вложила свою ладонь в его. Его пальцы тут же крепко, но нежно, сжались вокруг её. Он вывел её из ряда и поставил посреди прохода. Он не повёл её на сцену. Он создал свою собственную сцену. Здесь, в зале. Среди них. Он повернулся к ошеломлённому Лео, который смотрел на них со сцены. — Смотри, — сказал Блу. А потом он посмотрел на Нику. И мир для Николь снова перестал существовать. Он смотрел на неё, и это был уже не Блу. Это был тот самый влюблённый поэт из пьесы. Но боль в его глазах, та нежность, то отчаяние, то обожание, что плескалось в них — всё это было настоящим. Всё это было его. И всё это было адресовано ей. — Ты должна уйти, — прошептал Блу строчку из пьесы, но она звучала, как его личная трагедия. Он взял её вторую руку, и его пальцы дрожали. — Ты должна, потому что рядом со мной ты никогда не будешь счастлива. Я — это хаос. Я — это боль. А ты… ты заслуживаешь покоя. Он медленно, почти с благоговением, поднял её руку и коснулся её тыльной стороны губами. А потом поднял свою руку и провёл костяшками пальцев по её щеке. Прикосновение было лёгким, как дыхание, но оно обожгло её. — Смотри, Лео, — его голос, не отрывая от Ники взгляда, стал громче, но оставался таким же надрывным. — Ты должен смотреть на неё так, будто она — твой единственный стакан воды в пустыне. А ты умираешь от жажды. Ты готов умереть, лишь бы она сделала хотя бы один глоток. Ты не жалеешь её. Ты… поклоняешься ей. Даже отпуская. Понимаешь? Воздух в зале, казалось, потрескивал от напряжения. Все — студенты, Мишель, сама Николь — они перестали дышать. Они больше не были на репетиции. Они были свидетелями чего-то настоящего. Чего-то сокровенного. Блу отпустил её руки. Его «сцена» была окончена. Он на секунду прикрыл глаза, словно выныривая из глубины, а потом повернулся к Лео. На его лице снова была тень его обычной, дружелюбной улыбки. — Теперь ты. Попробуй. А Николь так и осталась стоять посреди прохода, чувствуя, как горит её щека в том месте, где он её коснулся. И она с пронзительной, почти болезненной ясностью поняла. Она была не просто его музой. Она была его стаканом воды в пустыне. И он, кажется, действительно умирал от жажды. *** Кинотеатр выплюнул их обратно в прохладную, пахнущую попкорном ночь. Они вышли из душного, тёмного зала, где только что отгремела финальная битва сказочного королевства, и на мгновение замерли, щурясь от яркого света фонарей в холле. Блу всё ещё держал её руку. Он взял её, когда в фильме герой впервые поцеловал героиню, и так и не отпустил. Его ладонь была тёплой, сухой, и он переплетал свои пальцы с её так естественно, так по-хозяйски, словно они делали это всю жизнь. И Николь, к своему собственному удивлению, не хотела, чтобы он отпускал. — Ну?! — он повернулся к ней, и его лицо сияло таким неподдельным, детским восторгом, что она невольно улыбнулась. — Ну разве не гениально? Просто верить в лучшее, идти вперёд, несмотря ни на что, и мир тебе обязательно ответит! Эта идея… она же такая простая и такая… правильная! Они пошли по почти пустой улице в сторону её дома. Вместо того чтобы вызвать такси, Блу предложил пойти пешком, короткой дорогой, через старый городской парк. И она согласилась. — Идея, может, и правильная, — ответила она, чуть сжимая его пальцы, — но ты заметил, кто на самом деле спас королевство в конце? — Конечно! Принц Элиас! Он же сразился с драконом! — с жаром возразил он. — Нет, — Ника покачала головой. — Королевство спасла принцесса Лира. Пока твой принц размахивал мечом и произносил пафосные речи, она тихо, без лишних слов, нашла древний артефакт, заключила сделку с духами леса и остановила проклятие. Её сила была не в громких словах. Она была в её тихих поступках. Блу на секунду задумался, а потом его лицо снова озарила улыбка. — Точно! — он восхищённо посмотрел на неё. — Она — как ты! Николь смущённо кашлянула, чувствуя, как начинают гореть щёки. — Не говори глупостей. — Я не говорю! — он остановился и развернул её к себе лицом. — Это же правда! Ты всегда так делаешь. Не кричишь, не доказываешь. Просто молча приходишь и… чинишь. Как ту печь у Эджи. Или как… — он замолчал, но она поняла, что он хотел сказать. «Или как меня». «Он видит во мне героиню, — с тихим изумлением подумала Ника. — Он не видит моих шрамов, моей неуверенности, моих призраков. Он смотрит на меня и видит… свет. И от его взгляда мне самой хочется стать этим светом». Они вошли в парк. Здесь было тихо и немного таинственно. Старые, раскидистые деревья, казалось, дремали, их тёмные кроны скрывали звёздное небо. Редкие, старинные фонари заливали дорожки тёплым, оранжевым светом, создавая уютные, безопасные островки в бархатной темноте. Пахло влажной землёй, прелой листвой и чем-то сладким — кажется, где-то рядом цвела ночная фиалка. Они шли по пустой аллее, и звук их шагов по гравию был единственным нарушением этой сонной, умиротворяющей тишины. — А знаешь, что мне больше всего понравилось? — спросил Блу, и его голос в этой тишине стал ниже, интимнее. — Что? — Тот момент, когда она создала из лунного света мост, — он говорил, и его глаза блестели от воспоминаний. — Это было так… красиво. Не просто магия. А чистое творчество. Взять что-то нематериальное, что-то эфемерное, и превратить в нечто настоящее, по чему можно пройти, — Блу замолчал, а потом посмотрел на неё. — Мы с тобой делали то же самое. Мы брали звуки, цвета, запахи — и создавали из них свой мир. Николь смотрела на него, на его одухотворённое, серьёзное лицо, и её сердце наполнялось такой нежностью, что становилось трудно дышать. Их химия. Вот она какая. Они были не просто парой. Они были сотворцами. Они брали обыденность и превращали её в магию. «Как же с ним легко, — думала она. — С ним не нужно быть сильной. Не нужно быть умной. Не нужно ничего доказывать. С ним можно просто… быть. И этого достаточно». «Она идеальна, — думал Блу, крепче сжимая её руку. Он вдыхал прохладный, ночной воздух, но чувствовал только её запах. — Она понимает. Она не смеётся над моими идеями. Она делает их лучше. Она — не просто муза. Она — соавтор моей лучшей истории». Они шли по главной аллее парка, которая вела к выходу. Фонари здесь горели ярче, отбрасывая на мокрую от росы траву длинные, чёткие тени. Их уютный, уединённый кокон медленно таял, уступая место реальности. Но они всё ещё были в нём. Они держались за руки, и Блу с восторгом рассказывал ей какую-то безумную идею для их следующего творческого проекта — снять короткометражный фильм, где все роли будут играть городские голуби. — …представляешь! — горячо шептал он, и его глаза сияли в свете фонарей. — Голубь-детектив в шляпе из газеты расследует загадочное исчезновение батона! А главной подозреваемой будет роковая голубка с подбитым крылом! Это будет нуар! Голубиный нуар! Николь смеялась. Его фантазия была безграничной, его энергия — заразительной. Рядом с ним мир действительно казался не таким уж и серым. Он был полон историй, музыки, цвета. И она, к своему удивлению, чувствовала себя не просто зрителем, а полноправным участником этого волшебства. Именно поэтому она не сразу заметила их. Они вышли из темноты, из боковой, неосвещённой аллеи, и встали прямо у них на пути. Их было трое. Рослые, неуклюжие, в спортивных костюмах. От них несло запахом дешёвого пива и какой-то несвежей, агрессивной злобой. Их взгляды, мутные и пустые, сначала скользнули по Блу, а потом, с жадным, сальным интересом, остановились на Нике. Весь её светлый, уютный мир мгновенно схлопнулся. Лёгкость испарилась, уступая место знакомому, ледяному ужасу, который когтями впился ей в солнечное сплетение. Она знала этот взгляд. Она видела его сотни раз в своей прошлой жизни. Взгляд, который раздевал, оценивал, превращал её из человека в вещь. — Опа, — протянул один из них, самый высокий, делая шаг вперёд. — А какие куколки гуляют в нашем парке. Скучаете, принцессы? Его друзья мерзко, гортанно захохотали. Блу замолчал на полуслове. Его весёлая, беззаботная болтовня оборвалась так резко, словно кто-то выключил звук. Николь почувствовала, как его пальцы, до этого тёплые и расслабленные, инстинктивно сжались на её руке. Она хотела что-то сказать. Что-то спокойное, нейтральное. Хотела потянуть Блу за собой, обойти их, сделать вид, что они их не заметили. Это была её привычная реакция. Не провоцировать. Быть незаметной. Испариться. Но она не успела. Потому что Блу изменился. Это произошло в одну, неуловимую долю секунды. Словно кто-то щёлкнул выключателем. Весёлый, улыбчивый, немного наивный парень, который секунду назад рассказывал ей про голубиный нуар, исчез. Просто испарился. Его плечи, до этого чуть ссутуленные в расслабленной позе, расправились. Его тело, казавшееся мягким и подвижным, стало жёстким, собранным, как сжатая пружина. А его лицо… Николь бросила на него быстрый, испуганный взгляд, и у неё по спине пробежал холодок. Его улыбка исчезла. На её месте был холодный, хищный оскал. А его глаза… синие, ясные, обычно сияющие, как летнее небо, сейчас стали тёмными, почти чёрными. И в их глубине горел ледяной, безжалостный огонь. Он не сказал ни слова. Он сделал одно, плавное, молниеносное движение. Он шагнул вперёд и чуть вбок, оказываясь между ней и ними, полностью загораживая её своим телом. Его рука, державшая её, отпустила её ладонь, но лишь для того, чтобы в ту же секунду лечь ей на талию и рывком притянуть её к себе за спину. Его хватка была как стальной обруч. — Эй, клоун, ты чего? — нагло ухмыльнулся тот, что был выше. — Поделиться не хочешь? Нам на всех хватит. Он сделал ещё один шаг к ним. Николь стояла за спиной Блу, и её сердце бешено колотилось о рёбра. Она чувствовала, как напряжены мышцы его спины. Чувствовала, как его пальцы впиваются в её бок. Она хотела что-то крикнуть, остановить его. Но не могла. Она была парализована. Не столько страхом перед этими ублюдками, сколько шоком от этой его внезапной, пугающей, тёмной трансформации. Это был не тот Блу, которого она знала. Это был кто-то другой. Чужой. Опасный. Парень подошёл почти вплотную и с силой толкнул Блу в грудь. — Я с тобой говорю, ушастый. Оглох? Толчок был несильным. Скорее, презрительным, чем агрессивным. Простое утверждение физического превосходства. Для парня, который его совершил, это был привычный, незначительный жест. Для Блу — это был сигнал. Выстрел стартового пистолета. Точка невозврата. Мир для Николь, до этого замерший в ледяном ужасе, взорвался движением. Но это было не то движение, которого она ожидала. Не хаотичная, неуклюжая драка. Это был… танец. Быстрый, смертоносный, почти акробатический. В ту долю секунды, когда рука парня коснулась груди Блу, его тело отреагировало. Он не отшатнулся. Он, наоборот, подался вперёд, вкладывая вес своего тела в движение. Его левая рука молнией метнулась вверх, не сжатая в кулак, а с раскрытой, твёрдой, как камень, ладонью. Она ударила не в челюсть. Она ударила точно под неё, в мягкое место у основания черепа. Удар был не оглушающим. Он был… выключающим. Голова парня дёрнулась назад, глаза закатились, и всё его огромное, неуклюжее тело, потеряв равновесие, начало заваливаться назад. Но Блу ещё не закончил. Прежде чем тот успел упасть, его правая нога сделала резкую, низкую подсечку, выбивая опору. Громила с глухим, тяжёлым стуком рухнул на гравийную дорожку, поднимая облако пыли. Он не кричал. Он просто лежал, не двигаясь. Второй, который стоял чуть сбоку, опешил. Он смотрел на своего поверженного друга, и его пьяное, самодовольное лицо на секунду исказилось от недоумения. Этой секунды было достаточно. Он с яростным рёвом бросился на Блу. Но он бросался уже не на весёлого парня в жёлтой толстовке. Он бросался на хищника. Блу не стал встречать его удар. Он сделал лёгкое, почти танцевальное движение вбок, уходя с линии атаки. Тело второго парня пронеслось мимо, по инерции. И в тот момент, когда он пролетал мимо, Блу нанёс свой удар. Короткий, резкий, без замаха. Локтем. Точно в солнечное сплетение. Звук был ужасным. Глухим, влажным, как удар по мешку с мокрым песком. Парень замер. Его рот открылся в беззвучном крике, глаза вылезли из орбит. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух, который отказывался поступать в лёгкие, и рухнул на колени, сотрясаясь в беззвучных, судорожных спазмах. Всё. Всё закончилось. Прошло не больше десяти секунд. Третий парень, который до этого с ухмылкой наблюдал за происходящим, просто стоял, парализованный. Его лицо было белым, как мел. Он смотрел на своих друзей, лежащих на земле, потом на Блу, который, тяжело дыша, медленно выпрямлялся. Блу повернул голову и посмотрел на него. Просто посмотрел. И в этом его холодном, пустом, лишённом всяких эмоций взгляде было столько неприкрытой, смертельной угрозы, что парень, споткнувшись, попятился назад, развернулся и, подхватив своего скулящего от боли дружка, почти бегом скрылся в темноте. На аллее воцарилась тишина. Мёртвая, звенящая. Нарушаемая лишь тихим стоном того, первого, который начал приходить в себя, и тяжёлым, прерывистым дыханием Блу. Николь стояла, вцепившись в холодные прутья ограды. Она не дышала. Она не могла. Она смотрела на эту сцену, на тело на земле, на неподвижную, тёмную фигуру Блу, и её мозг отказывался верить в то, что он только что увидел. Это был не он. Не её Блу. Не её солнечный зайчик. Её Блу был смешным, неуклюжим, добрым. Он плакал над грустными фильмами и боялся пауков. Он не мог… он не мог сделать это. С такой эффективностью. С такой холодной, отточенной яростью. Блу медленно повернулся к ней. В тусклом свете фонаря она увидела его лицо. На нём не было ни триумфа, ни злости. Только опустошение. И что-то ещё, в глубине его тёмных, расширенных зрачков. Что-то, похожее на… страх. Он боялся её реакции. Он шагнул к ней. И Ника инстинктивно, неконтролируемо, отшатнулась. Блу смотрел на неё, на её расширенные от ужаса глаза, на то, как она вжимается в холодные прутья ограды, и его лицо исказилось от такой неприкрытой, такой детской, отчаянной боли, что у Николь у самой защемило сердце. Вся его ярость, вся его ледяная уверенность — всё это исчезло, испарилось, словно его никогда и не было. Перед ней снова был её Блу. Не хищник. А просто… раненый, напуганный парень, который только что показал своей единственной подруге своего самого страшного монстра и теперь ждал, что она с криком убежит. «Я напугал её, — билась в его голове одна-единственная, паническая мысль. — Я всё испортил». Блу начало трясти. Крупной, нервной дрожью. Адреналин отступал, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и липкий, всепоглощающий стыд. Он хотел что-то сказать. Извиниться. Объяснить. Но слова застряли в горле. Он просто стоял посреди тёмной аллеи, рядом с двумя поверженными телами, и смотрел на неё с выражением побитой собаки. И в этот момент страх Николь прошёл. Он уступил место другому, гораздо более сильному чувству. Состраданию. Она видела не монстра. Она видела его боль. Она поняла, что его страх сейчас был направлен не на тех парней. Он был направлен на неё. Он боялся её. Её осуждения. Её отказа. Ника сделала медленный, нерешительный шаг вперёд. Потом ещё один. Она подошла к нему, к этому дрожащему, сломленному парню, который только что спас её. Она осторожно, почти невесомо, коснулась его руки. — Блу… — прошептала она. От её прикосновения Блу вздрогнул, как от удара. А потом, с каким-то глухим, рваным стоном, он сорвался с места. Он не оттолкнул её. Он, наоборот, бросился к ней, притянул к себе и сжал в руках. Это было не объятие. Это было столкновение. Он обхватил её с такой отчаянной, такой собственнической силой, что у неё перехватило дыхание. Блу уткнулся лицом ей в изгиб шеи, в её волосы, и она почувствовала, как его тело сотрясается от крупной, беззвучной дрожи. Он не плакал. Он просто… дышал. Вдыхал её запах, её тепло, её присутствие, словно пытался убедиться, что она настоящая, что она не исчезнет, что она всё ещё здесь. Ника чувствовала, как бешено, как загнанный зверь, колотится его сердце о её грудную клетку. Николь замерла, оглушённая этой волной его отчаяния и… облегчения. Она неуверенно, почти робко, подняла руки и обняла его в ответ, запуская пальцы в его мягкие, растрёпанные волосы, поглаживая его по напряжённой спине. Они стояли так, посреди тёмной, пустой аллеи, в луже света от одинокого фонаря. Два испуганных ребёнка, цепляющиеся друг за друга после шторма. — Блу… что это было? — наконец прошептала она ему в плечо. — Ты… ты не боишься? Он медленно, нехотя, отстранился. Но не отпустил её. Его руки всё ещё лежали у неё на талии, держали крепко, надёжно. Он поднял на неё свои тёмные, полные боли и чего-то ещё, глаза. — Боюсь, — хрипло сказал он. — Я всегда боюсь. Боюсь не понравиться. Боюсь быть слишком громким, слишком навязчивым. Боюсь, что люди увидят, какой я на самом деле, и уйдут, — он сделал паузу, и его взгляд стал невероятно серьёзным, взрослым. — Но есть вещи, которые страшнее, — он провёл большим пальцем по её щеке, стирая несуществующую слезу. — Ты смотрела. И тебе угрожала опасность. Это из тех случаев, когда я забываю о таком чувстве, как страх. Его слова, тихие, простые, но наполненные абсолютной, непоколебимой уверенностью, ударили её под дых. Вся её картина мира, в которой Блу был «хрупким» и «ранимым», рассыпалась в прах. Он был ранимым. Он был чувствительным. Но он был и этим. Бесстрашным. Яростным. Готовым без колебаний встать между ней и всем миром. Он был её защитником. И Ника только что это увидела. *** Николь сидела на своей кухне, и тишина, казалось, давила на барабанные перепонки. Не было ни его весёлой болтовни, ни стука в дверь, похожего на барабанную дробь. Мир после вчерашнего вечера, казалось, затаил дыхание. Она снова и снова прокручивала в голове ту сцену в парке. Не саму драку, нет. А то, что было после. Его дрожь. Его отчаяние в объятиях. Его страх в глазах, когда она на секунду отшатнулась. Она приготовила завтрак, но почти не притронулась к нему. Она ждала. Ждала, что он сейчас, как обычно, впорхнёт в её дом вихрем, с букетом или очередной безумной идеей. Но он не шёл. И с каждой минутой этой тишины её собственная тревога росла. «Он боится, — с пронзительной ясностью поняла она. — Он думает, что напугал меня. Думает, что я увидела в нём монстра. И теперь он не придёт. Он просто… исчезнет, чтобы “не мешать”. Чтобы “не отпугнуть”». Эта мысль была такой невыносимой, что Ника не выдержала. Она накинула на плечи толстовку и решительно вышла из дома. Она не знала, что скажет. Но знала, что должна пойти к нему. Должна разрушить эту тишину, пока она не превратилась в стену между ними. Она уже подходила к их дому, когда увидела его. Блу сидел на ступеньках их веранды, обняв колени. Он был одет в простую серую худи, и капюшон был накинут на голову, скрывая его лицо. Он был похож на маленькую, серую, неподвижную скалу. Вся его солнечная, бьющая ключом энергия, казалось, иссякла, оставив после себя лишь эту тихую, сжатую фигурку. Осло молча подошла и села рядом с ним на холодные, бетонные ступеньки. Он не сразу отреагировал. Лишь через минуту медленно повернул голову. Снял капюшон. Его лицо было бледным, уставшим. Под глазами залегли тёмные тени. Но страшнее всего была его улыбка. Она была на месте. Но она была… пустой. Вежливой. Это была та самая маска, которую он надевал для всего мира. Та, которую он никогда не надевал при ней. — Привет, — его голос был тихим, безжизненным. — Привет, — также тихо ответила она. Они молчали. И это молчание было тяжёлым, как свинец. — Я… — начал он и запнулся. — Я прошу прощения за вчерашнее. Я не должен был… срываться. Я тебя напугал. «Он извиняется, — её сердце сжалось от боли. — Он извиняется за то, что защитил меня. Он думает, что он виноват». Николь не стала спорить. Не стала говорить банальностей вроде «ты не виноват». Она знала — сейчас слова бесполезны. Сейчас нужны были действия. Она молча встала и протянула ему руку. Он с недоумением посмотрел на её ладонь. — Пойдём, — просто сказала она. — Ко мне. Блу колебался. Но в её взгляде было столько тихой, спокойной уверенности, что он не смог отказать. Он неуверенно вложил свою холодную руку в её, и она крепко сжала его пальцы, увлекая за собой. Она привела его в свой дом. В свою тихую гавань. Он шёл за ней, как ребёнок, потерявшийся и наконец нашедший дорогу. Ника не стала его расспрашивать. Не стала заводить разговоров. Она начала действовать. Сначала включила музыку. Не весёлый инди-рок, который они слушали вчера, пока ехали в автобусе в кинотеатр, а что-то тихое, инструментальное, меланхоличное. Музыка, как тёплая вода, начала медленно заполнять напряжённую тишину. Потом она пошла на кухню. Блу так и остался стоять посреди гостиной, растерянный, не зная, куда себя деть. Она вернулась с двумя огромными чашками, от которых шёл густой, сладкий пар. Это было горячее какао с зефирками. Напиток из детства. Напиток, который лечит. Николь вложила чашку в его холодные руки. — Пей, — мягко сказала она. Блу послушно сделал глоток. Она видела, как от тепла и сладости чуть расслабляются напряжённые мышцы на его лице. Наконец, она взяла с дивана большой, мягкий, клетчатый плед. Подошла к нему, всё ещё стоявшему, как истукан, и накинула ему на плечи, укутывая, как в кокон. Он вздрогнул от этого жеста. Блу посмотрел на неё, и в его глазах стояло такое отчаяние, такая растерянность, что ей захотелось его обнять и не отпускать. Но она знала, что сейчас это было бы слишком. Ника просто села на диван, похлопав по месту рядом с собой. — Садись. Блу медленно, почти как во сне, опустился на диван. Он сидел, укутанный в плед, и держал в руках чашку с какао. Он был похож на замёрзшего воробья, которого принесли в тёплый дом. Николь, повинуясь его собственному «контракту», что был установлен в первый же день этой недели, сделала самый важный, самый смелый шаг. Она медленно, чтобы не напугать его, прислонилась и положила свою голову ему на плечо. Он весь напрягся, как натянутая струна. Она чувствовала, как замерло его дыхание, но не двигалась. Просто была рядом. Дарила ему своё тепло, своё молчаливое, безоговорочное принятие. Прошла минута. Две. Пять. И он начал таять. Это происходило медленно, почти незаметно. Сначала расслабились его плечи, которые, казалось, были сведены судорогой с самого утра. Потом — руки, до этого мёртвой хваткой сжимавшие чашку с какао. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, а потом — выдох. И вместе с этим выдохом из него ушла вся та паника, весь тот стыд, что ледяным обручем сковывал его грудь. Блу осторожно, боясь спугнуть этот хрупкий момент, повернул голову и прижался щекой к её волосам. Они пахли чем-то знакомым и уютным — её шампунем, её домом, ею. И он вдыхал этот запах, как самый чистый, самый целительный воздух. Николь почувствовала это его движение, и её собственное сердце наполнилось такой тёплой, такой всепоглощающей нежностью, что захотелось плакать. Она не стала ничего говорить. Она просто чуть крепче прижалась к нему, давая понять, что всё хорошо. Что она здесь. Они сидели так, наверное, час. Музыка тихо играла, за окном лениво плыли облака. Они не говорили. Они лечили друг друга. Своей тишиной. Своей близостью. Наконец, Блу медленно, почти нехотя, отстранился. Он поставил свою пустую чашку на пол. Вдруг он легко соскользнул с дивана и сел на мягкий ковёр у её ног. А потом, с последним, отчаянным сомнением во взгляде, он просто лёг и положил голову ей на колени. Блу не смотрел на неё. Он отвернулся, утыкаясь лбом в её ноги, словно пытался спрятаться от всего мира. Этот жест был таким детским, таким доверчивым и таким невероятно смелым, что у Николь перехватило дыхание. Он не просил ласки. Он требовал её. Но не словами. А этой своей беззащитной, обнажённой позой. Он отдавал себя в её руки, без остатка, говоря без слов: «Позаботься обо мне. Мне это нужно. Пожалуйста». И Николь поняла. Она ничего не сказала. Просто медленно, очень осторожно, запустила пальцы в его мягкие, светлые волосы. Он вздрогнул, но не отпрянул. И под её нежными, успокаивающими поглаживаниями его тело, снова напрягшееся от этого смелого шага, начало расслабляться. Его бешеная, неугомонная энергия наконец нашла свою тихую гавань. Он лежал у неё на коленях, и Ника чувствовала, как с каждым её движением он становится всё спокойнее, всё тише. Она гладила его по голове, по шее, по плечам, и вкладывала в эти прикосновения всю свою нежность, всё своё желание защитить его, уберечь. Блу лежал так долго. Тридцать минут. Час. Он не спал. Он просто… заряжался. Впитывал её тепло, её принятие, её молчаливую заботу. Наконец, спустя примерно полтора часа, когда ноги у Ники начали потихоньку затекать, а на его лбу и щеках появились заметные ярко-красные пятна, Блу медленно, почти лениво, сел. Его лицо было спокойным, умиротворённым. Маска исчезла. Пустая улыбка — тоже. Перед ней был настоящий Блу. Он молча поднялся, подошёл к своему рюкзаку, который так и остался стоять в углу, и достал из него что-то, завёрнутое в простую, крафтовую бумагу. Он протянул это ей. — Я хотел подарить его тебе в конце недели, — тихо сказал он. — Но… думаю, сейчас — самый правильный момент. Ника взяла свёрток. Он был тяжёлым. Она развернула бумагу. Это был альбом. Тот самый, о котором она почти забыла. Альбом с его рисунками, который он когда-то ей показывал. — Это… — Николь подняла на него удивлённый, вопросительный взгляд. — Это благодарность, — ответил Блу, и его голос был абсолютно серьёзным. — За сегодня. За то, что ты не испугалась. За то, что не ушла. Ты… ты приняла меня. Всего. И эту мою сторону тоже. Никто и никогда… — он запнулся. — В общем, спасибо, Ника. Она открыла альбом. И замерла. Он был другим. Он был дополнен. На последних страницах были новые рисунки, сделанные, очевидно, за последние несколько дней. Вот ярко-красная дверь. Вот синяя волна и маленький, жёлтый одуванчик. А на последней, самой последней странице… была она. Блу нарисовал её портрет. Такой, какой он видел её в театре, в свете софитов. С горящими глазами, с полуулыбкой на губах. И подпись внизу: «Моё вдохновение. Мой самый яркий цвет». Ника смотрела на свой портрет, нарисованный его рукой, и чувствовала, как по щекам снова текут слёзы. Но это были не слёзы боли или грусти. Это были слёзы… узнавания. Блу нарисовал не просто её лицо. Он нарисовал то, какой он её видел. Сильной. Светлой. Вдохновляющей. Он нарисовал ту версию Ники, которой ей всегда так отчаянно хотелось быть. — Блу… — прошептала она, не в силах оторвать взгляда от рисунка. — Это… это слишком. — Нет, — его голос был тихим, но твёрдым. Он подошёл и встал рядом, так близко, что она чувствовала тепло его тела. — Этого как раз достаточно. Это самое малое, что я мог сделать, чтобы сказать тебе спасибо. Она подняла на него свои заплаканные глаза. — Спасибо? За что? — За то, что не ушла, — сказал он, и в его голосе была такая искренняя, такая глубокая благодарность, что у неё сжалось сердце. — За то, что осталась. Когда я был… таким. Тихим. И пустым. Ты не испугалась моей тишины, Ника. А её боятся даже больше, чем моего шума. Она молча закрыла альбом. Положила его на стол, как самое драгоценное сокровище. А потом, повинуясь порыву, который был сильнее всех её страхов и сомнений, она шагнула к нему и обняла его. Крепко. Изо всех сил. Блу замер на секунду, ошеломлённый, а потом его руки обвились вокруг неё в ответ. Он прижал её к себе, зарываясь носом в её волосы, и Ника почувствовала, как его тело, до этого напряжённое, наконец-то полностью расслабляется. Они стояли так, посреди её тихой комнаты, и это было их первое, по-настоящему равное, осознанное объятие. Не он, ищущий утешения. Не она, дарящая покой. А просто двое, нашедшие друг в друге свою тихую гавань. И в следующий момент он сделал то, чего она никак не могла ожидать. Это не было резко. Не было грубо. Это было одно, плавное, почти текучее движение. Блу чуть отстранился, его ладони легли ей на плечи. Его синие, ясные глаза заглянули ей прямо в душу. А потом он просто… упал вперёд, увлекая её за собой. Мир для Николь на секунду перевернулся. Она вскрикнула от неожиданности, когда поняла, что они падают. Прямо на диван. Её спина мягко утонула в подушках, и она инстинктивно зажмурилась, ожидая удара. Но его не последовало. Она почувствовала, как его рука осторожно, но крепко, легла ей на затылок, оберегая её голову, не давая удариться. Ника распахнула глаза. Блу лежал на ней. На пару секунд её захлестнула ледяная волна паники. Рефлекс. Воспоминание о другой тяжести, о другом мужчине, который также нависал над ней. Она напряглась, готовая оттолкнуть, бороться. Но Блу не делал ничего. Он не пытался её поцеловать. Не смотрел на неё с похотью. Он просто… лежал. И в этот момент он был похож не на хищника, а на ребёнка, который только что пробежал самый длинный в своей жизни марафон и теперь рухнул без сил на финишной черте. Он медленно опустил голову ей на грудь, прямо над сердцем. Его руки, до этого державшие её, расслабились и легко обвились вокруг её талии, заключая в кольцо. Он чуть поёрзал, устраиваясь удобнее между её ног, и с тихим, почти беззвучным вздохом облегчения прикрыл глаза. Весь мир замер. Николь лежала, не смея пошевелиться. Она чувствовала тяжесть его головы у себя на груди. Чувствовала его ровное, тёплое дыхание сквозь тонкую ткань своей футболки. Чувствовала, как его пальцы расслабленно лежат на изгибе её талии. И паника медленно отступала, уступая место… чему-то другому. Странному. Невероятному. — Прости, — его голос был глухим, приглушённым её футболкой. — Я не хотел тебя напугать. Честно. — Блу… — Иногда, — продолжал он, не поднимая головы, — даже моя бесконечная энергия бывает на нуле. И тогда мне просто… мне просто нужно на пару минут подключиться к розетке. А ты… ты моя розетка, Ника, — Блу замолчал, а потом добавил ещё тише: — Пожалуйста, дай мне ещё пару минут. Просто полежать. Если ты не согласна, я сейчас же встану. Мы можем просто включить фильм. И сесть на разных концах дивана. Как скажешь. Он отдал ей контроль. Даже в этот момент, в этой до ужаса интимной позе, он дал ей выбор. И это… это изменило всё. Николь смотрела в потолок, на котором плясали тени от уличного фонаря. Она слушала, как мерно бьётся её собственное сердце. И как, в унисон ему, бьётся его. Она медленно, очень медленно, подняла одну руку и положила ему на лопатки, чувствуя, как они остро выпирают под её ладонью. А потом подняла вторую. И опустила ему на голову, запуская пальцы в его мягкие, растрёпанные волосы. Она не сказала ни слова. Она просто прикрыла глаза. И этого ответа было более чем достаточно. Блу лежал, и мир, который последние сутки был для него набором резких, пугающих, чёрно-белых кадров, снова начал обретать цвет. Цвет исходил от неё. От её тепла, которое просачивалось сквозь его худи. От её запаха, который окутывал его, как самый мягкий в мире плед. От мерного, спокойного стука её сердца у него под ухом, который, казалось, задавал новый, правильный ритм его собственному, сбившемуся с такта. Блу почувствовал, как её пальцы зарываются в его волосы, и всё его тело, до этого находившееся в напряжении, окончательно обмякло. Он выдохнул. Долго. Шумно. И с этим выдохом из него ушла последняя капля тревоги. Он был в безопасности. Он был дома. Он лежал, слушая, как два сердца бьются в унисон, и позволял себе то, чего не позволял никогда. Он позволял себе думать. Вспоминать. Рефлексировать. «Я помню, как мы репетировали тогда… у тебя дома, — мысли текли медленно, лениво, как тёплая река. — “Монте-Кристо”. Ты была Мерседес. А я — твоим Эдмоном. И я так старался. Так хотел, чтобы Мишель меня похвалила. Чтобы все увидели, что я — хороший актёр». Блу чувствовал, как её пальцы мягко, круговыми движениями, массируют ему кожу головы. И это было так хорошо, что хотелось мурлыкать. «Там была сцена… последняя. Где я должен был почти тебя поцеловать. Просто замереть в миллиметре от твоих губ. Мишель кричала: “Мне нужно напряжение! Чтобы воздух трещал! Чтобы зрители перестали дышать!”. А я… я не играл, Ника. Я умирал. По-настоящему». Он вспомнил это. Ярко, до боли. Тусклый свет её торшера. Запах её комнаты. Музыка, льющаяся из динамиков. И её лицо. Так близко. Он помнил, как смотрел на её губы. Он думал тогда, какие они на вкус. Мягкие или упругие? Сладкие от чая, который она пила? Он помнил, как её дыхание, тёплое, пахнущее мятой, касалось его кожи. Ему хотелось просто… забыть про сценарий, про Мишель, про весь грёбаный мир, и просто узнать. Сократить этот последний, невыносимый миллиметр. Всего одна секунда. Этого было бы достаточно. «Но я так боялся, — он мысленно усмехнулся своей прошлой трусости. — Я видел в твоих глазах удивление, может, даже ответный интерес. Но мой страх… мой вечный страх быть “слишком”, быть отвергнутым, был сильнее». Блу вспомнил десятки таких моментов. Как он хотел просто взять её за руку в кино. Как хотел поправить ей волосы, когда они сидели в библиотеке. Как хотел поцеловать её в лоб, когда она уснула у него на плече. Но он всегда боялся. Всегда отступал. Прятался за маской весёлого, беззаботного друга, которому ничего не нужно, кроме её улыбки. А теперь… теперь он лежал у неё на груди, и её рука нежно гладила его по голове. И он понял. Весь его страх, вся его нерешительность, вся его трусость — всё это вело его сюда. К этому моменту. К этой тихой, безусловной нежности, которая была в тысячу раз ценнее и важнее любого, самого страстного поцелуя. Он не просто хотел её. Не просто был влюблён. Он хотел… вот этого. Всегда. Засыпать под стук её сердца. Просыпаться от её запаха. Создавать вместе музыку из городского шума. Раскрашивать серые стены в яркие цвета. Быть её «розеткой». Быть её «зажигалкой». Быть её… всем. Блу чуть приподнял голову и посмотрел на неё. Её глаза были закрыты, на лице — умиротворённая, сонная улыбка. И он, глядя на неё, почувствовал такой прилив нежности, такой силы, такой уверенности в своём чувстве, что ему захотелось кричать. Но он не стал. Просто снова опустил голову ей на грудь, обнял её чуть крепче и, улыбаясь в её тёплую, пахнущую домом футболку, позволил себе, наконец, уснуть. По-настоящему. Без снов. Без страхов. В полной, абсолютной, звенящей от счастья, тишине. *** Николь проснулась одна в своей кровати. Она не помнила, как Блу ушёл вчера ночью или рано утром, но его присутствие, казалось, впиталось в сам воздух её дома. На кресле аккуратно лежал сложенный плед, а на кухонном столе — альбом с рисунками, раскрытый на последней странице, на её портрете. Ника сидела на кухне, медленно попивая утренний кофе, и её мысли были на удивление ясными. Хаос в её душе не исчез, но он обрёл структуру. Вчерашний день, его тихая боль и её собственная, неожиданная реакция на неё — всё это расставило по своим местам. Она больше не задавалась вопросом, «сестринская» ли это любовь. То, что она чувствовала, было гораздо сложнее, глубже и определённо не имело ничего общего с родственными узами. Она чувствовала… сопричастность. Словно его душа была недостающим, самым ярким кусочком в её собственном, сером пазле. Дверь, как она и ожидала, не зазвонила. Блу просто вошёл, используя ключ, который она сама дала ему позавчера. Но его появление было другим. Не ураганом, как в первый день. Не тихой тенью, как вчера. Он вошёл спокойно, уверенно, с широкой, тёплой, абсолютно счастливой улыбкой на лице. Он больше не боялся. Он был дома. — Доброе утро, мой самый яркий цвет, — сказал он вместо «привет», и от этих слов у неё потеплело в груди. В его руках был не букет и не кофе. В его руках был огромный, туго свёрнутый рулон ватмана, большой пакет из художественного магазина, из которого торчали кисточки и стопка старых глянцевых журналов. — Я надеюсь, ты не собираешься заставить меня рисовать твой портрет, — усмехнулась Ника, кивая на его арсенал. — О нет, — Блу хитро прищурился. — Портреты — это слишком скучно. Слишком статично. Мы с тобой не про статику, Ника. Мы — про движение. Про энергию. Про полёт. Он, не спрашивая, прошёл в гостиную, расстелил на полу старые газеты, которые нашёл на её балконе, и с театральным жестом раскатал на них огромный, девственно-чистый лист ватмана. Он занял почти всю комнату. Потом Блу, как фокусник, начал выкладывать вокруг него свои сокровища: баночки с гуашью, кисти, клей, ножницы, те самые журналы. Николь стояла в дверях, наблюдая за ним, и её сердце замирало от восторга. — Блу, что… что это? Он поднял на неё свой сияющий, восторженный взгляд. — Это — наш мир, — сказал он. — Я подумал… за эти дни мы с тобой создали столько историй. Нашли столько цветов и звуков. Они все хранятся здесь, — он постучал пальцем по своему виску, — и здесь, — он ткнул пальцем в грудь. — Но это несправедливо. Они должны быть на свободе. Блу опустился на колени на пол и похлопал по месту рядом с собой. — Сегодня мы будем не исследователями. Мы будем картографами. Мы создадим карту нашего мира. Не настоящую. Нашу. Мы нарисуем здесь всё, что мы видели и чувствовали за эту неделю. Он говорил, и его глаза горели таким страстным, таким вдохновенным огнём, что она не могла оторвать от него взгляда. Это был не просто очередной его творческий порыв. Это было… серьёзно. Для него это было важно. Это был его способ осмыслить, запечатлеть, сделать материальным то хрупкое, волшебное, что рождалось между ними. — Здесь, — он ткнул пальцем в левый верхний угол, — будет та самая ярко-красная дверь, наш первый “бунт”. А здесь, — его палец скользнул вправо, — синий океан граффити и наш маленький, жёлтый одуванчик. Мы нарисуем тёмную аллею парка и свет фонарей. Мы вырежем из журналов слова, которые нам нравятся, и наклеим их. Мы можем рисовать руками, кисточками, чем угодно. Правил нет. Есть только мы. И наша история. Он посмотрел на неё, и в его взгляде был немой вопрос. Приглашение. Николь, не говоря ни слова, опустилась на пол рядом с ним. Она взяла в руки кисточку. — С чего начнём, картограф? — С самого главного, — он улыбнулся, открывая банку с ярко-жёлтой краской. — С солнца. Блу окунул три своих пальца в банку с жёлтой краской и с решительным видом шлёпнул ладонью прямо в центр ватмана. Яркое, солнечное пятно тут же расцвело на белой бумаге, как маленький, ручной взрыв. — Это — мы, — объявил он с абсолютно серьёзным лицом. — Начало нашей вселенной. Яркое. Горячее. И немного неаккуратное. Николь смотрела на это жёлтое пятно, на его пальцы, перепачканные в краске, и смеялась. Вся её обычная осторожность, её привычка сначала думать, а потом делать, — всё это казалось сейчас таким неуместным. Она взяла кисточку, окунула её в банку с синей гуашью и рядом с его солнцем начала выводить плавную, изгибающуюся линию. — А это — река, — тихо сказала она. — Та, у которой мы сидели. Река времени, которая течёт сквозь всё. Блу посмотрел на её линию, потом на своё солнце. И его глаза загорелись. — Точно! А река впадает в океан! — он схватил кисть побольше и начал размашистыми, яростными мазками рисовать синие волны в углу карты. — Наш океан из граффити! И началось. Это не было похоже на рисование. Это была чистая, концентрированная, дистиллированная радость. Они ползали на коленях по огромному листу, как два безумных демиурга, создающих новый мир. Их фантазия работала в унисон, подхватывая и дополняя идеи друг друга. — Нам нужна гора! — кричал он. — Нет, погоди, — отвечала она, — гора должна быть не просто серой. Она должна быть фиолетовой, как закатное небо! Они рисовали руками, кисточками, старыми губками. Они вырезали из глянцевых журналов слова, которые им нравились — «Свобода», «Музыка», «Хаос», «Нежность» — и клеили их, как созвездия, на свою карту. Они были полностью поглощены этим процессом. Мир за пределами её гостиной перестал существовать. Были только они, этот белый лист и их общая, рождающаяся на глазах, вселенная. Блу был в своей стихии. Он полностью сбросил маску. Он не боялся быть «слишком». Он громко пел песни, которые приходили ему в голову, пачкался в краске и предлагал самые безумные идеи. — А давай нарисуем здесь портал в другое измерение? В виде пончика! А здесь будет жить летающий кит, который питается грустными мыслями! «Он счастлив, — с тихой, тёплой нежностью думала Николь, глядя на его сияющее, перепачканное в зелёной краске, лицо». От этого осознания её собственное сердце наполнялось такой тихой, такой глубокой радостью, что хотелось плакать. Она не просто наблюдала за его счастьем. Она была его частью. Она была его соавтором. А Блу смотрел на неё и не мог поверить своему счастью. Она не просто терпела его энергию. Она наслаждалась ей. Она смеялась над его глупыми идеями и тут же предлагала свои, ещё более безумные. Она не пыталась его успокоить или направить. Она летела вместе с ним. «Она не считает меня странным или ненормальным. Она… такая же. Моя, — думал он, пока они, толкаясь и смеясь, пытались вырезать из журнала идеально ровный круг». Его касания сегодня были абсолютными, естественными, как дыхание. Он постоянно касался её. Убирал с её лица прядь волос, испачканную в клею. Клал свою руку поверх её, когда они вместе рисовали какую-то сложную линию. Обнимал её за плечи, когда они, откинувшись назад, оценивали результат. И каждое его прикосновение было пропитано такой неприкрытой, такой искренней нежностью, что у Николь кружилась голова. В какой-то момент, когда она, сосредоточенно хмурясь, пыталась нарисовать маленького, уродливого кота, Блу подошёл к ней сзади. Он наклонился и с хитрой улыбкой ткнул ей пальцем, измазанным в синей краске, прямо в кончик носа. — Буп, — с абсолютно серьёзным лицом сказал он. Николь замерла. Она медленно подняла на него взгляд. А потом, с такой же дьявольской усмешкой, окунула всю свою ладонь в банку с красной гуашью. — Ах так? — протянула она. — Ты объявил мне войну? И она со смехом оставила яркий, красный отпечаток своей ладони у него на щеке. — Эй! — взвизгнул он, скорее от восторга, чем от обиды. И началась битва. Они бегали по гостиной, хохоча, как сумасшедшие, и оставляли друг на друге разноцветные боевые отметины. Это был чистый, незамутнённый, детский восторг. Хаос. Счастье. Наконец, уставшие, они рухнули на пол, прямо на свою карту, и долго лежали, тяжело дыша и вытирая слёзы смеха. Они были перепачканы с ног до головы. Краска была в их волосах, на их одежде, на их лицах. — Кажется, — выдохнула Николь, — мы немного вышли за рамки холста. Блу повернул к ней свою голову, измазанную в красной и жёлтой краске. — Искусство не должно иметь рамок, — с философским видом заявил он. Блу лежал так близко, что их плечи соприкасались. Он смотрел на неё, и в его синих, ясных глазах плескалось тёплое, безграничное обожание. Он медленно поднял руку и очень осторожно, кончиком пальца, стёр с её щеки синюю полоску, которую сам же и оставил. — Ты прекрасна, — тихо сказал он. Они лежали на своей яркой, безумной, хаотичной карте мира, и смотрели друг на друга. И в этот момент Николь поняла, что он был прав. Они не просто нарисовали картину. Они нарисовали своё счастье. И оно было таким. Ярким. Беспорядочным. И невероятно живым. Ника смотрела на Блу и поняла, что от такой близости прямо сейчас может сосчитать редкие, светлые веснушки на его носу. Его палец всё ещё лежал у неё на щеке, и она чувствовала, как от этого простого прикосновения по её телу разливается горячая, медленная волна. Этот момент был слишком… настоящим. Слишком интимным. И Ника, испугавшись этой глубины, сделала то, что всегда делала в таких случаях. Она попыталась превратить всё в шутку. Она хитро прищурилась, её рука метнулась к ближайшей открытой банке с фиолетовой краской, и она, прежде чем он успел среагировать, оставила у него на носу аккуратный, фиолетовый мазок. — Буп, — передразнила она его, и в её голосе зазвенел смех. Это было как сигнал. Его серьёзное, почти благоговейное выражение лица тут же исчезло, сменившись азартной, мальчишеской ухмылкой. — Ах так, Осло?! — прорычал он, и в его голосе было столько наигранной угрозы. — Ты вызвала на бой не того противника! И он набросился на неё. Не грубо, не страшно. А с весёлым, яростным воплем, начиная её щекотать. Мир взорвался смехом. Николь визжала, извивалась, пыталась вырваться, но он был сильнее. Его пальцы были безжалостны, они находили все её самые уязвимые места — под рёбрами, на шее, на боках. Она хохотала до слёз, до икоты, до боли в животе. Она пыталась отбиваться, оставляя на его футболке, на его руках, на его лице новые, разноцветные отпечатки. Они барахтались на своей огромной, красочной карте мира, размазывая ещё не высохшие краски, превращая свой шедевр в абстрактное поле битвы. В какой-то момент, изловчившись, Ника всё-таки смогла вырваться и попыталась отползти. Но Блу был быстрее. Одним плавным, почти кошачьим движением он настиг её. Его руки мягко, но крепко, обхватили её запястья. Он легко, почти без усилий, прижал их к полу по обе стороны от её головы. И навис сверху. И смех… замер. Всё замерло. Их тяжёлое, прерывистое дыхание было единственным звуком в комнате. Он нависал над ней, и его тело, сильное и тёплое, полностью закрывало её от мира. Капли краски с его волос падали на её щёки, как разноцветные слёзы. Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. Николь смотрела в его глаза. И тонула. Вся его игривость, всё его мальчишество — всё это исчезло. Из глубины его синих, расширенных зрачков на неё смотрело что-то другое. Древнее. Взрослое. Голодное. Это был тот самый поэт со сцены. Тот, кто смотрел на неё, как на единственный стакан воды в пустыне. «Вот оно, — с оглушительной ясностью поняла Ника. — Вот та химия, о которой говорила Мишель. Это не просто нежность. Это… притяжение. Такое сильное, что, кажется, воздух между нами вот-вот вспыхнет». Она не боялась. Она была заворожена. Её сердце колотилось, как сумасшедшее, но это был не страх. Это был… трепет. Блу смотрел на неё, и весь мир, со всеми его красками, звуками и идеями, перестал для него существовать. Была только она. Её лицо, такое близкое, перепачканное в краске. Её чуть приоткрытые, влажные губы. Её расширенные зрачки, в которых он видел своё собственное, до ужаса серьёзное отражение. Его тело гудело от желания. Простого, чистого, всепоглощающего. Ему хотелось наклониться. Сократить этот последний, невыносимый сантиметр. Поцеловать её. Не так, как тогда, в своих мыслях о репетиции. А по-настоящему. Узнать, какая она на вкус. Сладкая от джема? Горькая от кофе? Или, может, со вкусом бирюзовой краски? «Она не отталкивает, — билось в его голове. — Она смотрит. Она ждёт. Я могу. Сейчас я могу…» Но тут же, ледяным уколом, пришло воспоминание. Его собственное обещание. «Контракт». «Если тебе будет некомфортно, ты просто говоришь “стоп”». Он не хотел, чтобы она говорила «стоп». Никогда. Блу боролся. Боролся со своим собственным, рвущимся наружу ураганом. И, как и Фэлл на той скамейке, он выбрал её. Её комфорт. Её доверие. Он медленно, с видимым усилием, выдохнул. И интенсивность в его взгляде сменилась знакомой, тёплой, бесконечной нежностью. Он отпустил её запястья. Не вставая, он очень осторожно, чтобы не напугать её, переменил их положение. Он сел, а потом мягко потянул её на себя, усаживая на пол спиной к своей груди, между своих ног. Теперь они сидели в одной позе, как в маленькой, уютной лодке. Её спина прижималась к его груди, его ноги окружали её, создавая невидимый, но такой ощутимый кокон безопасности. Ника сидела, оглушённая этой внезапной сменой, этим его поступком. Он не взял. Он… уберёг. Блу молчал. Он просто сидел позади неё, и она чувствовала, как его грудь мерно вздымается в такт дыханию. А потом она почувствовала лёгкое, почти невесомое прикосновение к своим волосам. Блу начал вычищать из них засохшие капельки краски. Его пальцы двигались медленно, невероятно осторожно, перебирая её пряди, отделяя одну от другой. Он не просто убирал краску. Он… заботился. Это было такое простое, такое интимное, такое… домашнее действие, что у Николь снова навернулись на глаза слёзы. Он был её личным солнцем. Её вечной зажигалкой. Её неугомонным исследователем. А сейчас… сейчас он был просто её тишиной. Её покоем. Её домом. *** Весь седьмой день был пронизан какой-то тихой, светлой грустью. Они оба чувствовали — это финал. Последняя глава их общей, безумной, исцеляющей недели. Они не строили грандиозных планов. Просто гуляли по городу, держась за руки, говорили о пустяках, ели мороженое в парке, и каждое это простое, будничное действие было наполнено новым, пронзительным смыслом. Они не просто проводили время. Они прощались. С этой неделей. С этой ролью. И готовились к чему-то новому. Вечером, когда солнце уже почти коснулось горизонта, окрашивая небо в драматические, огненные тона, Блу остановился. Они стояли на территории университетского кампуса, который в этот час был почти пуст. — Есть ещё одно место, — тихо сказал он, и его голос был непривычно серьёзным. — Последнее. То, которое я хотел показать тебе в самом конце. Он не повёл её ни в кафе, ни в кино. Он повёл её к старому, величественному зданию их театрального факультета. Днём оно всегда было полно студентов, шума, жизни. Но сейчас, в вечерних сумерках, оно казалось тихим, спящим гигантом, который хранил в своих стенах тысячи чужих историй. Блу открыл тяжёлую дубовую дверь своим ключом, и они шагнули внутрь. В гулкую, прохладную тишину. Он не стал включать свет в холле. Он взял её за руку и повёл по тёмным, знакомым коридорам. Их шаги эхом отдавались от высоких потолков. Блу остановился перед большими, двустворчатыми дверями, ведущими в главный актовый зал. — Готова? — прошептал он. Ника кивнула. Он толкнул двери, и они бесшумно распахнулись. Николь замерла на пороге, поражённая. Зал был погружён в абсолютную темноту. Все кресла, весь партер, балкон — всё это утопало во мраке. И только одно место было залито светом. Сцена. Один-единственный, мощный луч софита бил из темноты, выхватывая из неё идеально круглый, ярко-белый островок света в самом центре деревянного настила. Это было похоже на магию. Словно они попали не в актовый зал, а в какую-то другую, театральную вселенную, где существовала только эта сцена. И эта тишина. — Иди, — прошептал Блу ей на ухо. Он не повёл её. Он мягко подтолкнул её в спину, давая ей пройти первой. Николь медленно, почти на цыпочках, пошла по проходу между рядами кресел. Каждый её шаг гулко отдавался в этой звенящей тишине. Она чувствовала себя актрисой, идущей на свой главный в жизни выход. Она поднялась по ступенькам и шагнула в этот слепящий, тёплый круг света. Николь остановилась в самом центре. Посмотрела в тёмный, бездонный зал, который, она знала, был пуст, но который, казалось, был полон тысяч невидимых глаз. Она услышала его шаги за спиной. Блу тоже вошёл в круг света и встал рядом. Они стояли, залитые этим ярким, театральным светом, отрезанные от всего остального мира. Здесь, на этой сцене, не было ничего, кроме них. Ни прошлого, ни будущего. Только этот звенящий, наэлектризованный момент. «Он привел меня сюда, — с замиранием сердца думала она. — В свой храм. В своё святилище. Место, где он — настоящий. Где он — бог». «Вот оно, — думал Блу, чувствуя, как бешено колотится его сердце. Он смотрел на её профиль, освещённый софитом, на то, как пылинки кружатся в луче света вокруг неё, превращая её в какое-то неземное, сияющее существо. — Это идеальное место. Единственное место, где я могу сказать ей правду. Потому что здесь… здесь я не боюсь». Он сделал глубокий, дрожащий вдох, и этот звук, усиленный гулкой акустикой зала, показался оглушительно громким. Он собрал в кулак всю свою смелость, весь свой страх, всю свою отчаянную, накопленную годами нежность. И начал говорить. — Ника, — его голос был тихим, но он летел в самую глубь тёмного, пустого зала, отражался от стен и возвращался обратно, окутывая их. — Всю свою жизнь я играл роли. Ника смотрела на него, на то, как свет софита вычерчивает резкие тени на его лице, и молчала. Она знала — сейчас нужно просто слушать. — С самого детства, — продолжал он, и его взгляд был устремлён куда-то в темноту, словно он видел там призраков своего прошлого, — я учился быть тем, кем меня хотели видеть. Для родителей я был «хорошим мальчиком». Послушным, весёлым, не доставляющим хлопот. После… после их ухода я стал «ответственным братом» для Кэррота, хотя сам был ещё ребёнком. Пытался быть сильным, когда хотелось выть от боли. В университете я — «весёлый парень». Душа компании. Тот, кто всегда улыбается, всегда полон энергии, всегда готов прийти на помощь, — он горько усмехнулся. — Это всё — роли, Ника. Маски. Костюмы, которые я менял в зависимости от сцены и от зрителей. Я так долго и так старательно их носил, что почти забыл, кто я на самом деле. Забыл, что я чувствую, чего хочу. Я просто… играл. Играл, чтобы меня любили. Чтобы не остаться одному. Потому что тишина за кулисами, когда все зрители расходятся, — это самое страшное, что есть на свете. Блу замолчал, и Николь почувствовала, как её собственное сердце сжимается от его холодной, безжалостной честности. Она видела. Она всегда видела его маску. Но она даже не представляла, насколько тяжёлой она была. Он сделал шаг к ней. И Ника увидела в его глазах то, чего не видела никогда. Не обожание. Не страсть. А что-то гораздо более глубокое. Узнавание. — А с тобой… — прошептал он, и его голос дрогнул. — С тобой мне впервые не нужно играть, — Блу протянул ей руку. Она, не колеблясь, вложила свою ладонь в его. — Эта сцена пуста, — он обвёл взглядом тёмный, безмолвный зал. — Здесь нет зрителей. Нет аплодисментов. Нет никого. Только ты. И я. И я чувствую себя более настоящим, более живым, чем когда-либо в переполненном зале. Он мягко потянул её на себя. И, повинуясь какому-то внутреннему, музыкальному ритму, начал вести её в медленном, импровизированном танце. Шаг вперёд. Шаг назад. Поворот. Они кружились в этом одиноком, ярком луче света, как две пылинки, пойманные солнцем. Это не было похоже на их танец на мосту. Тот был ритмичным, земным. Этот был… невесомым. Словно они танцевали не на сцене, а в открытом космосе. — Ты — мой единственный зритель, Ника, — шептал он, и его губы почти касались её волос. — И единственный человек, перед которым мне не нужно притворяться. Ты видишь меня. Всего. С моим шумом и с моей тишиной. С моей силой и с моим страхом. И ты… ты не уходишь. Они кружились, и мир вокруг них превратился в смазанное, нечёткое пятно. Были только они. Свет софитов. И его тихий, полный боли и надежды, голос. Он вёл её в этом медленном, невесомом танце, и Николь, закрыв глаза, полностью отдалась ему. Его движениям. Его голосу. Его правде. Она чувствовала, как его рука уверенно лежит у неё на талии, как его пальцы крепко, но нежно, сжимают её ладонь. Блу был её единственной точкой опоры в этом кружащемся, залитом светом, мире. Они остановились. Музыка, игравшая только в их головах, стихла. Они стояли в самом центре сцены, в самом сердце этого луча, так близко, что она могла видеть крошечные, золотистые искорки в его синих, ясных глазах. Он не отпускал её рук. — Я не знаю, какую роль я должен играть в твоей жизни, — сказал он, и его голос был тихим, ровным, но в нём вибрировала такая сила, такая уверенность, что у неё по спине пробежали мурашки. — Друга? Возлюбленного? Партнёра? Я приму любую. Но я хочу, чтобы в твоей жизни, в твоём спектакле, всегда была сцена для нас двоих. Он сделал шаг ближе, и теперь их тела почти соприкасались. — Я хочу делить с тобой каждую сцену, Ника, — прошептал он. — И в комедии, и в драме, и в трагедии. Я хочу быть рядом, когда ты смеёшься до слёз. И хочу держать тебя за руку, когда тебе больно. Я хочу быть твоим партнёром. Твоим соавтором. Твоим самым преданным зрителем. Это было не признание в любви. Это было… больше. Это было предложение целой жизни. Совместной. Настоящей. Со всеми её взлётами и падениями. Он не предлагал ей вечный праздник. Он предлагал ей разделить с ним реальность. И это было самым романтичным, самым взрослым и самым смелым предложением, которое она когда-либо слышала. Николь смотрела на него, и слёзы, которые она до этого сдерживала, хлынули из её глаз. Она не смогла ничего сказать. Она просто кивнула. Один, маленький, едва заметный кивок. И этого было достаточно. Лицо Блу озарила такая счастливая, такая ослепительная улыбка, что, казалось, свет софита померк на её фоне. Он отпустил её руки, но лишь для того, чтобы в следующую секунду сжать её в объятиях. Он обнял её крепко-крепко, прижал к себе так, словно хотел, чтобы они стали одним целым. Он уткнулся лицом ей в волосы, и она почувствовала, как его тело сотрясает одна, сильная, судорожная дрожь. Он не плакал. Он просто… дышал. Вдыхал её. Запоминал. Потом Блу медленно, нехотя, отстранился. Его ладони, тёплые и немного влажные, легли на её мокрые от слёз щёки. Он большими пальцами осторожно, почти с благоговением, стёр солёные дорожки. — Не плачь, — прошептал он. — Пожалуйста. Блу наклонился и поцеловал её. Не в губы. Он коснулся губами её правой щеки. Потом — левой. Поцелуи были лёгкими, почти невесомыми, как прикосновение крыльев бабочки. Он взял её руку и поцеловал кончики её пальцев, каждый по очереди. А потом, в самом конце, он прижался губами к её лбу. Этот поцелуй был самым долгим. Самым тёплым. Самым важным. Это были поцелуи не любовника. Это были поцелуи обожателя. Клятва верности. Обещание всегда быть её светом. Её «вечной зажигалкой». Блу отстранился, но не отпустил её лица. Они стояли, глядя друг другу в глаза, и в этой тишине было больше, чем в любых словах. Неделя Блу закончилась. Но их общий спектакль только начинался. И они оба, к своему ужасу и восторгу, чувствовали, что у него будет очень, очень долгий финал.