Шесть дорог к тебе

День был сложным. Начиная с того, что разлучаться с ним попросту не хотелось, и заканчивая тем, как на неё смотрел декан, пока она в третий раз за последние тридцать минут заполняла заявление на перевод на дистанционное обучение в его кабинете.  Николь проснулась в тёплых объятиях под неумолимый звук будильника. Она отключила его почти сразу, нервно пошерудив ладонью по прикроватной тумбочке. Санс не просыпался под будильники, и она это знала, но на всякий случай всё равно подрывалась каждый раз, чтобы поскорее отключить надоедливый рингтон. А он лишь что-то промычал во сне и притянул её ближе, вплотную к своему обнаженному торсу. Ника лишь судорожно выдохнула и ткнулась лбом в его ключицу, недовольно, почти обиженно, думая о том, что ей нужно вставать максимум через пять минут, делать им двоим кофе, потом будить его ещё минут пятнадцать, потому что любой подъём по утрам для Санса был равен пытке, а после… идти по делам. Ждать целый день их встречи, его тёплого взгляда, его объятий, ласкового шёпота в ухо и дурацких анекдотов…  — Вы закончили? — голос декана беспардонно вырвал Нику из мечтательного состояния, и она, проморгавшись, бросила рассеянный взгляд на заполненные документы, бегло сверилась с паспортными данными в последний раз и кивнула. — Надеюсь, в этот раз правильно, — вздохнул дядечка, забирая бумаги со стола и выравнивая их стопочкой. — Надеюсь, вы знаете, что делаете, Осло.  Николь лишь хмыкнула, выдавив сдержанное «спасибо за беспокойство, до свидания», поднялась с кресла.  Это было их общее с Сансом решение, предложенное ей самой неделю назад. Перевестись на заочное, чтобы уделять больше времени работе. Он сейчас как раз проходил процедуру восстановления в том самом вузе, из которого когда-то ушёл. Они обсудили это раз десять, наверное. Он всё спрашивал и спрашивал, уточнял, потом спрашивал ещё раз, мол, а уверена ли она, точно ли оно того стоит… И Ника, глядя в его горящие решимостью и восторгом глаза, когда он в третий раз за эту неделю перечитывал учебник «Космология» Стивена Вайнберга, с улыбкой кивала на каждое его заботливое уточнение.  «Да, это правильно. Так должно быть. Мы справимся», — думала Ника, выходя из душного кабинета в коридор. В ноздри сразу ударила какофония из запахов: смесь из разных духов, запах книг, пота, легкий аромат куриных котлет, доносящийся прямо из столовой… Звуки голосов студентов, смех, перешептывания, скрип подошвы о паркет, хлопок оконной рамы (видимо, снова какой-то преподаватель согнал студентов с подоконника и захлопнул окно). Всё это успело стать для Николь чем-то родным, близким и уютным. Она сбежала из прошлого вуза, даже не дождавшись зимней сессии, унесла ноги от противных голосов, нелюбимых занятий, скучных голосов преподавателей… Там она задыхалась, а здесь однажды научилась дышать заново. И теперь пришло время перешагнуть этот этап, чтобы суметь построить что-то другое для человека, что за считанные недели стал для Николь более родным, любимым и комфортным, чем эти стены.  Она вздохнула и развернулась к тому, кто всё это время ждал её у этого самого кабинета, прислонившись спиной к двери и листая что-то в телефоне. Блу замер сразу, как она вышла. Пару секунд он ещё смотрел в экран, не отрываясь. Он ничего перед собой не видел, взгляд туманился, но голубоглазый продолжал упорно пилить дисплей глазами. Он сам предложил её проводить, держал почтительную дистанцию, улыбался, хоть сердце и сдавливало так предательски и неприятно, что хотелось выть. Но Блу стойко это вытерпел, снова натянул на лицо улыбку и наконец повернул на неё голову. Николь больше не была девушкой, за которой нужно ухаживать. Она больше не была той, за которой можно бегать, которую можно касаться откровенно, которой можно признаться в любви… Она была девушкой его брата. И Блу терпеливо настраивал себя на то, что будет видеть её часто, скорее всего, спустя многие годы, уже как официальную часть их безумной семейки. Ему нужно было время, чтобы свыкнуться с этим её новым статусом, а главное — с тем, что этот статус подарит ей не он.  — Ну как ощущения? — спросил Блу, прерывая тишину между ними. Его голос прозвучал хрипло, отчего струна неловкости натянулась сильнее, и он тут же прокашлялся и добавил: — Уже чувствуешь себя свободной пташкой?  «Бедняга…», — Ника в очередной раз ощутила укол вины в груди, но тут же отогнала это подальше. Она знала, что всё пройдет, свыкнется, сотрётся и станет так, как должно быть — хорошо, здорово, счастливо, но не с ней. И это нормально. Это хорошо. Это… правильно. — Нет, — честно ответила Николь, покачав головой с лёгкой улыбкой на губах. — Мне немного страшно, — призналась она, опираясь на стену чуть поодаль от Блу и уперев взгляд в распахнутое напротив них окно. Там шелестела листва на деревьях и летали далекие птички, раскачивались провода на вышках, подгоняемые тёплым сентябрьским ветром.  — С Сансом не должно быть страшно, — вдруг сказал Блу, и это прозвучало настолько искренне и тепло, что Ника вздрогнула, поворачивая голову на него.  Он стоял, не двигаясь, глядя в то же самое окно, задумчиво и, казалось бы, спокойно. И в этот самый момент он выглядел таким взрослым, родным и в то же время до одури далеким… Но вместо того, чтобы расстроиться последнему, Николь испытала… облегчение. Она выдохнула, отвернувшись, и искренне улыбнулась. Невольно снова вспомнилось сегодняшнее утро, когда Санс, сонный и ленивый, недовольно отмахнулся от чашки кофе, которую она ему протянула, поставил её на тумбочку, а после с несвойственной для едва проснувшегося человека прыткостью утянул Нику обратно в постель, утыкаясь в её волосы носом. И это было так спокойно, хорошо, комфортно, что в тот момент вообще показалось, что она не встанет никуда вовсе…  — Спасибо, — тихо проронила Ника, не глядя на Блу, но чувствуя его растерянный взгляд.  — За что?.. — За то, что не обижен, — она пожала плечами. — Больше всего я боялась именно этого. Обидеть, разбить, сделать больно…  — Мне больно, — вдруг выдохнул Блу, кусая губы. — Но ты в этом вовсе не виновата. Я думаю… Нет. Я не «думаю». Я «уверен». Я уверен, что всё будет хорошо. И у тебя, и у меня, и у Санса… И у остальных, конечно же. Ты не виновата, что мы столкнулись. Все мы. В одной точке. И Санс тоже в этом не виноват. Это просто… случилось. И мы все прекрасно понимали, что это рано или поздно случится. Просто нам нужно время, чтобы привыкнуть к новому порядку вещей и… установить свой собственный. Ты молодец, Ника. Я бы… я бы, наверно, так не смог.  Ника, которая слушала его всё это время с приоткрытым ртом, глядя прямо на его рассеянный и такой уязвимый профиль, выдохнула, растроганная: — Как?.. — Закончить всё так, — не колеблясь, продолжил Блу. — Я бы, наверно, сбежал. От ответа, от себя. Ждал бы, пока кто-то другой примет за меня это решение. А ты просто взяла и сделала. Ты сильная, а мне… всем нам… нужно у тебя этому научиться. Ты помогла каждому, так что поддержать вас с Сансом сейчас — это меньшее, что мы можем сделать. Ты уже стала частью нашей семьи, Ника. Этого не изменить. И это… это правильно. Понимаешь о чем я?.. — Понимаю, — выдохнула Николь, чувствуя, как на глаза наворачиваются настоящие слёзы. Он повернул на неё голову и посмотрел с такой искренней благодарностью, уязвимостью, доверием и любовью, что она тут же осознала, насколько же Блу повзрослел за это время, раз, несмотря ни на что, сейчас стоит здесь и говорит ей эти слова. Не обижается, не избегает, а… поддерживает и принимает это так, как оно есть, с уважением и искренностью.  — Вот и хорошо, — Блу кивнул, широко улыбнувшись. Улыбка вышла немного вымученной, но он тут же отвернулся, отталкиваясь на стены. — Пошли. Провожу тебя до кофейни Санса и поеду домой. У меня долги у профессора Нельсона, ещё готовиться к пересдаче надо… Но не проводить не могу. Воспитание не позволяет оставить тебя, когда ты только что призналась, что тебе страшно.  — Я не в этом смысле, — хихикнула Ника, тоже отталкиваясь от стены и устремляясь за Блу по коридору, чуть поодаль, на почтительном расстоянии, которое обычно полагается друзьям. — Ты можешь не провожать.  —  Нам всё равно по пути, — он пожал плечами, спускаясь по лестнице. — И я как раз хотел сказать спасибо за то письмо, которое ты мне вчера дала. Оно дало мне повод для размышлений.  Николь, вспомнив те самые конверты с письмами-благодарностями, которые она передала каждому из братьев за эту неделю, невольно зарделась. Она прекрасно помнила дрожащие ладони Папса, когда тот принял стопку. Помнила, как тот пригласил её зайти на чай, как Фэлл, выглянув с кухни, неловко с ней поздоровался, как она вежливо отказалась, списав это на неотложные дела… Значит, Блу прочитал. Значит, это было не зря.  Значит, это было правильно.  И эта правильность ощущалась в том, как они болтали друг с другом, непринуждённо, легко, как ни в чем не бывало. В том, как Блу остановился посреди тротуара, чтобы сфотографировать двух птиц, сидящих на заборе. В том, как он весело помахал какому-то своему знакомому с потока, как они перекинулись парой слов о долгах по учебе, о пересдаче, пока Николь стояла чуть поодаль, ожидая и листая ленту в социальных сетях. В том, как они одновременно рассмеялись с глупого рекламного баннера мыла у дороги (там было фото очень довольного мужчины с мылом в руках и уморительная подпись: «Ваша женщина устала мыть вас сама!»). Ника расслаблялась с каждой секундой, тревога в груди унималась, заменяясь уверенность в себе и в своем решении.  Она подождала вместе с ним автобус на остановке, посоветовала учебник по зарубежной литературе, а после весело помахала на прощание, когда Блу, наконец, запрыгнул в автобус, лучезарно улыбнувшись ей напоследок. И только когда она осталась на остановке одна, Николь облегченно выдохнула и чуть ли не вприпрыжку пошла дальше по улице. Кофейня, где сегодня отрабатывал свою последнюю смену Санс, была дальше по улице. И в груди потеплело от одного представления его за работой в этом глупом зеленом фартуке…  «Какое же всё-таки приятное чувство…», — подумала Ника, подходя к двери кофейни. Её сердце само по себе сделало акробатический прыжок. — «Я уже и забыла каково это…» Колокольчик над дверью звякнул, и она зашла внутрь. В лицо тут же ударил приятный запах кофейных зёрен, выпечки, молока и корицы. Внутри было прохладно из-за работающего кондиционера, звучали голоса гостей, работала какая-то машинка для варки кофе… И, конечно же, там был он. В том самом глупом фартуке.  Санс сидел за прилавком на высоком барном стуле, уткнувшись в очередной учебник по астрофизике. Он так и излучал спокойствие и умиротворение. Его пальцы правой руки придерживали страницу, левой — стучали по столешнице. Глаза сосредоточенно бегали по строчкам, губы еле заметно шевелились, беззвучно проговаривая прочитанное вслух, плечи были расслабленны, волосы взъерошенны… Как только до его слуха донесся тот самый звон колокольчика, Санс нехотя оторвался от чтива, лениво поднимая голову. Но, увидев Николь, которая с широкой улыбкой приближалась к нему с сумкой на плече, он тут же переменился в лице.  Санс расслабился, его взгляд из сонного стал тёплым, изучающим, уголки губ поползли вверх, обнажая искреннюю улыбку. Он, не колеблясь, захлопнул учебник, предварительно вставив между страниц трубочку в качестве закладки, слез со стула, облокотившись о столешницу… Ника сдержанно хихикнула от такой откровенной перемены и остановилась прямо перед прилавком, задрав голову, чтобы смотреть ему в глаза.  — Ну как? Справляешься? — весело спросила она. Санс усмехнулся, сделав вид, что задумался. — Даже не знаю… — протянул он, закатывая глаза. — Весь день меня преследует ощущение, что чего-то не хватает…  — И чего же? — подхватила Николь, прекрасно зная ответ. — Одной очень вкусно пахнущей девочки, я думаю, — Санс пожал плечами, и в его глазах заблестели те самые насмешливые искорки, которые так любила Ника.  — Я подхожу под описание? — она склонила голову набок, улыбнувшись ещё шире, чем до этого. — Надо проверить… — он наклонился чуть вперёд. — Опознать, так сказать…  И Санс перевесился корпусом через столешницу, наклонился и… ткнулся носом в её волосы, жадно втягивая в себя запах её шампуня, духов и их постельного белья. От чувства домашнего умиротворения, которое захватило его в ту же самую секунду с головой, Санс невольно замычал в её макушку, прикрывая глаза и замирая так на пару секунд. Стало так хорошо и так спокойно, что не хотелось отрываться вовсе. Напротив, хотелось ещё плотнее зарыться в этот шёлк носом, притянуть её поближе и стоять так, качаясь из стороны в сторону, словно они дома, а не посреди кофейни, где на них уже уставилась парочка любопытных глаз.  — Да… — наконец, выдохнул Санс, опаляя кожу её головы своим горячим дыханием. — Ты однозначно подходишь под описание. А я, кажется, только что понял, чего мне так не хватало весь день.  — Меня, получается, раз я попала в твоё описание, — хихикнула Ника, чувствуя, как кровь приливает к ушам. — Тебя, — подтверждает Санс, нехотя отпрянывая. — Что в деканате сказали? — непринужденно спросил он, протягивая руку через прилавок, чтобы снять с плеча Николь сумку и поставить её возле себя на полку.  — Что заполнять бумажки — это не моя сильная сторона, — фыркнула она, не сопротивляясь и закатывая глаза.  — Запуталась между фамилией и вторым именем? — хмыкнул Санс. — Понимаю, малая. Я бы и сам запутался. Именно поэтому у меня нет второго имени.  — Нет, я просто нервничала, а потому дважды заполнила заявление неправильно, — Ника вздохнула, поднимая плечами.  Санс тут же перестал улыбаться. Его взгляд стал глубже, игривость и расслабленность сменились озабоченностью и сомнением. Его большая, теплая ладонь накрыла её руку на столешнице. По телу Николь тут же прошелся электрический разряд, когда его грубый большой палец начал ласково гладить её запястье. Вверх-вниз, вверх-вниз…  — Ты нервничаешь. Может, всё-таки не надо? — выдохнул он, не отрывая от неё пытливого взгляда. — Малая, я могу работать. На серьезной работе. А ты могла бы учиться дальше. У меня такое чувство, словно ты повторяешь мою ошибку. А я бы очень не хотел, чтобы ты… — Санс, нет, — она перебила его, решительно и спокойно. — Дело не в этом, — Ника покачала головой.  — А в чем же? — вздохнул Санс, колеблясь.  Николь перевернула свою руку ладонью вверх и перехватила его запястье снизу. Бархат её кожи мазнул по его мозолистой, привыкшей к тяжелой работе ладони, и Санс замер, ощущая, как к лицу прилил жар. Их руки сцепились, и это было так настойчиво, твёрдо и заземляюще, что он не мог не слушать.  — Санс, я не бросаю учёбу, — Ника перевела на него серьезный взгляд, и он  залюбовался, отмечая про себя, как же мило она выглядит, когда говорит с ним вот так… — Я буду учиться, сдавать сессии… Просто я хочу, чтобы ты тоже учился. И ты этого хочешь. Ты подарил мне чувство спокойствия, дома, пригрел меня и мою душу, собрал сердце заново… И разве будет честно, если при этом я не дам тебе собраться самому? Её взгляд потеплел, стал таким мягким и ласковым, что сердце в груди у Санса забилось чаще.  — Это моё решение. И я нервничаю не из-за него, а просто от того, что в моей жизни вдруг что-то начало резко меняться, понимаешь? Я привыкла, что я у себя одна. Дома, во сне, ночью, днём… Что у меня нет конкретной цели, понимания, что и как делать со своей жизнью. А тут появился ты, — на этих словах Ника показательно сжала пальцы вокруг его запястья, и он машинально сделал то же самое. — Теперь я прихожу домой, и мы проводим время вместе. Я засыпаю с тобой, просыпаюсь. Я привыкаю к тебе, к твоим особенностям, к твоему присутствию… Я привыкаю к тому, как меняется мой дом, становясь нашим. Привыкаю к тому, чтобы делить свою жизнь с кем-то ещё. Всё стало совсем другим, не таким, как я привыкла… И мне это нравится, конечно, но я нервничаю. Не от того, что боюсь этого. А от того, что оно новое. Это же нормально — нервничать перед лицом чего-то нового и неизвестного?  Санс молчал, слушая её. Мир вокруг, казалось, остановился. Стихли звуки, исчезали запахи… Осталось только тепло её ладони, её решительные и нежные глаза напротив и эта надоедливая прядка, которая выбилась из её пучка и капризной волной легла поверх уха. Он слушал её и успокаивался. И в то же время испытывал волну бесконечной благодарности, теплоты и восхищения. Ника говорила с ним честно, ничего не боясь, и это стало фишкой их только зародившихся отношений — прямота и откровенность. Обычно доверия добиваются месяцами, а то и годами, а тут они оба стоят посреди кофейни в окружении полусонных посетителей и открывают души друг перед другом нараспашку. И от этого на Санса накатывало осознание его ответственности за эту смелую, близкую и такую теплую девочку… За ту, которая встала рядом и позволила ему не просто тащить её за собой, а спокойно вести рядом.  — Я тебя понял, — наконец, выдохнул Санс. — Больше не буду об этом спрашивать.  — Спасибо, — улыбнулась Ника, а затем привстала на носочки, потянув его за воротник футболки на себя.  Её губы коснулись уголка его губ справа, звонко чмокнув, а затем она отпрянула с тихим смехом. Напряжение в теле Санса тут же испарилось, сменяясь уверенной расслабленностью, ленивая улыбка снова вернулась на его лицо… Он хотел удержать её, развернуть её лицо и поцеловать нормально, игнорируя всех вокруг, но Ника уже отошла чуть в сторону, рассматривая меню и заставляя Санса лишь разочарованно выдохнуть.  — Сделай мне латте без сахара, пожалуйста, — выпалила она, задумчиво сверля глазами столик неподалёку от прилавка. — И дай книгу из моей сумки. Я посижу здесь до конца твоей смены, а потом мы вместе пойдём домой.  — Мне ещё часа три тут сидеть. Ты уверена? — он склонил голову набок, но его руки уже схватили стакан и кофейник. — Да, уверена. Как раз дочитаю, — кивнула Ника, уже протягиваясь к сумке. — Цыц, — Санс игриво шлёпнул её по рукам кончиком полотенца, и она театрально надулась, одергивая ладонь. — Я сам. Пойди посиди пару минут, полюбуйся на меня, расслабься… Я всё сделаю. Зачитаешься тут у меня.  — Какой ты самостоятельный…  Санс, не отрываясь от темперинга молока, лениво ухмыльнулся через плечо: — А то. Я ж бариста, детка. Без меня тут всё на ноль помножится… и даже латте будет без пены. Так что сиди, любуйся: я и кофе варю, и тебя варю… в смысле, балую, — он подмигнул, щёлкнул питчером, и молочная пена идеально легла в форме сердечка. — Вот видишь? Даже без сахара сладко получается. Потому что я — твой личный эспрессо любви. Горько? Только с первого глотка. Ника тихо рассмеялась, махнув на него рукой, но беззлобно, скорее игриво, а затем послушно развернулась и пошла к тому самому столику, который она присмотрела себе ранее. Раньше три часа ожидания казались чем-то скучным и неинтересным, но сейчас, сидя в такой близости от любимого, который под её пристальным взглядом аж выпрямился, работая эффективнее, чем за всю неделю, Ника вдруг поняла, что сидела бы так вдвое, а то и втрое дольше…  Поначалу она и правда пыталась читать. Страницы сменяли друг друга, уютно шурша между пальцами, кофе приятным сливочным привкусом осел на языке… Но вот Николь решила поднять глаза, лениво потянуться и взглянуть на него ещё раз. И залипла.  Наблюдать за Сансом за работой оказалось увлекательнее, чем читать книгу. Он двигался за стойкой с удивительной, присущей только ему ленивой грацией. Казалось, он не делает ни одного лишнего движения. Вот он принимает заказ у какой-то восторженной первокурсницы, лениво улыбаясь уголком рта и кивая на её щебетание. Вот, не глядя, перехватывает холдер, выбивает кофейную таблетку одним точным ударом, тут же засыпает новую порцию… Его руки, привыкшие к более грубой работе или сложным вычислениям, управлялись с хрупкими чашками и капризной кофемашиной на удивление ловко. В кофейне сменялись люди, шумела кофемолка, шипел капучинатор, играл ненавязчивый джаз, но для Николь всё это слилось в уютный белый шум. Где-то на середине второго часа, когда поток людей схлынул, Санс вдруг поймал её взгляд. Он как раз протирал столешницу тряпкой, но почувствовал, что на него смотрят. Поднял глаза, встретился с её внимательным, чуть затуманенным взором и подмигнул. Ника улыбнулась ему, совершенно не скрывая своего интереса и внимания. Она смотрела на него в упор, словно играя в гляделки, и Санс склонил голову набок в немом вопросе: «Что-то не так?». Но она покачала головой и одними губами произнесла: «Ты красивый». Он, потупив пару минут чтобы разобрать её полушепот за обилием звуков и расшифровать движение её губ, резко зарделся. Николь заметила, как покраснели кончики его ушей, как он отвернулся, пряча довольную улыбку… И это было так невинно, даже немного по-детски, так мило, что в груди тут же потеплело. Захотелось рассмеяться, но не насмешливо, не неловко, не от веселья, а просто из чувства, что всё хорошо… Его жесты заставляли краснеть уже саму Осло. Каждый раз, как Санс проходил мимо, он обязательно касался её. То проводил ладонью по руке, то трепал по макушке, то еле заметно касался её плеча… Он словно проверял каждый раз, здесь ли она, настоящая ли, правда ждёт именно его, а не кого-то другого. Утверждал права. И он постоянно ей улыбался. Лениво, насмешливо, искреннее, довольно — по-всякому.  «Блин, она всё ещё ждёт…», — Санс закусил щёку изнутри, в очередной раз встречаясь с ней глазами. — «Она не ушла. Значит, я ей нужен. Чёрт, как же это приятно…» Наконец, на часах над кассой пробило ровно семь часов вечера. Санс отреагировал мгновенно. Если до этого он был расслабленным, почти сонным, уставшим, то сейчас он потянулся всем телом, хрустя позвонками, промычал от удовольствия сквозь плотно сжатые губы. Мысль о том, что сейчас он пойдёт домой вместе с Николь, где будет тёплый ужин, вечерний фильм и уютная постель, согревала изнутри.  Санс скользнул в подсобку, стянул с себя зелёный фартук, повесив его на крючок, окинул тесное помещение тёплым взглядом. В конце концов он работал здесь последние семь месяцев, хоть и на пол ставки. В баре вчерашним вечером с последней смены его провожали овациями. Здесь подобного, конечно, не будет, но Санс сам провел маленький ритуал прощания с этим местом. Он не стал распинаться слишком долго, ведь прекрасно знал, что его ждут, а потому просто шутливо отвесил честь ряду шкафчиков, поправил мокрую от пота челку со лба, а затем накинул на плечо свой рюкзак, выходя из подсобного помещения. Напоследок кивнул своему сменщику — новенькому, который едва заступил на смену, — и прошел мимо прилавка прямиком к столику Николь. Та тут же засобиралась, закидывая книгу в сумку и поднимаясь с места. — Заждалась? — довольно спросил Санс, подходя вплотную.  — Да нет, что ты, у меня было развлечение, — весело ответила Ника. — Правда? — он приподнял брови, перехватывая из её рук сумку, словно она была его, а не её. — И какое же? Сверлить во мне дырку взглядом?  — Я занималась созерцанием и любованием, — возразила она, чем снова его смутила, но внешне на его лице не дрогнуло ни единого мускула. — А мне можно также? — спросил Санс, облокотившись рукой о стол рядом с ней и наклоняясь чуть ниже.  — А почему нет? — сердце в груди у Ники сделало кульбит, но она ещё не знала о том, что он сделает дальше.  Санс медленно поднял руки до её лица, кладя ладони на щёки, приподнял её подбородок, заглядывая в глаза. Он смотрел в её злато-карий омут, пробежался взглядом по носу, по чуть приоткрытым от удивления и смущения губам, по щекам, покрывшимся румянцем. Одной рукой он медленно заправил прядь из её челки за ухо, чтобы та не лезла ей в глаза, а затем… наклонился и поцеловал. Порывисто, но уверенно, тягуче, без стеснения. Ника судорожно выдохнула ему в губы, и это только больше растрогало его. Поцелуй не был пошлым. Он был домашним, ласковым, тёплым, а оттого — ещё более интимным.  — Санс, тут же людей много, — пролепетала Ника, едва он отпрянул от её губ. Её ладони сжались в кулаки на его футболке, чуть натягивая её, лицо ракраснелось, в глазах озорные искорки сменились на нежные, уязвимые… И эта самая уязвимость сильно била по самолюбию Санса, как мужчины.  — Пусть смотрят, — шепнул он, не убирая рук с её лица, а лишь слегка ослабив хватку, чтобы большим пальцем очертить линию её скулы. — Пусть завидуют. Я только что ушёл с каторги, у меня в руках самая красивая девушка в этом городе, и впереди — вечер без единого заказа на «двойной эспрессо без кофеина». Я имею право на публичную демонстрацию своего абсолютного триумфа. Ника фыркнула, пряча улыбку в воротнике его толстовки, которая теперь пахла не только привычным кондиционером для белья, но и густым, въедливым ароматом кофейных зёрен. Этот запах, смешанный с его собственным теплом, кружил голову сильнее любого алкоголя. Они вышли на улицу, где город уже погружался в сиреневые сумерки. Ветер стал прохладнее, напоминая, что сентябрь всё-таки берёт своё, но Ника этого почти не замечала. Её ладонь надёжно утонула в широкой ладони Санса, а его плечо, к которому она прижималась, служило лучшим обогревателем. — Наша карета, — Санс лениво кивнул в сторону подъезжающего к остановке автобуса, старого и громыхающего, словно уставший зверь. — Надеюсь, ты не против сорокаминутной медитации под звуки шансона и чужих телефонных разговоров? — С тобой — хоть на край света, — отозвалась Ника, заходя в салон. Им повезло: в конце салона нашлось двойное сиденье. Санс тут же оккупировал место у окна, но не для того, чтобы смотреть на город, а чтобы создать для неё уютный уголок. Ника села рядом, и он привычным, уже отработанным движением обнял её одной рукой, притягивая к себе. Она положила голову ему на плечо, чувствуя, как его подбородок коснулся её макушки. Автобус тронулся, и начался их долгий путь домой. За окном мелькали огни витрин, светофоры, смазанные силуэты прохожих, но внутри их маленького мирка время текло иначе. Медленнее. Тягучее. Ника слушала его дыхание — ровное, спокойное. Санс молчал, и в этом молчании не было тяжести. Он просто отдыхал. Она знала, как сильно выматывает работа с людьми, особенно когда ты — интроверт, вынужденный натягивать улыбку восемь часов подряд. Теперь маска была сброшена. Он был просто Сансом. Уставшим, тёплым, своим. — Ты засыпаешь? — тихо спросила она, когда почувствовала, что он стал тяжелее наваливаться на неё. — Я не сплю, — пробормотал он, не открывая глаз. — Я экономлю энергию. И... сканирую вселенную на предмет аномалий. Пока что главная аномалия — это то, как сильно мне не хочется двигаться. Ника улыбнулась, переплетая свои пальцы с его свободной рукой, лежащей у него на колене. Этот жест — простой контакт кожи к коже — дарил ей больше уверенности, чем все подписанные сегодня документы. Сорок минут пролетели как одно мгновение, растворившись в гуле мотора и тепле его тела. Когда они вышли на своей остановке, город уже окончательно уступил место тихой, сонной окраине. Здесь фонари горели через один, воздух пах мокрой листвой и дымом от чьего-то костра, а тишина была такой плотной, что звук их шагов казался оглушительным. Им предстояло идти ещё пятнадцать минут. Обычно эта дорога казалась Нике бесконечной, особенно в темноте, когда каждый шорох в кустах заставлял вздрагивать. Но сегодня всё было иначе. Санс, окончательно проснувшийся от прохладного воздуха, шёл рядом, сунув руки в карманы шорт, но при этом держась так близко, что их локти постоянно соприкасались. — Знаешь, — вдруг сказал он, глядя в небо, где, вдали от городской засветки, уже проступали первые звёзды. — Если бы я действительно изобрёл телепорт, я бы использовал его только для одного. — Чтобы воровать кетчуп из закрытых магазинов? — предположила Ника, плотнее кутаясь в кардиган. — Соблазнительно, но нет, — он усмехнулся, и пар от его дыхания облачком растворился в воздухе. — Чтобы пропускать вот этот кусок дороги. Серьёзно, кто проектировал этот район? Почему от остановки до дома нужно идти через Мордор? — Это не Мордор, это частный сектор, — рассмеялась Ника. — И вообще, ходьба полезна. Ты же теперь будешь студентом. Тебе нужно тренировать выносливость, чтобы бегать между аудиториями. — Ты жестока, малая. Я надеялся, что наука — это про сидение в кресле и умное лицо, а не про марафоны. Они свернули на свою улицу. Вдали показались знакомые очертания домов. Справа — большой, шумный (хотя сейчас подозрительно тихий) дом братьев. Слева — её маленький, уютный домик, который теперь стал их. Ника невольно замедлила шаг, глядя на тёмные окна дома соседей. Там, за стенами, Блу, наверное, сейчас сидит над своими скетчами, Папс, возможно, перемывает посуду, а Эджи работает… Сердце кольнуло фантомной болью вины, но тут же отпустило, когда она почувствовала, как Санс осторожно взял её за руку. Он не смотрел на дом братьев. Он смотрел только на неё. — Мы дома, — тихо сказал он, когда они подошли к её калитке. Не «я тебя проводил». Не «ты дома». А «мы». Ника достала ключи, но Санс мягко забрал их из её рук. — Дай я. У тебя руки холодные, — он быстро, с привычной ловкостью открыл замок и пропустил её вперёд. Тёплый, застоявшийся за день воздух прихожей обнял их, как старый друг. Запах её духов, смешанный с его вещами, которые уже перекочевали на вешалку, создавал тот самый уникальный аромат, который теперь назывался «мы». Санс закрыл дверь, отрезая их от всего мира — от деканатов, от кофейни, от взглядов, от холода. Он сбросил кроссовки, небрежно пнув их в угол (привычка, с которой Ника решила пока не бороться), и тут же, не давая ей опомниться, притянул к себе. — Устала? — спросил он, заглядывая ей в глаза. В полумраке прихожей его взгляд был особенно глубоким. — Немного, — призналась она, положив руки ему на плечи. — Но это хорошая усталость. — Тогда план такой, — он потёрся носом о её нос, и от этого простого жеста у Ники снова подогнулись колени. — Я иду в душ смывать с себя запах кофе, а ты выбираешь фильм. И никаких драм. Только что-то, под что можно уснуть через десять минут. — Договорились, — шепнула она. Санс коротко поцеловал её — с привкусом улицы и обещанием спокойной ночи — и направился в ванную. Ника осталась стоять в коридоре, слушая, как шумит вода, и чувствуя, как внутри разливается абсолютное, безграничное спокойствие. Она больше не была одна. И даже долгая дорога в темноте больше не пугала, потому что в конце пути её теперь всегда ждал свет. И он.

***

Санс сидел перед монитором ноутбука уже второй час, почти не двигаясь. В комнате царил полумрак, его уставшее лицо освещалось лишь синим отблеском от бездушного дисплея. Справа от ноутбука стояла кружка, которую Санс забрал с собой из дома, когда переезжал к Николь. Уже повидавшая немало переездов, вечерних и утренних чаепитий, чуть треснувшая у ручки и по ободку, с выцветшей и облупившейся надписью: «Моя работа настолько секретна, что я сам пока что не знаю, что именно делаю». Кажется, её подарил Папс на четырнадцатилетие Санса, скопив с карманных денег… Сейчас в ней покоился уже холодный кофе, почти нетронутый и благополучно забытый часа два так назад.  Санс тяжело выдохнул и откинулся назад на жесткую спинку кухонного стула. Деревянные опоры неприятно воткнулись в лопатки, в пояснице и в затылке заныло тупой болью, но он не обратил на это никакого внимания. Его глаза, уже воспаленные и слегка покрасневшие, не отрывались от экрана. На нём то появлялись, то исчезали от беспощадного вмешательства кнопки «delete» буквы вступительного проекта.  Письмо с требованиями к поступлению на курс пришли еще вчера вечером. Там чёрным по белому были записаны даты вступительных экзаменов, перечислены темы к каждому… Санс пробежался по ним глазами сразу, облегченно выдохнув от осознания, что каждый из этих пунктов ему отлично знаком. Но облегчение спало почти сразу же, едва он заметил последний пункт… «Вступительный проект», а также приложение с темами для этого самого проекта. Санс, конечно же, не думая особо, отправил ответ в университет о том, что выбрал тему «Эволюция звёзд», а дальше просто лёг спать, сгребая полусонную Нику в охапку. А на утро наступил момент осознания…  Он сел за работу (на которую, на минуточку, была отведена всего неделя!) с часов одиннадцати. И то его растолкала Николь, чуть ли не насильно вытаскивая из постели. Она всучила ему свой ноутбук, посадила в кресло в гостиной, а затем упорхнула на целую серию из собеседований. Естественно, Санс уснул ещё на час в этом самом кресле. Потом, проснувшись примерно к часу дня, отправился на кухню, позавтракал тем, что оставила ему Ника, и только к двум часам дня сел за несчастный проект. И тут же пожалел, что не послушал свою девушку и не приступил к нему сразу же. В голову как назло не лезло совершенно ничего путного. Слова не складывались в предложения, а если и складывались, то звучали либо слишком сложно для обычной вступительной работы, либо, напротив, настолько наивно и по-детски, словно это писала версия Санса десятилетней давности. Мозг все время сбоил и отвлекался непонятно на что: на цоканье капель из крана, на лай соседских собак, на воспоминания о подвале с исписанной формулами доской, на аромат духов Николь из прихожей, на уведомления в телефоне… На всё, что не является проектом.  И вот время на часах уже примерно час ночи, а он не написал ничего кроме шапки. Санс сейчас сидел на кухне, чтобы абстрагироваться от шума телевизора и шелеста страниц книги, которую читала Ника, но за три с лишним часа это ни капли не помогло. Сначала подкралось раздражение, затем усталость, а сейчас на смену им пришла обида. Плечи осунулись, тяжелые вздохи участились, а краешки губ безвольно опустились.  «Ну неужели всё настолько плохо?», — Санс уронил голову на стол, зарываясь пальцами в растрепанные светлые волосы. Неутешительные мысли накрывали его одна за другой. — «Видимо, я все же слишком многое на себя взял. Ни одной строчки написать не могу. Задеревенел за время работы во всех этих кофейнях и барах… Мне нужно написать про массу звёзд, а в голове только латте на безлактозном…», — та самая кружка с кофе получила хмурый взгляд исподлобья от Санса, а затем и вовсе была отодвинута куда-то за крышку ноутбука.  — Санс?..  Он мгновенно оторвался от стола и перевёл взгляд на дверь в кухню, откуда и звучал спасительный голос. Конечно же, она не ушла спать без него. Ника стояла в дверном проеме в его футболке, которую оккупировала пару дней назад, сонно моргала глазами, явно борясь с желанием вырубиться стоя прямо здесь и прямо сейчас, растрепанная и растерянная. Желание уткнуться носом в её волосы и просто свернуться с ней калачиком на диване, провалившись в крепкий сон, оказалось перебито уколом вины.  «И ради этого она сейчас ищет работу?..» — очередное мысленное обвинение в собственную сторону. — «Ради того, чтобы ты тут сидел на её кухне и тратил её время впустую?..» — Да, малая?.. — наконец, отозвался Санс, поморщившись от собственного голоса, который прозвучал слишком уж жалобно и хрипло. — Не можешь уснуть без аккомпанемента в виде моего храпа? Понимаю, к этому легко привыкнуть, — он попытался отшутиться, но Ника отозвалась лишь слабой улыбкой.  — Ты всё ещё не в постели, — она сделала шаг по направлению к нему, на что Санс мысленно сглотнул. — Десять баллов Гриффиндору за наблюдательность, — он расплылся в глупой улыбке, а затем подмигнул ей, всё ещё предпринимая попытку скрыть свою усталость за юмором. — Я сегодня нарушаю режим.  — Да, и мне это не нравится, — Ника подошла совсем близко, склонившись перед ноутбуком. Её ладони поползли к мышке по глади стола. — Дай хоть взгляну над чем ты там весь день трудишься…  — НЕТ!..  Санс подобрался мгновенно, перехватывая её запястья, дёргая их в сторону чуть сильнее, чем требовалось. Николь от неожиданности отпрянывает, с силой вырывая свои руки из его хватки. Она отшатнулась от Санса на пару шагов и уставилась на него с растерянностью и обидой, поочередно потирая запястья то на одной, то на другой руке.  «Чёрт…» — Прости!.. — он тут же встал с места, мгновенно оказываясь к ней вплотную. — Я не хотел… Больно?  Заметив, что Ника не сопротивляется и крайне растеряна, Санс осторожно берет одну из её ладоней в свою, бегло осматривает руку. Шикает, заметив легкое покраснение, а затем бережно проводит по нему большим пальцем. Запах её нового шампуня щекочет ноздри, усыпляя, но он борется из последних сил, притягивая её ближе к себе, прямо в объятия. Николь утыкается носом в его шею, смешно засопев, но её руки уже обхватывают Санса поперек грудной клетки. Пару секунд они не двигаются и не говорят. Он просто позволяет себе прикрыть глаза и насладиться секундами абсолютного покоя, прекрасно понимая, что сегодня скорее всего уснет прямо на этом кухонном стуле, а её непременно отправит спать в кровать.  — Что-то не так, Санс? — тихо прогудела она в его толстовку. Слабо и тихо, потому что явно устала и просто засыпала на ходу.  — Всё путём, Ник, — тут же отозвался он, крепче обвивая её руками. — Я просто… увлёкся. Давно не занимался тем, что мне искренне нравится, понимаешь? Вот и… Пришёл в восторг, так сказать.  «Ты обманываешь её?..» — Хочу, чтобы всё было идеально. В таких вещах я точно не могу сплоховать. «Я не хочу её подвести» — Понимаешь о чем я? Это мой «звёздный» час, — наконец, Санс отстранился, придерживая её за плечи и широко улыбнулся, как обычно это делал. Именно эта улыбка и финальный каламбур, видимо, расслабили Нику. Она обмякла в его руках, не плечи опустились, а губы растянулись в ленивой и усталой улыбке.  — Понимаю, — она кивнула и мягко потёрлась о ладонь Санса щекой, тем самым посылая по его коже волну мурашек. — Только не засиживайся до утра, хорошо?  — Ничего не могу обещать, малая, — он пожимает плечами, усмехаясь. — Легко потеряться во времени суток, когда ты астрофизик.  — Ну конечно… — Николь вздохнула, но спорить не стала. Вместо этого она привстала на носочки и мимолетно чмокнула его в щёку. — Спокойной ночи. Вдохновения и сил. И я тебя люблю. «Ну вот, ты снова это сказала…», — Санс широко улыбнулся, расплываясь каждой своей мимической мышцей в лужицу. — «Говори это чаще. Просто говори это чаще…». — И я тебя люблю, — протянул он, касаясь губами её макушки. — Иди спи. Думай о чём-то хорошем, а я продолжу думать о звездах. То есть, о тебе, — Санс подмигнул ей, а Ника закатила глаза, но улыбку сдержать не сумела.  — Льстец бесстыдный, — пробормотала она напоследок, разворачиваясь и удаляясь с кухни, попутно зевая.  Когда дверь в теперь уже их общую комнату закрылась, отрезая Николь от кухни, Санс тяжело вздохнул. Улыбка сползла с его лица, уступая место напряжению. Между нахмуренных бровей собралась складка, губы поджались в тонкую линию. Он тяжело осел на стул и вновь уронил голову на собственные руки. Нужно было бодриться, собираться с мыслями и писать этот чёртов проект. Санс чувствовал ответственность. Он всегда был тем, кто спасает, а теперь Ника пытается спасти его. Но что если он так не умеет?.. Это чувство обязанности перед ней сводит с ума, натягивает нервы в струны, а затем ударяет по ним, так, чтобы они дрожали и издавали мерзкие звуки расстроенной гитары. Усталость, разочарование и сомнение накатывали волнами друг за другом, повторялись, замыкаясь в круг…  «Ладно, хватит мыслей не по делу», — раздраженно выругал себя Санс, поднимая голову и разминая костяшки пальцев. Подушечки захолодило, едва они коснулись клавиатуры ноутбука. — «Я сделаю это. Или я не Санс Боунс». 

***

Утро ворвалось в сознание не ласковым поцелуем солнечного луча и не ароматом свежесваренного кофе, а паническим осознанием тишины. Слишком долгой, густой и неправильной тишины. Николь распахнула глаза, резко, словно от толчка, и первым делом её взгляд метнулся к экрану телефона, мирно лежащему на тумбочке. Цифры на дисплее безжалостно высветили: 09:23. — Чёрт! — выдохнула она, подрываясь с постели так резко, что одеяло комом улетело на пол. Голова слегка закружилась от такого старта, но времени приходить в себя не было. Внутри всё сжалось от холодной волны адреналина. Собеседование в десять тридцать. Ехать минимум сорок минут. А ещё нужно забежать на кафедру, перехватить методиста, подписать заявление… «Я труп. Я просто труп. Как я могла не услышать будильник?!» — мысли метались в голове испуганными птицами, пока Ника, прыгая на одной ноге, пыталась натянуть джинсы. Она ожидала увидеть пустую вторую половину кровати — Санс, вероятно, либо уже спал мертвым сном на диване после ночной работы, либо, что было бы совсем идеально, готовил завтрак. Но в квартире стояла какая-то странная, напряженная атмосфера. Не было запаха горелых гренок, не шумела вода в душе. Зато из кухни доносились странные звуки: металлический скрежет, тихий стук и… какое-то невнятное бормотание. Николь, на ходу застегивая пуговицу на джинсах и приглаживая пятерней спутанные после сна волосы, вылетела в коридор и замерла на пороге кухни. Картина, открывшаяся ей, заставила её на секунду забыть и о времени, и о методисте, и о том, что она вообще-то опаздывает. Санс не спал. Более того, судя по его виду, он не ложился вовсе. Он сидел за кухонным столом, но ноутбука перед ним не было — тот был сдвинут на самый край, опасно балансируя на углу, и, кажется, был плотно закрыт. Вместо «Эволюции звёзд» перед Сансом развернулось настоящее поле битвы. Её тостер. Её старенький, вполне рабочий, никогда не подводивший тостер был разобран на мельчайшие детали. Пружинки, винтики, металлические пластины, нагревательные элементы и пластиковый корпус — всё это было разложено на столешнице с маниакальной, пугающей аккуратностью, словно Санс проводил вскрытие инопланетного организма, а не чистил бытовой прибор. Сам Санс сидел посреди этого хаоса, сгорбившись, в той же футболке, что и вчера. Его волосы торчали во все стороны ещё сильнее обычного, под глазами залегли глубокие тени, делая его похожим на панду, но глаза… Глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. В одной руке он сжимал отвертку, в другой — какую-то микроскопическую пружинку, которую пытался вставить на место с упорством обречённого. — Санс?.. — голос Ники дрогнул от неожиданности. Он дернулся, выронив пружинку. Та звякнула о столешницу и покатилась к краю, но Санс с кошачьей реакцией прихлопнул её ладонью, останавливая побег. Он медленно, словно шарнирная кукла, повернул голову к ней. На его лице тут же, словно по щелчку, натянулась широкая, но какая-то слишком наэлектризованная улыбка. — О, спящая красавица проснулась! — его голос прозвучал хрипло, но бодро. Слишком бодро для человека, который не спал больше суток. — А я тут… ну… решил, что нашему другу нужна профилактика. Он как-то подозрительно скрипел вчера, когда выплёвывал хлеб. Я подумал: «Эй, парень, ты не можешь подвести нас, когда на кону завтрак моей леди!». И вот… мы здесь. Николь моргнула, переводя взгляд с его красных глаз на груду металла на столе. — Санс, он работал идеально, — медленно произнесла она, делая шаг в кухню. — Ты… ты вообще ложился? Ты написал проект? При упоминании проекта уголок глаза Санса едва заметно дёрнулся, но улыбка стала только шире. Он отмахнулся отверткой, как дирижерской палочкой. — Пф-ф, проект! Конечно! — он издал нервный смешок. — Процесс идёт, малая. Идёт полным ходом. Просто… знаешь, вдохновение — штука капризная. Я написал огромный кусок, мозг закипел, как сверхновая, и мне нужно было переключиться. Сменить деятельность. Мелкая моторика успокаивает, так пишут в умных книжках. Вот я и решил, что пока Вселенная расширяется, я сужу энтропию в отдельно взятом тостере. Он врал. Ника чувствовала это где-то на уровне интуиции, видела в том, как бегают его глаза, как он избегает смотреть прямо на закрытый ноутбук. Но он так старательно, так отчаянно пытался выглядеть «нормальным», «полезным» и «контролирующим ситуацию», что уличить его сейчас означало бы ударить.  Санс вдруг подскочил со стула, едва не смахнув локтем горсть винтиков. — Кофе! Точно! Ты же опаздываешь, я слышал, как ты топала, словно стадо маленьких слонят, — он метнулся к кофемашине, где уже стояла её любимая термокружка. — Я всё предусмотрел. Двойной капучино, корицы — как ты любишь, сахара — ноль целых, ноль десятых. Температура идеальная для питья на бегу. Он сунул ей кружку в руки, заглядывая в глаза с какой-то щенячьей надеждой. Его руки были холодными и слегка подрагивали, но он тут же спрятал их в карманы шорт. — Санс… — Ника взяла кружку, ощущая её спасительное тепло. — Ты уверен, что всё в порядке? Ты выглядишь… измотанным. Может, ну его, этот тостер? Ляжешь спать? — Спать? Сейчас? — Санс рассмеялся, и в этом смехе проскользнули истеричные нотки. — Нет-нет-нет, малая. Я сейчас на пике! У меня открылось второе дыхание. Я соберу этого парня, — он кивнул на расчлененный прибор, — потом дошлифую пару абзацев про гравитационный коллапс, и вот тогда… тогда, может быть, прилягу. Не переживай за меня. У меня кости крепкие, я выдержу. Он подошел к ней вплотную, мягко, но настойчиво разворачивая её за плечи в сторону коридора. — Тебе надо бежать. Ты же сама говорила: «Опоздание — это неуважение к будущему работодателю». Иди. Покоряй мир. А я тут… буду хранителем домашнего очага и повелителем пружин. Николь всё ещё колебалась. Её сердце болезненно сжималось от вида его лихорадочной деятельности. Она видела, что он пытается забить чем-то эфир, пытается быть полезным хоть в чём-то, раз (как она подозревала) с проектом всё идёт не так гладко. Но время поджимало безжалостно. — Хорошо, — она вздохнула, делая глоток кофе. Вкус был божественным. Он действительно сварил его именно так, как она любила, даже несмотря на своё состояние. — Но обещай мне, что ты поешь. И если тостер не захочет собираться… просто оставь его, ладно? Мы купим новый. — Обижаешь! — фыркнул Санс, возвращаясь к столу и снова хватаясь за отвертку. — Это дело чести. Мы с ним уже перешли на «ты». Всё, беги, малая! Люблю тебя! — И я тебя… — пробормотала Ника, натягивая в коридоре кроссовки. Она бросила последний взгляд на кухню. Санс уже не смотрел на неё. Он склонился над столом, сдвинув брови к переносице, и с остервенением пытался вкрутить крошечный винтик в отверстие, которое для него явно не предназначалось. Его плечи были напряжены, спина сгорблена. Он выглядел как человек, который пытается починить свою жизнь, начав с бытовой техники. «Надо будет прийти пораньше», — решила Николь, хватая сумку и вылетая за дверь. — «Что-то здесь не так. Но я разберусь с этим вечером». Дверь захлопнулась. Как только щелкнул замок, Санс выронил отвертку из рук. Она с грохотом упала на стол, но он даже не вздрогнул. Улыбка мгновенно стекла с его лица, оставив лишь серую маску усталости и отчаяния. Он тяжело оперся локтями о стол, закрывая лицо ладонями и запуская пальцы в волосы, с силой оттягивая их, словно пытаясь физической болью заглушить тот хаос, что творился в голове. Тостер лежал перед ним грудой бесполезного хлама. Ноутбук сбоку чёрным монолитом давил на периферийное зрение. — Чёрт… — глухо простонал Санс в тишину пустой квартиры. — Какой же я идиот… В документе по-прежнему не было ни строчки. Он медленно сполз локтями со стола, чувствуя, как позвоночник отзывается тупой, ноющей болью. Взгляд уперся в разобранный тостер. Груда металла. Блестящие внутренности, которые ещё вчера исправно поджаривали хлеб, теперь выглядели как вскрытое брюхо какого-то механического зверька, которого он сам же и убил. «Я починю его», — пронеслась мысль. — «Я просто соберу всё обратно. Это же просто спираль и реле. Элементарная физика». Он потянулся к отвертке, но пальцы дрогнули. Мелкая, противная дрожь, от которой невозможно избавиться. Кофеин, влитый в организм на голодный желудок, теперь бил по нервам, как молот по натянутым струнам. Санс отдернул руку. Нет. Не тостер. Проект. Он развернулся к ноутбуку. Чёрная крышка смотрела на него с немым укором. Санс открыл её рывком, словно срывал пластырь. Экран вспыхнул, резанув по воспаленным глазам ядовито-синим светом. Белый лист. Курсор мигает. Вспых-гаснет. Вспых-гаснет. Ритм этого мигания въедался в мозг. Это был таймер. Обратный отсчет до момента, когда Ника вернется, заглянет ему через плечо и увидит… Ничего. Пустоту. Вакуум, который царил у него в голове. Санс положил руки на клавиатуру.  «Эволюция звёзд — это процесс изменения физических характеристик…» — напечатал он быстро, почти яростно. Остановился. Перечитал.  «Бред. Уровень школьного реферата. Википедия, статья первая». Delete. Delete. Delete. Белое поле снова стало девственно чистым. В кухне становилось душно. Воздух казался спертым, хотя форточка была приоткрыта. Сансу казалось, что стены медленно сдвигаются, сжимая кухню до размеров спичечного коробка. Ему нужно было движение. Статика убивала. Он встал и начал ходить. От окна к холодильнику. Четыре шага. Разворот. От холодильника к окну. Четыре шага. Шаг. Шаг. Шаг. Шаг. В голове, как заезженная пластинка, крутилась одна и та же мысль, тягучая и мрачная… «Я всё порчу. Я снова всё порчу». Он подошел к раковине. Там стояла одна-единственная грязная чашка. Его чашка. Санс схватил губку и начал тереть. Яростно, до скрипа, сдирая с керамики несуществующий налет. Ему казалось, что если он отмоет эту кухню до стерильного блеска, если он приведет в порядок материю вокруг себя, то и хаос в его голове структурируется сам собой. Он вымыл чашку. Потом протер столешницу. Потом заметил пятно на плите и начал драить его, царапая эмаль ногтями, чувствуя, как ломается грифель карандаша внутри его самообладания. — Думай, Санс, думай, — шептал он себе под нос, и голос в пустой квартире звучал чужим, надтреснутым. — Масса звезды определяет её жизненный цикл. Гравитационное сжатие. Термоядерный синтез. Ты знаешь это. Ты, черт возьми, жил этими формулами. Почему они не выходят наружу?! Он метнулся обратно к ноутбуку. Сел. Напечатал заголовок: «Гравитационный коллапс». Смотрел на него пять минут. Буквы начали расплываться, превращаясь в черных муравьев, ползающих по экрану. В ушах нарастал гул. Это был не шум улицы, не гудение холодильника. Это был шум его собственной крови, прогоняемой через суженные сосуды. «Ты обманщик», — шепнул голос в голове. Он звучал подозрительно похоже на голос его прошлого «я». — «Ты просто ленивый придурок, который убедил бедную девочку, что он чего-то стоит. Она бегает там, решает вопросы, строит ваше будущее. А ты? Ты даже тостер сломал». Санс закрыл уши руками, сжимая голову, пытаясь выдавить этот голос прочь. Время шло. Оно текло странно — то замирало, превращаясь в вязкую смолу, то скакало вперед безумными рывками. Вот было 11:00. Он моргнул, и на часах уже 13:40. Куда делись два часа? Он сидел в прострации? Он спал с открытыми глазами? Паника начала перерастать в холодный, липкий ужас. Санс схватил телефон. Проверил сообщения. Ника была онлайн 15 минут назад.  Малая💚 [Всё хорошо! Подписала! Бегу на собеседование. Как ты там? Как проект?] Пальцы зависли над клавиатурой. Написать правду?  «Я сижу в трусах посреди разгромленной кухни и смотрю в одну точку»? Нет. Нельзя. Она расстроится. Она начнет его жалеть. Или, что хуже, разочаруется. Санс [Работа кипит. Не скучай, малая.] Ложь обожгла кончики пальцев. Отправил. Отбросил телефон на диван, словно тот был раскаленным углем. Он снова подошел к тостеру. Взял отвертку. Руки тряслись так сильно, что он не мог попасть жалом в шлиц винта.  — Да соберись ты! — рявкнул он, ударив кулаком по столу. Детальки подпрыгнули и рассыпались. Пружинка — та самая, непокорная — соскользнула на пол и закатилась под холодильник. Санс замер. Он медленно опустился на колени. Лег животом на холодный кафель. Потянулся рукой в темную, пыльную щель под холодильником. Он лежал на полу, щекой прижимаясь к плитке. Холод немного остужал горящее лицо. Смешно. Взрослый мужик. Астрофизик (потенциальный). Надежда и опора. Лежит на полу и шарит рукой в пыли в поисках пружинки от тостера, пока его жизнь — его шанс на нормальную жизнь — утекает сквозь пальцы вместе с секундами на часах. Он не нашел пружину. Он просто остался лежать так. Пять минут. Десять. Сил подняться не было. Гравитация в этой кухне внезапно выросла в десять раз. Казалось, сама Земля тянет его вниз, к ядру, туда, где темно и не нужно принимать решений.  В тишине квартиры вдруг раздался резкий звук — его братья на участке, кажется, что-то уронили. Санс дернулся, вскочил, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Ему показалось, что это хлопнула входная дверь. Что Ника вернулась и застала его таким — жалким, лежащим на полу. Он метнулся в коридор. Пусто. Дверь закрыта. Выдохнул. Прислонился спиной к стене, сползая по ней вниз. Посмотрел на свои руки. Они были в пыли. Солнце за окном начало менять оттенок. Яркий дневной свет сменялся предзакатным золотом, которое совсем скоро перетечет в серые сумерки. День заканчивался. Он не сделал ничего. Санс поднялся, чувствуя себя глубоким стариком. Вернулся на кухню. Сгреб детали тостера в кучу, отодвинул их в угол. Сел за ноутбук. Курсор всё так же мигал. Равнодушно. Методично. Вспых. Гаснет. Санс положил подбородок на сцепленные в замок руки и уставился в экран. Внутри была выжженная пустыня. Тревога выжгла всё, оставив только пепел и глухую, тупую боль под ребрами. Скоро она придет. Ему нужно будет улыбаться. Ему нужно будет сказать, что он молодец. Санс закрыл глаза, и в темноте под веками всплыла формула Шварцшильда. Радиус горизонта событий. Точка невозврата. Кажется, он её уже прошел. Тишину разорвал стук в дверь. Не громкий, не требовательный, но в этой звенящей пустоте он прозвучал как выстрел над ухом. Санс вздрогнул всем телом, едва не опрокинув локтем стакан с остывшим кофе. Сердце, которое и так весь день работало в режиме перегрузки, сбилось с ритма, пропустило удар, а затем забилось где-то в горле перепуганной птицей. Ника? Нет, у неё есть ключи. Она бы не стучала. Она бы просто вошла, наполнив дом шумом, запахом улицы и своей неуемной энергией. Стук повторился. Чуть настойчивее, но всё так же деликатно. — Санс? Ты там? — голос за дверью был знакомым до боли. Родным. «Папс», — Санс сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как паника сменяется тяжелым, липким стыдом. Брат. Конечно. Она попросила его зайти. Ника — умная девочка, она раскусила его утренний спектакль с тостером ещё на первых секундах, просто не стала давить. И теперь прислала «тяжелую артиллерию» в виде самого доброго существа в этой вселенной. — Да… — хрипло отозвался Санс. Он попытался встать, но ноги казались ватными. — Иду, бро.   Он бросил быстрый, затравленный взгляд на кухню. Разгром. Хаос. Детали тостера так и валялись в углу стола, словно кости механического скелета. Ноутбук — чёрный гроб его амбиций — стоял закрытым. Спрятать это было невозможно. Привести себя в порядок — тем более. Он выглядел так, словно прошел через мясорубку: футболка мятая, под глазами залегли черные круги, волосы торчат так, будто он действительно пережил удар током. Санс обреченно выдохнул и поплелся в прихожую. Щелкнул замком. На пороге стоял Папс. Высокий, статный, в своей академической форме (видимо, как раз шёл с занятий). В руках он держал пластиковый контейнер, запотевший изнутри. — Привет, — Папс улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. В них плескалась тревога — та самая, которую Санс ненавидел больше всего на свете, потому что знал: он — её причина. — Ника звонила. Сказала, что задержится у методиста, там какая-то путаница с печатями… И попросила меня проверить, не умер ли ты с голоду. И… всё ли у тебя в порядке. Папс шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения. Ему оно и не требовалось. Он был здесь таким же своим, как и в их соседнем доме. — Я не умер, — буркнул Санс, закрывая дверь и приваливаясь к ней спиной. Сил стоять прямо не было. — И у меня всё… супер. Просто отлично. — Правда? — Папс разулся, аккуратно поставив ботинки рядом с кроссовками Ники, и выпрямился, оглядывая брата с высоты своего роста. Его взгляд скользнул по помятой футболке, задержался на пыльных коленях Санса (следствие лежания на полу), а затем уперся прямо в переносицу. — Выглядишь ты так, словно проиграл спор гравитации, брат. — Много работы, — отмахнулся Санс, стараясь не смотреть ему в глаза. — Наука требует жертв. — И жертвой стал тостер? — тихо спросил Папс. Санс замер. Папс уже смотрел в сторону кухни. Отсюда, из прихожей, прекрасно просматривался стол и то печальное зрелище, которое он представлял. — Он… сломался, — соврал Санс, чувствуя, как язык немеет от лжи. — Я чинил. — Санс, — голос Папса стал мягче, тише. В нем не было укора, только бесконечное терпение, от которого Сансу захотелось взвыть и провалиться сквозь землю. — Я знаю этот взгляд. И я знаю этот бардак. Это не «творческий беспорядок». Это паника. Папс прошел мимо него на кухню. Санс, чувствуя себя нашкодившим школьником, поплелся следом. Он ожидал нотаций. Ожидал фразы «я же говорил, что ты ленивый». Ожидал, что Папс сейчас начнет громко сокрушаться о том, как Санс подводит Николь. Но Папс просто поставил контейнер на свободный край стола. — Я принес лазанью, — буднично сказал он, открывая крышку. По кухне тут же поплыл одуряющий запах томатов, сыра и базилика, перебивая запах пыли и безысходности. — Кэррот готовил, но я руководил процессом, так что это съедобно. Ты ел сегодня? Санс молчал. Он смотрел на лазанью, и желудок скрутило спазмом — то ли от голода, то ли от тошноты. — Понятно, — вздохнул Папс. Он достал из шкафчика вилку — он знал, где что лежит, ведь помогал им с переездом, — и протянул её Сансу. — Ешь. Мозгу нужна глюкоза, а не самобичевание. Санс механически взял вилку. — Папс, я… — начал он, и голос его сорвался. — Я ничего не написал. Слова вылетели прежде, чем он успел их остановить. Признание повисло в воздухе, тяжелое и уродливое. Санс опустил голову, ожидая удара. — Я знаю, — спокойно ответил Папс. Санс резко вскинул голову:  — Знаешь?.. — Я знаю тебя, брат, — Папс грустно улыбнулся, присаживаясь на соседний стул и отодвигая в сторону горсть винтиков. — Ты всегда так делаешь. Когда задача кажется тебе слишком важной, ты начинаешь бояться, что не справишься. А когда ты боишься, ты начинаешь искать способы отвлечься. Чинить то, что не сломано. Шутить, когда не смешно. Ты так боишься подвести её, что парализовал сам себя. Санс открыл рот, чтобы возразить, но закрыл его снова. Крыть было нечем. Папс читал его, как открытую книгу. Или как тот самый пустой файл на ноутбуке. — Она думает, я гений, — прошептал Санс, глядя на свои руки. — Она бросила ради нас учебу на очном. Она верит в меня. А я… я сижу тут и не могу связать двух слов про массу звезды. Я пустышка, Папс. Я просто… обманул её. И себя. — Ты не пустышка, — твердо произнес Папс. Он накрыл своей ладонью руку Санса, сжимающую вилку. Его ладонь была теплой и надежной. — Ты — Санс. Ты самый умный человек, которого я знаю. Ты читал труды по квантовой механике вместо сказок на ночь. Ты пересобрал двигатель папиной машины, когда тебе было пятнадцать. Ты не глупый. Ты просто напуган. — А если я не смогу? — Санс поднял на брата взгляд, полный отчаяния. — Если я сдам пустой лист? Что тогда? Она уйдет? Папс посмотрел на него с таким искренним удивлением, словно Санс только что сказал, что небо зеленое. — Уйдет? Ника? — Папс тихо рассмеялся, покачав головой. — Санс, ты идиот. Уж прости мне мой французский. Она выбрала тебя не за твой диплом астрофизика. И не за твои проекты. Она выбрала тебя. С твоими дурацкими шутками, с твоей ленью, с твоим вечным бардаком и с твоим большим, добрым сердцем. Если ты не поступишь — она расстроится. Но не из-за того, что ты «неудачник». А из-за того, что тебе будет больно. Эти слова медленно просачивались в воспаленный мозг Санса, остужая жар паники. — Ешь, — повторил Папс, кивнув на лазанью. — Пока ты жуешь, я соберу этот несчастный тостер. Смотреть больно на беднягу. — Ты умеешь собирать тостеры? — слабо усмехнулся Санс, ковырнув вилкой сырную корочку. — Я умею читать инструкции, в отличие от некоторых гениев, — парировал Папс, уже ловко сгребая детали в кучу. — И у меня нет трясущихся рук. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Не давящей, а спокойной, рабочей. Слышался только стук вилки о пластик контейнера и тихий щелчок отвертки, которой орудовал Папс. Санс ел, чувствуя, как с каждым куском еды в тело возвращается жизнь. Вкус томатов казался самым ярким переживанием за день. — Папс? — позвал он спустя пару минут.  — М? — отозвался брат, не отрываясь от прикручивания боковой панели.  — Спасибо.  — Не за что, — Папс пожал плечами. — Мы семья. И Ника теперь — тоже семья. Мы своих в беде не бросаем, даже если беда — это чистый лист в Word. Санс проглотил ком в горле. Он посмотрел на ноутбук. Тот больше не выглядел как враг. Он был просто инструментом. — Она скоро придет? — спросил Санс.  — Минут через двадцать, — отозвался Папс. — У тебя есть время, чтобы умыться, переодеться и сделать вид, что ты не умирал тут весь день. А тостер я дочиню. Иди.  Санс медленно встал. Ноги держали уже увереннее.  — Я напишу его, — вдруг сказал он. Не Папсу, а самому себе.  — Я знаю, — просто ответил Папс, вкручивая последний винт. — А теперь марш в душ. От тебя пахнет отчаянием и пылью. Нике это не понравится. Санс хмыкнул и поплелся в ванную. Впервые за этот бесконечный день он почувствовал, что может дышать.

***

Когда Ника вбежала на террасу дома, запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками, слегка потрепанная от бега, солнце уже почти полностью скрылось за горизонтом. Она очень торопилась домой и уже потянулась к дверной ручке, когда та вдруг дернулась сама, скрипнув, а затем дверь перед Николь распахнулась, едва не снося её с ног. Благо, она успела отпрянуть назад на безопасное расстояние.  — Ох, Ника…  Она упёрлась взглядом прямо в лицо Папса. Доброе такое, мягкое, родное… Он смотрел на неё с нежностью и с щепоткой печали, отчего у Ники на секунду кольнуло в груди, неприятно взвыв под рёбрами и выстрелив прямо в сердце. Но она быстро пришла в себя, широко ему улыбнувшись и кивнув.  — Привет, Папс. Ты всё-таки пришел, — её голос звучал тихо, и он отвечал ей в той же тональности, словно они двое заговорщиков, но на деле они просто были близкими друг другу людьми, которым нужно было привыкать к новому статусу их отношений — «почти что родственники». — Конечно, он же мой брат, — Папс пожал плечами. — А у тебя как дела? — вдруг спросил он буднично. Ника нервно хихикнула.  — Кручусь, как белка в колесе, но настрой боевой. У меня всё замечательно. У тебя, я надеюсь, тоже? — В глобальном смысле все хорошо, — он ответил уклончиво, но всё же улыбнулся, а затем сделал шаг из её дома, отходя в сторону и освобождая ей проход.  — Ты не останешься на чай?.. — растерянно спросила Ника, приподнимая голову так, чтоб смотреть ему в глаза.  — Не думаю, что сегодня для этого подходящее время, — Папайрус нервно закусил губу и отвёл взгляд, не выдержав зрительного контакта. — Ты ему нужна. — Знаю, — выдохнула Николь, сдаваясь. Этот парад неловкости пора было заканчивать. — Спасибо тебе, Папс.  — Это тебе спасибо за то, что учишь его прислушиваться к себе, — вдруг выпалил он, горько усмехнувшись. — Я вот не смог, — и Папс сдвинулся с места, проходя мимо Ники. Её обдало знакомым ароматом земли, чего-то цветочного, а ещё… томатов?.. — До встречи! — звонко выкрикнул он, спустившись с террасы. — До встречи… — пробормотала Николь, обернувшись напоследок. Папс уже направлялся к её калитке, насвистывая себе под нос какую-то мелодию. «Хороший он будет полицейский», — вдруг подумалось ей, и эта мысль невольно вызвала улыбку.  Ника заскочила домой, хлопнув дверью. Её тут же обдало ароматом лазаньи («Так вот почему от Папса пахло помидорами!»), шампуня и мужского геля для бритья. От последнего колени невольно подкосились, ворох бабочек взвился в желудке и принялся там устраивать фестиваль весны. Да и виновник торжества не заставил себя долго ждать.  Санс вышел из кухни ей навстречу. Уставший, с кругами под глазами, но свежее, чем с утра. С его влажных волос стекала вода, разбиваясь о футболку на плечах. Новую, выглаженную футболку. Щетины как не бывало, свежие домашние штаны серого цвета, неизменные розовые тапочки… Один его вид мгновенно вызывал у Николь чувство уюта и ту самую мысль: «я дома».  — Это ты, — она глупо улыбнулась, закрывая за собой дверь. Санс мгновенно оказался рядом, чтобы стянуть с неё куртку.  — Это я, — отозвался он, усмехнувшись.  — Тук-тук, — вдруг тихо произнесла Ника, хватая его за руки, пока он пытался повесить её куртку на крючок. Санса обдало жаром. Сначала от того, какие же прохладные у неё после улицы ладошки и какие же тёплые у него после душа, а потом от того, что именно она сказала. — Кто там? — Санс повернул на неё голову, замерев. Почему-то внутри невольно стало волнительно.  — Ты.  — Я… кто?.. — Ты — всё тот же Санс, которого я однажды полюбила. Санс замер. Эти слова, простые и, казалось бы, шутливые, ударили под дых сильнее, чем любой упрёк. Воздух в лёгких сперло, а сердце, которое только-только начало успокаиваться после визита Папса, снова ухнуло куда-то вниз. Ника смотрела на него снизу вверх — открыто, доверчиво, с той самой бесконечной теплотой, которую он боялся потерять больше всего на свете. И врать этому взгляду сейчас было бы преступлением. Он судорожно выдохнул, притягивая её к себе. Крепко, до хруста в собственных суставах, зарываясь носом в изгиб её шеи, вдыхая прохладный запах улицы, смешанный с её родным ароматом. — Я не тот, — глухо пробормотал он ей в ключицу, чувствуя, как её руки тут же успокаивающе ложатся ему на спину. — Точнее… тот. Но бракованный. Ника, я… я облажался. Он почувствовал, как она напряглась в его объятиях, но не отстранилась, а лишь крепче прижалась щекой к его плечу. — Что случилось? — тихо спросила она. Без паники, без осуждения. Просто вопрос. Санс отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Ему нужно было видеть её реакцию. — Я соврал тебе утром, — выпалил он, пока решимость не испарилась. — Я не написал ни строчки. Вообще ничего. Ноль. Зеро. Пустота, — он махнул рукой в сторону кухни. — Я весь день сходил с ума. Я разобрал и собрал тостер, я вымыл плиту, я лежал на полу и смотрел в потолок, но я не смог выдавить из себя ни одного грёбаного слова для этого проекта. Папс пришел и нашел меня в состоянии полного распада. Если бы не он, я бы, наверное, сейчас пытался разобрать холодильник. Ника молчала пару секунд. Её взгляд метнулся к его лицу, изучая, сканируя, но в нём не было разочарования. Только понимание. — Я знала, — наконец, просто сказала она, чуть сжав его плечи. — Ну, точнее, догадывалась. Ты был слишком… взвинченным утром. И этот тостер… — она слабо улыбнулась уголком губ. — Ты всегда чинишь вещи, когда чувствуешь, что не можешь починить себя. Санс горько усмехнулся, опуская голову. — Я вижу цифры, Ник, — его голос стал тише, почти переходя на шёпот. — Я вижу формулы. Я знаю, как рассчитать предел Оппенгеймера-Волкова, я могу с закрытыми глазами расписать тензор энергии-импульса… Но когда я пытаюсь превратить это в связный текст, в историю, которую от меня ждут… у меня ступор. Я астрофизик, а не писатель. Я технарь до мозга костей, а им нужно «видение». А моё видение — это сухие переменные. Он замолчал, нервно теребя край своей футболки. Это был момент истины. То, ради чего он начал этот разговор. — Мне нужна помощь, — выдохнул он, поднимая на неё взгляд, полный надежды и уязвимости. — Мне нужна твоя помощь. Ника удивленно моргнула.  — Моя? Но, Санс, я же не астрофизик. Я не знаю всей этой высшей математики, которую ты… — Ты знаешь космос, — перебил её Санс, беря её ладони в свои. Его пальцы подрагивали. — Ты чувствуешь его. Помнишь? Помнишь тот день в подвале, когда мы рассчитывали траекторию для той гипотетической червоточины? Я тогда уперся в стену с расчетами, а ты… ты просто начала говорить. Ты говорила о пространстве, как о ткани, ты строила логические цепочки, ты вспоминала теории, о которых я даже не думал в том контексте. Ты дала мне структуру. Ты дала мне смысл, а я просто перевёл его на язык математики. Он сделал шаг назад, увлекая её за собой на кухню. Подвёл к столу, где сиротливо стоял закрытый ноутбук, а рядом всё ещё пахло лазаньей Папса. — У меня есть скелет, — Санс хлопнул ладонью по крышке ноутбука. — Это математика. Но у него нет плоти. Нет жизни. Мне нужно, чтобы ты стала моим голосом, Ника. Ты умеешь рассказывать. Ты понимаешь суть явлений, ты видишь красоту в хаосе звезд, которую я иногда теряю за уравнениями. Я хочу, чтобы мы сделали это вместе. Как тогда. Я буду писать формулы, буду проверять факты, но мне нужно, чтобы ты вела меня. Чтобы ты накидывала идеи, теории, логику… Пожалуйста. Николь смотрела на него, и в её глазах разгорался тот самый огонёк азарта, который Санс так обожал. Она перевела взгляд на ноутбук, потом на него. Её губы дрогнули в улыбке — сначала неуверенной, а потом всё более широкой и решительной. — Эволюция звёзд, значит? — переспросила она, скидывая сумку на пол. — От протозвезды до черной дыры, — кивнул Санс, чувствуя, как громадная гора сваливается с его плеч. — Весь цикл. — Хорошо, — Ника решительно пододвинула стул и села рядом с ним, но не за клавиатуру, а сбоку, разворачиваясь к нему всем корпусом. — Тогда открывай свой документ, горе-студент. Будем спасать твою задницу. И тостер заодно проверим, раз уж ты его собрал. Санс плюхнулся на стул, распахнул ноутбук. Белый лист больше не казался таким пугающим. Рядом была она. — С чего начнем? — спросил он, и пальцы привычно легли на клавиши, уже не дрожа, а ожидая команды. Ника задумчиво прикусила губу, глядя куда-то в потолок, словно там, среди штукатурки, было записано строение вселенной. — Начнем не с формул, — твердо сказала она. — Начнем с гравитации. С того момента, когда облако пыли вдруг решает, что ему пора стать чем-то большим. Санс, помнишь критерий Джинса? — Гравитационная неустойчивость, — тут же отозвался он, и в голове мгновенно всплыло уравнение. — Именно. Но не пиши сухо. Представь это как борьбу, — она начала жестикулировать, её глаза заблестели. — Это вечная битва между давлением газа, которое хочет всё разбросать, и гравитацией, которая хочет всё сжать в объятиях. Как… как мы с тобой иногда, — она хихикнула, но тут же стала серьезной. — Пиши о том, что звезда рождается в конфликте. Санс застучал по клавишам. «Рождение звезды есть результат нарушения термодинамического равновесия…»— начали появляться слова, но под диктовку её мыслей они обрастали смыслом. Он тут же добавил формулу для массы Джинса, и она встала в текст как влитая. Работа пошла. Это было похоже на танец. Или на джем-сейшн двух музыкантов, которые играют на разных инструментах, но слышат одну мелодию. Ника ходила по кухне, размахивала руками, вспоминая парадоксы Ферми, цитируя Хокинга и Сагана, рассуждая о том, как звезда, сжигая себя, дарит жизнь вселенной. Она говорила о «звездном ветре» не как о потоке частиц, а как о дыхании умирающего гиганта. А Санс ловил каждое её слово, фильтровал через свой аналитический ум, отсекал лишнюю лирику, оставляя суть, и подкреплял её железобетонными аргументами физики. — …и когда водород заканчивается, ядро сжимается, — увлеченно вещала Ника, опираясь руками о столешницу напротив него. — Температура растет. И начинается горение гелия. Это же как второе дыхание, Санс! Вспышка! — Гелиевая вспышка, характерная для звезд малой массы на ветви красных гигантов, — пробормотал Санс, яростно печатая, его глаза бегали по экрану. — Тут нужно уравнение состояния вырожденного газа… Да, точно. Вот оно. Они потеряли счет времени. Лазанья была съедена прямо из контейнера в перерыве между обсуждением нейтронных звезд и белых карликов. Кофе был выпит и сварен новый. За окном давно сгустилась ночь, но на кухне было светло и жарко от энергии, которая бурлила между ними. Санс чувствовал себя живым. Впервые за последние сутки, а может, и за последние недели, он чувствовал себя на своем месте. Не просто «парнем Николь», не «бывшим барменом», а ученым. И всё это благодаря ей. — Финал, — выдохнула Ника спустя несколько часов. Она сидела на полу, прислонившись спиной к холодильнику, уставшая, но довольная. — Черная дыра. Или нейтронная звезда. Выбор пути. — Давай закончим сингулярностью, — предложил Санс, поворачиваясь к ней на стуле. Он потер уставшие глаза, но улыбка не сходила с его лица. — Это красиво. Точка, где физика, какой мы её знаем, ломается. Где время и пространство меняются местами. — Как в той теории, что внутри черной дыры может быть другая вселенная? — тихо спросила она. — Теоретически возможно, — кивнул Санс. — Решение Керра для вращающихся черных дыр это допускает. Он напечатал последний абзац. Поставил точку. Документ, который ещё утром был пугающе чистым, теперь насчитывал двадцать страниц плотного текста, пересыпанного графиками и формулами. Это была лучшая работа в его жизни.  Курсор замер над кнопкой «Отправить». Санс смотрел на неё так, словно это была красная кнопка запуска ядерной ракеты, а не просто отправка письма в приемную комиссию. Его палец завис над тачпадом, мелко подрагивая — уже не от страха, а от перенапряжения, которое искало выход. — Давай, — шепнула Ника ему прямо в ухо, устроив подбородок на его плече. Её тепло просачивалось сквозь ткань футболки, заземляя. — На счет три. Раз… Два… — Три, — выдохнул Санс и нажал. На экране на секунду появилось колесико загрузки, которое показалось им обоим самым долгим в истории человечества, а затем всплыло короткое, сухое уведомление: «Ваше письмо успешно отправлено». Санс откинулся на спинку стула, шумно выпуская воздух из легких, словно держал его там последние двадцать четыре часа. Плечи опали, напряжение, державшее его позвоночник стальным стержнем, исчезло, оставив после себя лишь приятную, ватную тяжесть. — Всё, — глухо сказал он, всё ещё не веря своим глазам. — Улетело.  — Улетело, — эхом отозвалась Ника, ласково погладив его по предплечью. — Ты молодец, Санс. Мы молодцы. Он развернулся к ней, хотел что-то сказать — может быть, снова поблагодарить, или пошутить, или предложить отпраздновать это чаем, — но язык заплетался, а веки налились свинцом. Адреналин схлынул, оставив их обоих на берегу тотального, всепоглощающего истощения. Ника выглядела не лучше: под глазами залегли тени, волосы окончательно растрепались, а взгляд был туманным и сонным. — Спать, — скомандовал Санс, с трудом поднимаясь на ноги и захлопывая крышку ноутбука. Звук щелчка прозвучал как финальный аккорд. — Прямо сейчас. Иначе я усну на коврике в прихожей.  — Поддерживаю, — зевнула Ника, прикрывая рот ладошкой. — Только чур не на коврике, там дует. Они добрели до спальни, поддерживая друг друга, словно два раненых бойца, возвращающихся с передовой. Сил на то, чтобы переодеться, расстелить постель по всем правилам или хотя бы умыться, попросту не осталось. Санс лишь стянул с себя штаны, оставшись в боксерах и футболке, и рухнул на кровать поверх одеяла. Ника, каким-то чудом избавившись от джинсов, нырнула следом, тут же прижимаясь к его боку и натягивая на них обоих плед, который валялся в ногах. Темнота накрыла их раньше, чем головы коснулись подушек. Санс успел лишь почувствовать, как Ника уткнулась носом ему в грудь, закинув на него ногу, и обнял её одной рукой, прижимая ближе. И мир исчез.

***

Следующий день выпал из календаря. Он не существовал для внешнего мира. Не было ни звонков, ни уведомлений, ни шума улицы. Шторы были плотно задернуты, создавая в комнате искусственные сумерки, в которых время текло вязко и лениво, как густой мёд. Они проснулись далеко за полдень, когда солнце уже перевалило за зенит. И проснулись только от того, что организм настойчиво потребовал еды и воды. — Который час? — прохрипел Санс, не открывая глаз и зарываясь лицом в волосы Ники, которые пахли сном и теплом.  — Не знаю, — сонно пробормотала она, даже не пытаясь пошевелиться. — И знать не хочу. Думаю, сейчас время лени.  — Отличное время, — согласился он. — Моё любимое. Весь этот день превратился в один сплошной, бесконечный момент уюта. Они вставали с кровати лишь по крайней необходимости — дойти до ванной или совершить набег на кухню. В один из таких походов Санс, шаркая тапочками и щурясь от дневного света в коридоре, притащил в спальню остатки вчерашней лазаньи, пакет сока и пачку печенья. Ели прямо в постели, кроша на простыни, чего Ника в обычном состоянии никогда бы не позволила, но сегодня действовал «режим чрезвычайного расслабления». Ноутбук перекочевал с рабочего стола на одеяло, став их единственным окном в мир. Они включили какой-то старый, добрый мультфильм, который видели уже тысячу раз, но сейчас он был нужен просто как фон. Санс лежал на спине, подложив руки под голову, а Ника устроилась у него на животе, поджав под себя ноги. В комнате было тепло, пахло выпечкой и их собственным, сонным уютом. — Знаешь, — лениво протянул Санс, когда на экране герои в очередной раз спасали мир. — Я тут подумал. Если я стану великим ученым, я напишу диссертацию на тему: «Влияние горизонтального положения и обнимашек на восстановление нервной системы».  — И каков будет твой главный тезис? — хмыкнула Ника, не отрывая взгляда от экрана, но её пальцы выводили невидимые узоры на его футболке, щекоча кожу.  — Тезис прост: без этого наука невозможна, — он скосил на неё глаза, любуясь её расслабленным профилем, пушистыми ресницами, спокойствием, которое исходило от неё волнами. — Ты — мой главный источник энергии. Мой вечный двигатель.  — Опять твои физические подкаты? — Ника улыбнулась, поворачивая голову и упираясь подбородком ему в грудь.  — Это не подкаты, это констатация фактов, малая. Чистая эмпирика. Они смеялись над глупыми моментами в фильме, перекидывались ленивыми фразами, замолкали, чтобы просто послушать дыхание друг друга. В какой-то момент Санс начал рассказывать ей какие-то забавные случаи из жизни, а Ника хохотала, уткнувшись лицом в подушку. Потом они просто лежали в тишине, переплетя пальцы. Это было странное, новое чувство для них обоих. Не нужно было никуда бежать, ничего доказывать, ничего решать. Можно было быть просто Николь и просто Сансом. Слабыми, уставшими, ленивыми, домашними. Санс чувствовал, как с каждым часом, проведенным вот так, в обнимку, из него выветриваются остатки вчерашней паники. Её близость лечила лучше любых успокоительных. То, как она доверчиво жалась к нему, как закидывала на него ноги, словно он был большой удобной подушкой, как иногда, забывшись, целовала его в плечо или в шею — всё это наполняло его такой нежностью, что сердце щемило. Ближе к вечеру, когда за окном снова начало темнеть, и комната погрузилась в густые синие тени, Ника потянулась, сладко зевнув и выгнув спину, как кошка. — М-м-м… Кажется, я скоро срастусь с этой кроватью, — пробормотала она, откидывая одеяло. — Надо хоть немного привести себя в чувства. Пойду в душ.  — Не смывайся там полностью, ты мне ещё нужна, — лениво отозвался Санс, провожая её взглядом. Он смотрел, как она встает, поправляя сбившуюся футболку, как собирает волосы в небрежный пучок. В полумраке её силуэт казался таким родным, таким неотъемлемым от этого места, от этой комнаты, от его жизни, что Санс невольно улыбнулся. — Я быстро, — бросила она, останавливаясь в дверях и посылая ему воздушный поцелуй.  — Не торопись. Я пока посторожу наше логово от вторжения гравитации, — он подмигнул ей, удобнее устраиваясь на подушках. Дверь в ванную закрылась, и вскоре послышался шум воды. Санс закрыл глаза, вслушиваясь в этот звук. Шум воды, тихий гул холодильника с кухни, шелест ветра за окном… Всё это складывалось в мелодию их новой жизни. Спокойной. Счастливой. И, самое главное, общей. Пару минут он лежал с закрытыми глазами, вслушиваясь, принюхиваясь. Запах свежего постельного белья, опалой листвы с улицы, кофе, печенья и её духов… Полумрак комнаты, освещаемый лишь фонарями вдоль дороги, чей свет просачивался через окно, ночные звуки… Всё это создавало какую-то особенную атмосферу, от которой мурашки переодически бегали по коже. Если подумать, то буквально месяц назад он, Санс, просыпался и засыпал на односпальной кровати в своей маленькой и вечно захламленной комнате. Просыпался, как правило, под споры братьев на кухне, а засыпал поздно, когда в последней из комнат (как правило, в комнате Фэлла) гас свет. И ещё минут десять перед сном нюхал сигаретный дым от Кэррота, который выходил курить под окнами. А сейчас он лежит на огромной двуспальной кровати, в большой комнате, где всё убрано и аккуратно, где пахнет женщиной и жжёным попкорном, который они сегодня уплели за просмотром очередного фильма. Здесь нет шума и споров, нет многоголосия, нет запаха дыма от чьих-то неудачных кулинарных экспериментов, разборок, шума… И пусть это было непривычно, но Сансу чертовски нравилось.  Экран его телефона загорелся, мгновенно привлекая внимание, и Санс лениво потянулся к нему, хватая в руку. Открыл почту, где виднелось новое уведомление. Изначально он ожидал увидеть очередной спам вроде того, что приходил пару дней назад. Кажется, там было что-то про щетки для усов… Но на этот раз это были не они. Санс резко подпрыгнул, сев на кровати. Сонливость и леность словно рукой сняло. На экране высветился герб университета и заголовок: «Вступительный проект студента, подавшего заявление на восстановление». Он открыл его трясущимися пальцами. Глаза скакали по строчкам «Уважаемый Санс Боунс», «мы рады», «Ваш проект»…  «…принят. Вы показали достаточный уровень знаний для того, чтобы быть допущенным к вступительным экзаменам».  Адреналин сменился пустотой. Пару секунд Санс просто пялился на одно и то же предложение, не в силах оторвать взгляд. Потом пришло осознание. И оно ударило в грудь такой мощной смесью бравады, восторга и радости, что он просто не смог усидеть на месте. Санс вскочил на ноги, даже не обувая тапок, бросился в коридор. Ему было просто жизненно необходимо поделиться с ней прямо сейчас, иначе его бы разорвало от такого количества эмоций.  — Малая! — крикнул он, подбегая к двери в ванную. — Проект приняли!  Из-за двери послышалась возня, что-то (скорее всего гель для душа) упало на пол, но вода не смолкла.  — Что?! Я не слышу! Подожди, я сейчас выйду! — донеслось в ответ. Но Санса было не остановить.  «Нет, я не буду ждать. Мне нужно, чтобы меня похвалили, потому что сегодня я победитель и просто чертовски везучий придурок», — усмехнулся он, без лишних мыслей распахивая дверь.  Лицо сразу обдало паром, в нос ударил тот самый запах шампуня, который Санс обычно вдыхал перед сном, утыкаясь носом в её волосы. Жар валил от душевой кабины, где проглядывался силуэт Николь. Она замерла, услышав, как он вошёл. Просто застыла на месте, боясь пошевелиться. Запотевшее стекло скрывало подробности, но, как оказалось, Сансу они и не нужны были, ведь фантазия дорисовала всё сама…  «О боги, о чём я думал?…», — ему захотелось сделать фейспалм, но вместо этого он лишь попятился назад. За запотевшим стеклом виднелись очертания плеч, изгиб талии, на которую Сансу так нравилось класть свои широкие ладони, округлые бёдра… Но никто не приглашал его смотреть. И сперва Санс придерживается этой мысли, уже было развернувшись назад, но в последний момент он остановился, замирая у самой двери. — «Это моя девушка. Рано или поздно это случится. И я хочу… чтобы оно случилось прямо сейчас и ни минутой позднее». Он сглотнул, а затем потянулся к дверной ручке, но не для того чтобы выйти, нет… Вместо этого на всю ванную прозвучал щелчок щеколды. Санс сам не до конца понял, зачем запер их, ведь в доме только они вдвоём. Скорее всего, по привычке запираться в ванной, когда живешь с пятью братьями, а может… потому что хотел, чтобы она услышала и чтобы поняла его намерения заранее. И она поняла.  Ника инстинктивно положила ладонь на грудь, прикрываясь, хотя за запотевшим стеклом её даже и не было толком видно… Сердце тут же забилось в груди с нереальной скоростью, отчего казалось, что оно действительно долбит прямо в плоть, пробивая дыру. Руки затряслись, во рту пересохло, несмотря на количество влаги вокруг. Дышать стало тяжелее. В голову сразу полезли шаловливые мыслишки… Одна часть Николь пищала от смущения, а вторая, напротив, начала мысленно поторапливать Санса.  — Малая?.. — его голос прозвучал хрипло, и от одного этого тембра у Ники уже начали подгибаться колени. — Да?.. — выдохнула она, наблюдая, как его силуэт приближается к дверце, замирая напротив.  — Проект приняли, и я допущен до вступительных экзаменов, — Санс выпалил это так, словно это что-то обыденное, а не событие, которого он ждал последние года четыре.  — Санс, это же прекрасно! — на секунду Ника даже забыла о том, что происходит, испытав небывалое облегчение.  — Скажем так… звёзды сошлись… — усмехнулся он, приподнимая ладонь, а после кладя её прямо на стекло. Это его действие прошибло Николь током, мгновенно напоминая о том, что происходит. — А ещё я сейчас пытался рассчитать какова вероятность моего возвращения в кровать в ближайшее время.  — И каков результат?.. — она облизывает и без того мокрые губы, протягиваясь рукой к крану, чтобы слегка убавить воду. Хотелось ловить каждое его слово, каждый выдох, каждую дрожащую нотку… — Не сходится. Не хватает одного коэффициента.  — Какого?  — Тебя, — выдохнул Санс, прикрывая глаза и сжимая вторую руку в кулак. Под его ладонью, лежащей на стекле дверцы, скопился конденсат, стекая вниз, прямо к полу… — Я без тебя туда не вернусь. И… Малая… Можно?  Можно? Николь забыла как дышать. Если бы он сказал ещё хоть слово, её пришлось бы реанимировать.  «Он спрашивает, потому что уважает мои границы и помнит про травмы», — в сердце кольнуло еще раз, но теперь не только от возбуждения, но и от трогательности его слов и действий.  — Можно. Её голос прозвучал глухо, чуть дрожа, едва не растворяясь за шумом воды, но Санс, который по ту сторону дверцы жадно вслушивался в каждый звук, уловил его отчётливо. Он выдохнул, что вышло слегка судорожно от нервов и волнения, а затем отпрянул, но лишь для того, чтобы стянуть с себя футболку. Белая ткань упала на пол где-то под раковиной. Следом отправились шорты. Он чуть помедлил, собираясь с мыслями, когда его собственные пальцы оттянули в сторону резинку его трусов. Но это продлилось считанные мгновения, прежде чем и эта часть гардероба улетела покорять просторы ванной комнаты.  Щелкнул магнитный замок. Дверца кабины медленно, словно нехотя, поехала в сторону. Облако густого, горячего пара вырвалось наружу, обволакивая Санса, забираясь под футболку, оседая влагой на лице. Но он этого почти не заметил. Николь вздрогнула, вжимаясь в стену. Её взгляд мгновенно взметнулся вверх и… замер сначала на его лице. То, каким взглядом он смотрел на неё, чуть не заставило Нику разрыдаться. По спине Санса пробежались мурашки. Все формулы, все законы физики, все проекты мира вылетели из его головы, оставив там звенящую пустоту, которую тут же заполнил образ стоящей перед ним девушки. Николь все ещё прикрывалась руками, что в данной ситуации было попросту смешно, но в какой-то мере даже сексуально. Её мокрые волосы темными змеями липли к шее и плечам, вода сбегала по лицу, по ресницам, по ключицам… Кожа, распаренная горячей водой, казалась розовой, светящейся изнутри, бархатной даже на вид. Капли скатывались по изгибам её тела, очерчивая талию, бедра, живот… Грудь, небольшая, но приподнятая, вздымалась слишком часто, выдавая напряжение своей обладательницы, бёдра (на которые Сансу мгновенно захотелось положить ладони) мерно покачивались из стороны в сторону — неосознанный жест, который должен был успокаивать, но у Санса, напротив, скакнул пульс. Она была красивой. Нет, это слово было слишком плоским, слишком блеклым. Она была совершенной. Она была самой сложной и самой прекрасной задачей, которую ему когда-либо доводилось решать. — Санс… — выдохнула Николь дрожащим голосом, наконец скользнув взглядом ниже.  Она видела мельком его в одних боксёрах ещё тогда, когда все Боунсы ввалились к ней на порог по причине ЧП у них в доме. Но сейчас всё выглядело совсем по-другому… Он не был спортивным, но косые мышцы на животе всё же сумели обрисоваться. Широкая талия, грудная клетка, плечи… Непременно захотелось провести вдоль его торса ладонями. Впрочем, совсем скоро ей такая возможность выпадет… А пока «изучение» зашло чуть дальше.  Николь судорожно сглотнула, её щёки, и без того красные от горячей воды, зарделись ещё сильнее. Она видела его. Не просто Санса, своего Санса-шутника, любителя разбрасывать носки, проливать чай на диван и громко хохотать с программ по ТВ, а мужчину. Того, что сейчас до невозможного хотел её. — Не смей щипать меня, если я сплю, — тихо прохрипел Санс, наконец прерывая столь интимную тишину звучанием своего голоса. — Этот сон я точно хочу досмотреть до конца.  — Не буду, — пообещала Николь, сглатывая слюну. — Я тоже хочу досмотреть. В тесной кабине сразу стало мало места для двоих. Их разделяли сантиметры. Санс чувствовал жар, исходящий от её тела, смешивающийся с жаром воды. Он медленно, давая ей возможность отстраниться, поднял руку и коснулся её мокрой щеки. Пальцы скользнули по скуле, заправили мокрую прядь за ухо. Ника прикрыла глаза и подалась навстречу его прикосновению, выдохнув сквозь приоткрытые губы. — Попалась, — прошептал он, наклоняясь ниже, прикрывая глаза. Санс невольно улыбнулся, вдохнув аромат её кожи.  — Я не убегала. Ладони Николь медленно приподнялись, наконец оставляя бессмысленные попытки прикрыться. Они скользнули по его груди выше, на плечи, впиваясь в них пальцами. И Санс воспользовался этим, легонько толкнув её к стене. Лопатки Ники коснулись прохладной плитки, и она издала первый еле слышимый стон, когда руки Санса сместились с её лица ниже, укладываясь на талию. Он смотрел на неё жадно, не скрываясь, изучая каждый сантиметр, каждую родинку, каждую линию, словно пытался запомнить их навсегда. И под этим взглядом Ника, казалось, расцветала. — Дыру во мне не прожги, — хихикнула она, запрокидывая голову, чтобы заглянуть ему в глаза.  — Если бы я мог, ты бы уже превратилась в сыр, — цокнул он в ответ.  Но вдруг Николь сделала неожиданное.  Она обвила его шею обеими руками, а затем первая сделала шаг навстречу, прижимаясь к нему всем телом. Контакт кожа к коже был подобен взрыву сверхновой. Горячая, мокрая, скользкая кожа. Мягкость её груди, прижатой к его твердой грудной клетке, гладкость её бедер, касающихся его ног… Санс глухо застонал, зарываясь лицом в её мокрую шею, вдыхая запах геля для душа и её собственной кожи. Его руки сильнее сжали ее талию, притягивая ещё ближе, словно пытаясь вплавить её в себя. — Ты такая теплая… — бормотал он, покрывая поцелуями её плечо, ключицу, мочку уха. Вода била ему в спину, стекала по ним обоим, создавая кокон, в котором существовали только они двое.  — А ты колючий, — хихикнула Ника, когда его щека коснулась её нежной кожи, но тут же запрокинула голову, подставляя шею под его губы. Это было изучение. Медленное, тягучее, сводящее с ума. Санс не торопился. Он, словно слепой, «смотрел» руками. Его ладони скользили по её спине, очерчивая позвоночник, спускались ниже, к округлости бедер, сжимали их с собственнической жадностью, снова поднимались вверх, к ребрам, едва касаясь кончиками пальцев, вызывая у неё дрожь. Санс наблюдал, как белые пузырьки пены, местами не до конца смытой, скатываются по смуглой коже. Ника стояла, положив руки ему на плечи, и смотрела на него затуманенным, пьяным взглядом. — Санс… — выдохнула она, когда его рука скользнула ниже живота, лишь на секунду, дразняще.  — Тише, — он перехватил её взгляд. Его зрачки расширились так, что почти скрыли радужку. — Дай мне насладиться. Я хочу запомнить тебя. Всю. Один рывок ниже, к её лицу, и их губы столкнулись. И уже через секунду этот поцелуй сорвал чеку с гранаты.  Санс замычал от удовольствия, прижимая Николь спиной к плитке. Одна его рука покоилась на её бедре, удерживая, а вторая скользнула на затылок, вплетаясь всеми пальцами, оттягивая чуть назад. Он целовал жадно, судорожно, с нетерпением, словно они не виделись год или им вот-вот предстоит расстаться. В то же время Санс следил за её реакцией, оценивая, насколько податливы её губы, сколько в ней напора, от каких его действий она начинает дрожать и какая это дрожь — от приятной неги или от страха.  Но Николь не боялась.  Страхи, прошлое, опасения — всё это стёрлось вместе с поцелуем. Блу говорил: «С Сансом не должно быть страшно». И, чёрт возьми, как же он был прав… Его ладони сжимали, но не причиняли дискомфорта, лишь держали крепко-крепко, словно ожидая того, что у нее могут подкоситься колени, его зубы прикусывали губу, но не больно, а скорее игриво и из желания вызвать реакцию, раззадорить. Удовольствие накатывало волнами ровно в такт его движениям. Когда Санс оторвался от её губ и спустился к шее вереницей нежных поцелуев вдоль линии челюсти, Николь невольно запрокинула голову, вплетаясь пальцами в его волосы, прижимая ближе.  — Боже, Санс… — она прикусывает губу и жмурит глаза от удовольствия. Его горячее дыхание обжигает кожу, заставляет её гореть…  — Не зови бога, пока мы не закончим, — прошептал Санс ей на ухо, прижимаясь всем телом вплотную. Николь судорожно втянула носом воздух, ощутив, как головка, твёрдая и налитая от возбуждения, упёрлась ей в низ живота. — Нельзя думать о религии в такие моменты, малая. Нам не нужны зрители. Даже мифические. — Мы атеисты, он к нам не придёт… — пролепетала Ника в забытии, прикрывая глаза.  Санс не ответил. Он лишь усмехнулся, а затем резко подхватил её под ягодицы, отрывая от пола. Николь глухо вскрикнула от неожиданности и крепко обхватила ногами его талию. Её руки, крепко обвили его шею, а по коже табунами бегали мурашки от того, как же приятно ощущалось его дыхание на ключицах.  Он толкнул дверцу душевой плечом, и та легко поддалась, отъезжая в сторону, а затем пошагал на выход. Одной рукой открыл дверь, другой придерживал Николь под ягодицы… Его босые ноги шлёпали по паркету, оставляя лужицы, вода с них текла в десяток ручьёв, но сейчас никому не было до этого дела. Санс бы сказал что-то вроде: «это проблемы будущих нас», если бы сейчас был способен на это.  Когда они оказались в спальне, Николь невольно поёжилась от сквозняка, но уже в следующую секунду распахнула глаза, судорожно хватая ртом воздух, когда Санс упал вместе с ней прямо на кровать. Пружины матраса скрипнули, прогибаясь, послушно принимая их вес. В нос ударил запах листвы с улицы, вечернего воздуха, влажных простыней, которые мгновенно промокли под их телами, и кетчупа — того самого, который был припрятан в тумбочке. Санс не останавливался. Удивительно, но точно такой ленивый и малоподвижный, сейчас он был крайне активен, хотя неспешность сохранялась даже тут… Он ведёт вереницу поцелуев от щеки к шее. Медленную, неторопливую, нежную, но глубокую, с липкими причмокиваниями. Ладони очерчивают изгибы её фигуры, ласкают ребра, спускаются по талии, обводя её, растирая, снова возвращаются к ребрам. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз… Наконец, одна ладонь обхватывает грудь, чуть сжимая, и Ника мычит, слегка царапая его плечи ногтями. Санс отрывается от её шеи, впиваясь внимательным и сосредоточенным взглядом в её лицо, чтобы следить за реакцией. Большой палец растирает капли воды по окружности, затем игриво задевает бусину соска. Ника кусает губы от ожидания. Тогда Санс возвращает палец обратно, в самый центр и надавливает. Николь выгибается.  «Нашёл…» Он играет с уровнем давления, подключает к процессу губы, оцеловывая ложбинку между грудей, проводя языком по ореолам, прикусывает кожу. Ника извивается, не находя себе места, рисует невидимые узоры кончиками пальцев на его спине. Она даже не понимает, хочет ли, чтобы это пытка закончилась или чтобы продолжалась вечно. По телу бегают разряды молний, заставляя волоски на руках вставать дыбом (или всё же это от сквозняка?..). Его медленный темп и нежные ласки делали своё — Николь чувствовала себя всемогущей и в то же время такой уязвимой, что это сводило с ума. Санс замер на мгновение, просто глядя на неё сверху вниз. В полумраке спальни её глаза казались огромными, тёмными озёрами, в которых отражался только он. Только его лицо, только его дыхание, только его желание. Николь лежала под ним, чуть приоткрыв губы, грудь вздымалась часто-часто, а руки всё ещё цеплялись за его плечи, словно боялись, что он вдруг исчезнет. Он наклонился ниже, коснулся её лба своим лбом. Нос к носу. Дыхание смешалось. — Ты дрожишь, — прошептал он, и в голосе не было ни капли насмешки. Только нежность и лёгкая тревога. — Холодно? — Нет… — она покачала головой, мокрые пряди прилипли к щекам. — Просто… слишком много тебя. Сразу. Всё сразу. Санс тихо выдохнул через нос, почти рассмеялся — коротко, хрипло, в самое её ухо. — Прости. Я как будто забываю, как дышать нормально, когда ты вот так смотришь. Он отстранился ровно настолько, чтобы провести ладонью по её щеке, по шее, вниз по ключице, по центру груди — медленно, словно рисуя карту. Николь выгнулась навстречу, тихо всхлипнув, когда его пальцы снова нашли сосок и нежно, почти невесомо покрутили его между большим и указательным. — Санс… пожалуйста… — Пожалуйста — что? — он наклонился к её уху, губы едва касались мочки. — Скажи. Я хочу услышать. Она сглотнула. Горло пересохло, несмотря на то, что вся кожа была влажной. — Хочу тебя… внутри. Сейчас. Не могу больше ждать. Эти слова ударили его прямо под дых. Санс выдохнул — нетерпеливо, словно вынырнув из-под толщи воды — и снова поймал её губы. Поцелуй вышел жёстче, чем все предыдущие. Зубы слегка царапнули нижнюю губу, язык ворвался внутрь, требуя, забирая, отдавая одновременно. Николь ответила с той же силой — пальцы вцепились в его волосы, тянули ближе, ноги обвили его талию ещё крепче, прижимая его пах к её промежности. Он чувствовал, какая она мокрая. Не от воды. От него. От них. Горячая, скользкая, готовая. Санс оторвался от её рта, оставляя влажный след по подбородку, по шее, вниз по груди — и наконец замер между её ног. Николь инстинктивно раздвинула бёдра шире, приглашая. Он опустил взгляд. Такой ее вид был в новинку — раскрытая, мокрая, разгоряченная, с тяжелым дыханием… И это заставило его плоть дёрнуться болезненно сильно. Санс обхватил себя рукой у основания, провёл головкой по её складкам — медленно, дразняще, размазывая влагу. Николь всхлипнула, выгнулась, пытаясь насадиться. — Не дразни… — Я не дразню, — голос Санса был хриплым до предела. — Я… запоминаю. Как ты выглядишь. Как ты чувствуешься. Как ты пахнешь. Он снова провёл по ней — на этот раз чуть глубже, чуть настойчивее. Головка вошла на сантиметр, растягивая вход. Николь застонала громче, ногти впились в его спину. — Санс… пожалуйста… Он вошёл ещё на сантиметр. Замер. Дал ей привыкнуть. — Больно? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Нет… — она мотнула головой. — Просто… давно никого не было. Санс наклонился, поцеловал её в уголок губ. — Я буду осторожен. Обещаю. И он действительно вошёл медленно и осторожно. Сантиметр за сантиметром. Чувствуя, как её стенки обхватывают его — горячие, тесные, пульсирующие. Когда он вошёл до конца, оба замерли. Санс уткнулся лбом ей в плечо, тяжело дыша. — Чёрт… малая… — прохрипел он, кусая губы и жмуря глаза. Николь обняла его за шею, прижимая ближе. Её бёдра дрожали. — Двигайся… пожалуйста… Он начал двигаться. Сначала медленно — длинные, глубокие толчки, почти полностью выходя и снова входя до упора. Каждый раз, когда он входил полностью, Николь тихо постанывала, впиваясь ногтями в его спину. Санс ловил эти звуки, как самые сладкие ноты, подстраивался под них — то ускорялся чуть-чуть, то замедлялся, то делал короткие, резкие толчки, от которых она вскрикивала и выгибалась дугой. — Вот так? — хрипло спросил он, когда нашёл угол, от которого она задрожала особенно сильно. — Да… да… пожалуйста, не останавливайся… Но он даже не думал останавливаться. Руки скользнули под её ягодицы, приподнимая чуть выше — и теперь каждый толчок приходился прямо по той точке внутри, которая заставляла её стонать громче, срываясь на всхлипы. Санс чувствовал, как она сжимается вокруг него — ритмично, жадно, словно пытается удержать внутри. — Я хотел пошло пошутить… — бормотал он ей в шею, целуя, прикусывая кожу. — Но, кажется, все шутки вылетели из моей головы… Ох, чёрт… Николь вдруг резко выгнулась, вцепившись в него всем телом. — Санс… я… близко… Он ускорился. Толчки стали жёстче, глубже, быстрее. Кровать скрипела под ними, изголовье стучало о стену, но им было плевать. Мир сузился до их тел, до влажного шлепка кожи о кожу, до её стонов и его хриплого дыхания. Николь закричала — коротко, надрывно — и сжалась вокруг него так сильно, что Санс едва не кончил сам. Её тело затряслось, бёдра сжали его талию, пальцы впились в плечи так, что наверняка останутся синяки. Волна за волной оргазма прокатывался по ней, заставляя её дрожать и всхлипывать. Санс выдержал ещё несколько толчков — жёстких, глубоких — а потом резко вышел, перевернул её на живот, приподнял бёдра и вошёл снова. Сзади. Глубже. Николь уткнулась лицом в подушку, глуша стон. Руки на её бёдрах, пальцы впиваются в кожу, оставляя красные следы. Толчки стали резкими, почти грубыми — но именно такими, какими она сейчас хотела. Николь выгибалась навстречу, подставляя ягодицы. Он наклонился, прижимаясь грудью к её спине, одной рукой обхватил её за талию, другой — нашёл клитор и начал тереть круговыми движениями — быстро, настойчиво. Николь закричала в подушку. Её тело снова содрогнулось — второй оргазм накрыл её почти сразу после первого, ещё сильнее. Стенки сжались вокруг него так плотно, что Санс замычал, чувствуя, как его собственный оргазм подкатывает неумолимо. Он вошёл максимально глубоко, прижался к ней всем телом, а затем вновь резко вышел, изливаясь прямо на её поясницу. Он стиснул её в объятиях так крепко, словно боялся, что она растворится. Николь дрожала под ним от переполняющих её ощущений и чувства правильности. Они замерли. Тяжёлое дыхание. Потные тела. Запах секса, шампуня, их общей кожи. Санс упал на кровать рядом с ней, тяжело дыша. Рукой неуклюже пошарил по тумбочке, выуживая оттуда упаковку влажных салфеток. Этот момент обычно самый неловкий после любого незащищенного секса, но когда он принялся вытирать её поясницу, ласково поцелуя в лопатку, Николь почему-то не испытала неловкости. Её губы растянулись в улыбке, прикрытые веки затрепетали, а тело поддалось навстречу, когда Санс, закончив, притянул её ближе, к себе, крепко обвивая руками и утыкаясь носом в её макушку. — Теперь всё точно на своих местах, — глухо пробормотал он, и вибрация его голоса отдалась в её грудной клетке приятным, убаюкивающим гулом. — Все переменные сошлись. Уравнение решено. Ника лишь промычала что-то нечленораздельное, согласное, окончательно обмякая в его руках. Адреналин, который держал их обоих в тонусе последние полчаса, стремительно выветривался, оставляя после себя приятную, свинцовую тяжесть в конечностях. В голове было пусто и звонко, как в вакууме, но это была счастливая пустота. Без тревог, без дедлайнов, без страха перед будущим. Только тепло его тела, жестковатая ткань одеяла, которым Санс укрыл их обоих по самый подбородок, и мерный стук его сердца где-то под ухом. — Санс… — шепнула она, не открывая глаз. Язык ворочался с трудом, словно она уже наполовину спала. — М? — он лениво перебирал пальцами пряди её волос, распутывая влажные узлы. — Ты же понимаешь, что теперь тебе придётся учиться? По-настоящему. Ходить на лекции, писать курсовые, не спать ночами… — она слабо усмехнулась, тыкнувшись носом ему в ключицу. — Ты сам на это подписался. Санс хмыкнул, и его грудь качнулась под её щекой. — Эй, не пугай меня раньше времени. Дай мне хотя бы ночь, чтобы насладиться триумфом, прежде чем ты начнёшь превращаться в моего личного декана, — он поцеловал её в висок, долго, влажно. — К тому же… у меня теперь есть лучший в мире репетитор по мотивации. И по сборке тостеров. Думаю, я справлюсь. — Справишься, — уверенно выдохнула Ника. — Куда ты денешься… Она зевнула, и этот зевок оказался заразным. Санс тоже широко зевнул, до хруста в челюсти, и поудобнее перехватил её, закидывая свою ногу на её ноги, окончательно сплетаясь в какой-то невообразимый морской узел из конечностей. — Спи, малая, — прошептал он, и его голос уже звучал на грани сна. — Завтра будет новый день. И, кажется… это будет чертовски хороший день. Ника хотела ответить, что она тоже так думает, но сон накрыл её мягкой, тёмной волной, утаскивая в небытие. Последнее, что она почувствовала перед тем, как окончательно отключиться — это как Санс бережно поцеловал её ладонь и прижал её к своей щеке, словно самую большую драгоценность.

***

Утро наступило не с паники, как пару дней назад, а с запаха. Настойчивого, аппетитного аромата жареного бекона и чего-то сладкого, похожего на ваниль. Николь приоткрыла один глаз, щурясь от яркого солнечного луча, который нагло бил прямо в подушку. Половина кровати рядом с ней была пуста, но простынь всё ещё хранила тепло, а вмятина на подушке напоминала о том, что Санс встал совсем недавно. В доме было тихо, но это была не та мертвая тишина, что пугала. Это была уютная, живая тишина воскресного утра: где-то вдалеке гудели машины, за окном чирикали птицы, а с кухни доносилось тихое, мелодичное звяканье посуды. Она потянулась, чувствуя приятную ломоту во всём теле — сладкое напоминание о бурной ночи. Мышцы приятно тянуло, кожа была чувствительной, а в голове царила блаженная ясность. Ника улыбнулась сама себе, откидывая одеяло и спуская ноги на пол. На тумбочке лежал её телефон — заряженный (Санс поставил?) и с кучей непрочитанных сообщений в семейном чате. Но это могло подождать. Накинув на плечи халат, она прошлёпала босыми ногами на кухню. Санс стоял у плиты, спиной к ней. На нём были те же серые домашние штаны, что и вчера, но футболка была другой — чёрной, с каким-то забавным принтом на спине. Он пританцовывал. Еле заметно, лениво переминаясь с ноги на ногу в такт какой-то мелодии, которая, видимо, играла у него в голове, и ловко переворачивал оладьи на сковородке. На столе царил идеальный порядок. Тостер, недавний виновник торжества и символ их маленького апокалипсиса, стоял на своём законном месте, собранный, блестящий и, судя по двум румяным кусочкам хлеба, торчащим из него — абсолютно рабочий. Ника облокотилась о дверной косяк, скрестив руки на груди, и просто залюбовалась. Эта картина — Санс, готовящий завтрак в залитой солнцем кухне — казалась ей сейчас красивее, чем любые пейзажи мира. — Я чувствую твой взгляд, малая, — лениво протянул он, не оборачиваясь. — Если ты пытаешься прожечь во мне ещё одну дыру, то предупреждаю: я и так уже горяч, дальше некуда. Ника рассмеялась, отлипая от косяка и подходя к нему со спины. Она обняла его, прижимаясь щекой к лопаткам. От него пахло гелем для душа, жареным тестом и счастьем. — Доброе утро, студент, — промурлыкала она. Санс замер на секунду, выключил плиту, а затем развернулся в её кольце рук, чтобы обнять в ответ. Его ладони, тёплые и большие, легли ей на талию, привычно поглаживая через тонкую ткань халата. Глаза его сияли. В них не было больше той затравленности и усталости. Только ленивая, довольная нега и безграничная нежность. — Доброе, — он наклонился, коротко, но сладко целуя её в губы. — Как спалось? Кошмары про злых деканов не мучили? — Спала как убитая, — честно призналась Ника. — А ты? — А я проснулся час назад и понял одну вещь, — Санс хитро прищурился, убирая выбившуюся прядь ей за ухо. — Какую же? — Что я чертовски голоден. И что нам нужно отпраздновать. Он кивнул на стол. Там, помимо тарелки с горой оладий и поджаристым беконом, стояли две кружки с кофе. И на пенке каждой из них шоколадным сиропом было выведено кривоватое, но старательное сердечко. — Я не мастер латте-арта, когда под рукой нет профессионального питчера, но смысл, думаю, ясен, — усмехнулся он, видя, как расширились глаза Николь. — Санс… — она шмыгнула носом, чувствуя, как внутри снова разливается тепло. — Это… — Это завтрак, — перебил он её, усаживая на стул с галантностью королевского дворецкого. — Садись. Тебе нужны силы. — Зачем? — она взяла вилку, с удивлением обнаруживая, что проголодалась просто зверски. Санс сел напротив, подперев щеку кулаком и глядя на неё с той самой нечитаемой, но бесконечно тёплой улыбкой. — Затем, что нам ещё нужно рассказать остальным, — он кивнул в сторону окна, за которым виднелся дом братьев. — Папс, наверное, уже извёлся. Да и Блу вчера писал, спрашивал, живы ли мы. Ника замерла с кусочком оладушка во рту. Точно. Блу. Папс. Все они. — Думаешь, они обрадуются? — спросила она, прожевав. — Шутишь? — Санс фыркнул, отпивая кофе. — Папс заплачет. Гарантирую. Блу, скорее всего, притащит торт. А Эджи будет ворчать, что теперь в доме станет на одного «умника» больше, но втайне будет гордиться. Мы семья, Ник. Их победа — это моя победа. А моя победа… — он на секунду замялся, глядя в свою кружку, а потом поднял на неё ясный, серьёзный взгляд. — Моя победа — это ты. Николь почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она протянула руку через стол, накрывая его ладонь своей. — Мы семья, — повторила она его слова. — Ага, — Санс переплёл их пальцы, сжимая крепко-крепко. — И знаешь что? Мне нравится, как это звучит. Они сидели на солнечной кухне, пили кофе с кривыми сердечками, ели оладьи, которые были, пожалуй, самыми вкусными в мире, и просто смотрели друг на друга. Впереди были экзамены, бессонные ночи над учебниками, сессии, нервы и, возможно, новые сломанные тостеры. Но сейчас, в эту секунду, всё было идеально. Правильно. И впервые за долгое время Санс знал точно: он на своём месте. И он именно с тем, с кем должен быть. — Кстати, — вдруг сказал он, хитро блеснув глазами. — Я тут подумал насчёт темы следующего проекта… — М? — Ника вопросительно выгнула бровь. — «Термодинамика отношений в замкнутой системе спальни». Как думаешь? Мне понадобятся дополнительные лабораторные исследования. Много исследований. Ника рассмеялась, кидая в него салфеткой. — Ты неисправим, Боунс! — Я знаю, малая. Я знаю. Салфетка, не долетев, упала на стол, а Санс, поймав её руку, притянул к своим губам, целуя каждый палец по очереди. И в этом простом, дурацком, домашнем утре было больше любви, чем во всех романах мира.