Шесть дорог к тебе

Телефон вибрирует, отдаваясь приятной дрожью в руку, но парень никак на это не реагирует. Слишком много мыслей в голове. Как правило, неутешительных. Санс слишком долго ждал, слишком долго откладывал… Он то давил на газ, то резко тормозил перед самой целью, сдавал назад. А остальные тем временем могли достигнуть финиша. Голова гудела, болела. В груди всё ныло. Это гонка за расположение, гонка за сердце человека, который запал в душу. И ведь Санс самым первым понял, что испытывает к Николь далеко не дружеские чувства. Он понял это ещё на пятый или шестой месяц с их знакомства, когда они сидели у неё дома и дурачились, смотрели какой-то стендап… Санс заглянул в глаза Ники в тот момент и понял, что безумно сильно хочет коснуться её лица, провести по волосам ладонью, придвинуться ближе… Потом парень понял, что его младший брат тоже питает к Осло чувства. То, как Папайрус неловко и по-детски перед ней мялся. То, как важно ему было её мнение… Да и многие другие факторы выдавали в Папсе все признаки первой влюбленности, которые Санс, как его старший брат, не мог не заметить. И он отступил. Как всегда. Старшие должны уступать младшим, верно? Делиться конфетами. Но Николь — не конфета. Ей нельзя поделиться. Потом появились кузены. Фэлл, Кэррот, Блу и Эджи… Ещё четыре кандидата. Санс был умным и проницательным, умел видеть наперед, замечать детали. И он заранее знал, чем это кончится. Той самой гонкой. Гонкой, где все шестеро парней так отчаянно тянули одеяло в свою сторону, а оно в итоге, кажется, треснуло… Стыдно. Очень стыдно. Николь не была особенной. Она не была первой красавицей в городе. Обычная, но привлекательная внешность. Но почему-то Сансу она непременно казалась самой красивой из всех, кого он когда-либо встречал. Осло нельзя было отнести к тем самым роковым женщинам, которые разбивают сердце всем своим обожателям и в итоге выходя замуж за самого состоятельного. Но было в ней что-то, что подходило каждому из шести парней… Блу она принимала таким, какой он есть. Всю его гиперактивность, мягкость, все его детские и даже странные увлечения. Она его слушала. И, что самое важное, искренне. С ней он мог быть самим собой. Кэрроту Николь подарила эмоции, которые он не испытывал уже очень давно. Она выдернула его из кокона, научила жить по-новому, показала, каково это — любить жить и хотеть жить. Кэрр смог себя за всё простить. С ней он снова смог улыбаться. Фэлл наконец стал тем, кого поняли и приласкали. Николь с татуированным — два сапога пара, как говорится. Они понимают друг друга, как никто другой. Она тушит его огонь, усмиряет гнев и другие эмоции, благодаря ей он может быть счастлив. С ней он наконец успокоился. Эджи увидел что-то кроме работы. Николь научила его смотреть по сторонам, получать удовольствие, любить. Она научила его строить отношения с окружающими, усмирила холод, согрела. Теперь ему не нужно во всём стараться быть лучшим. С ней он чувствует себя полноценным и любимым. Папайрус… Ох, Папс. Младший брат… Он ощутил первую любовь. Сильную, крепкую. Нашел для этого нужного человека. Он усмирял её одной своей тёплой улыбкой, искренне любил, закрывал её гештальты. А Ника в ответ не давала ему забывать, что он на самом деле значит для мира. Она мотивировала его, давала отдохнуть. С ней он чувствовал себя нужным. А Санс… Сам он просто наконец смог разобраться в себе и понять, что ему нужно. Понимающая девушка, крепкие отношения, карьера, которую однажды пришлось забросить. Ника стала для него двигателем, топливом, самым сильным мотиватором, той, ради которой хотелось свернуть горы. Раньше Санс сворачивал их только для брата, но теперь появилось что-то мощнее. С ней он знал, чего хочет, и не боялся смотреть в будущее. А самое главное… Они все вшестером очень сильно любили Николь. Но любовь — это не то, что можно поделить. И неважно, кто из них победит в этой невидимой гонке. Потому что в конце концов, она была для каждого из них чем-то важным. Так оно и останется. Телефон снова завибрировал, и в этот раз Санс неловко потянулся, сжимая его в ладони. Он приподнял голову от поверхности барной стойки, сонно моргая глазами. Сколько времени прошло? Час? Два? Может, все три? Папайрус, наверное, волнуется, вот и пишет. Но отвечать брату не хотелось. Хотелось просто остаться одному, может, на пару дней, отоспаться и навести порядок в мыслях. Или зарыться в волосы Николь. Но последняя мысль казалась такой невозможной… Как Осло может выбрать его, если всё это время именно Санс стоял на месте, в то время как остальные двигались вперёд? Лениво, без всяких эмоций, он снова взглянул на экран вибрирующего телефона. И вдруг… Весь мир вокруг словно остановился. Сердце, кажется, замерло. малая [Санс, я много думала обо всём, что случилось… Трудно выразить всё в одном сообщении. Мне будет проще сказать лично. Я хочу увидеть тебя. Именно тебя. Не заставляй меня объяснять, что это значит, прошу… Ты и сам всё наверняка понял.] 23:12 малая [Санс?.. Я знаю, что ты обычно не спишь в это время.] 23:19 малая [Пожалуйста, ответь хоть словом. У меня сейчас разорвется сердце...] 23:28 Санс перечитывает эти три сообщения снова и снова, не веря собственным глазам. Она позвала его. Именно его, Санса. Не Блу, не Папса, не Кэрра, не Эджи и не Фэлла. Его. Минуту назад в голове были лишь мрак и сомнения, но теперь они взорвались ярким, слепящим светом, перехлёстываясь и выливаясь за край. Нет. В этот раз нельзя стоять в стороне. Надо действовать. Это последний шанс, и его нельзя упустить. Мысли о «потом» будут позже. Сейчас нужно сделать то, чего хочет именно он — Санс. Искренне и от всего сердца. Парень резко вскакивает с места, не задумываясь, напечатывает ответ: «еду», и, не медля, выбегает из бара, поспешно ловя такси. *** Санс забегает на террасу с завидной скоростью, буквально вылетая из машины. Давненько парень не бегал, а потому даже такая короткая дистанция вкупе с целым фейерверком из разных эмоций дала о себе знать. Сердце бешено колотилось, ладони потели, а дыхание мгновенно сбилось. Санс хотел дать себе передышку прямо перед дверью Осло, всего пару секунд для того, чтобы собраться с мыслями. Он ведь даже цветов не купил — вот дурак… Может, еще не поздно за ними съездить? Но прежде чем Санс успевает развернуться, чтобы догнать такси, дверь перед ним открывается. В лицо ударяет тёплый воздух, ноздри улавливают запах чего-то сладкого, отчего желудок невыносимо скручивает. Точно… он ведь не ел с самого утра, а время уже, на минуточку, позднее: ещё пара минут и полночь. Но пустой желудок сейчас был буквально последним, что волновало Санса. Николь, наспех одетая в домашнюю безразмерную футболку, с усталым, смущенным и одновременно обеспокоенным лицом стояла в дверном проеме, тараня его взглядом. Такая маленькая, безобидная, растерянная — она словно брошенный котёнок посреди улицы, который озирается на всех вокруг и не понимает, в какой угол прибиться, чтобы было безопасно. Осло смотрела на не жалобно и в то же время с надеждой. Молчала. Видимо, ждала первого слова от него. Или, может, и правда думала, что он приехал с цветами?.. — Заходи, — вдруг тихо говорит Ника, отступая назад и пропуская Санса вглубь её уютного жилища. И каким бы оно не было старым, какими бы грязными не были полы и как бы много одежды не было разбросано на полу, парень искренне считал, что в мире нет места комфортнее и лучше. Всё потому что дом — это место, где есть любимый человек. Но, на удивление, внутри в этот раз было чисто. Ни одной стопки с одеждой, ни одной пустой бутылки или даже грёбанного несчастного носка, брошенного впопыхах… С кухни всё также пахло выпечкой, везде включен свет, приятная атмосфера, вымытые до блеска полы… Она готовилась к его приходу эти жалкие тридцать минут? Теперь Санс чувствует ещё больший стыд за то, что пришел с пустыми руками. Но Николь явно не собиралась ругать его за это. Она просто молча прошла в гостиную, откуда потом послышался звук шуршания ткани дивана. Сердце ухало в груди. Санс расшнуровывает свои ботинки так мучительно медленно, что самому становится тошно. Всё из-за дрожащих пальцев. Шнуровка никак не поддавалась, словно специально уходя из-под пальцев. Ветровка приземляется на вешалку, и Санс входит в гостиную, тут же на автомате приземляясь на диван рядом с Никой. Всё это так странно, словно молчаливая сцена в вечно кишащем диалогами фильме… Она молчит, видимо, собираясь с мыслями, а парень впервые не знает с чего начать. Только в висках неумолимо долбит, мешая думать. — Тук-тук, — вдруг вылетает с губ Санса, отчего Николь вздрагивает от неожиданности и поворачивает на него голову. Он натягивает на лицо привычную расслабленную улыбку. —…кто там? — Я. — Я кто?.. — Я тебя люблю. И внутри после этих слов словно лопаются все болты и гайки на огромной плотине. Они с треском вылетают из опор, отчего конструкция рушится и обваливается, с громким шумом устремляясь вниз. Наконец-то он смог произнести это вслух именно… вот так. Зная, что она хочет это услышать именно от него. Прямо сейчас. Без уловок, без других отвлекающих факторов. Простые и чистые слова, которые стоило сказать ещё очень давно. Тишина. Её лицо замерло, глаза расширились, дыхание сбилось. А у него внутри всё сжалось. Вот он — момент истины. Сердце застучало слишком громко, и Санс впервые за долгое время понял, что боится. Не просто волнуется, не просто переживает. Он боится. А если она отвернётся? Если скажет, что поздно? Что она слишком долго думала и поняла, что он для неё просто друг? Чёрт, он не должен был этого говорить. Всё слишком прямо. Но прежде чем паника успела захлестнуть его, Николь вдруг прикрыла глаза, с силой сжав губы. — Ты… — она сглотнула, выдыхая. — Ты долго тянул. — Я знаю. — Очень долго. — Да, знаю. Она медленно открыла глаза и посмотрела прямо на него. — Но ты дождалась, — негромко сказал он. Николь не ответила, но её губы дрогнули, и взгляд вдруг стал каким-то особенно мягким. Блин. Она правда дождалась. И ему стало смешно. Серьёзно, он хотел рассмеяться от всей этой иронии. Он мог бы быть здесь уже много месяцев назад. Он мог бы признаться ей, мог бы всё изменить. Но нет. Он тормозил. Как же он тормозил. Санс громко выдохнул, склоняя голову. — Ну так что мне теперь делать? Николь чуть нахмурилась, будто не поняла. — В смысле? — Ну, ты же знаешь меня. Я без чётких инструкций ничего не делаю, — на губах растягивается глупая улыбка, ведь они оба знают, что это неправда. Она моргнула, а потом нервно хохотнула, снова покачав головой. — Идиот, — пробормотала Ника. — Какой есть, — он пожал плечами, наклоняясь чуть ближе. — Николь Осло, я хочу тебя поцеловать, — слова сорвались самостоятельно, но Санс больше не собирался юлить или ходить вокруг да около. Он уже достаточно намолчался. Итак был… слишком пассивным. Сейчас, после её приглашения, после её выбора, откуда-то взялась невероятная смелость. Уверенность. «Да, я имею на это право. Имею право хотеть, просить… Теперь точно имею, — думал он, словно утешая себя, хотя изнутри рёбра щекотало невыносимое волнение за собственную наглость». Её зрачки расширились. Ника повернула на него голову, чуть запрокидывая, чтобы посмотреть в глаза. Там плескалось столько удивления, столько трепета и… ожидания. Настолько много, что ему сразу стало понятно: да, это точно финишная черта на первой трассе. И она действительно выбрала его. — Санс… — Ой, подожди, стой. Мы неправильно разыграли сцену, — он притворно хлопнул себя по лбу. — Я должен был сказать: «Тук-тук». Ты должна была спросить «Кто там?», а я должен был драматично вздохнуть и ответить: «Стук сердца человека, который безумно хочет тебя поцеловать». Николь сдавленно застонала, прикрыв лицо ладонями. Санс с улыбкой уловил тихие, смущенные смешки. — Ты — худший. — Ага, но я твой худший. Я ведь прав? Николь не ответила. Просто убрала руки от лица и снова посмотрела на него. И тут он понял, что хватит тянуть. Сердце колотилось слишком быстро, дыхание сбивалось, но Санс больше не мог ждать. Медленно, осторожно, он поднял руку и коснулся её щеки. Она вздрогнула. Но не отстранилась. Санс провёл большим пальцем по её скуле, чуть сжал её лицо в ладони, словно боялся, что это мираж, который исчезнет в любой момент. — Если ты скажешь «стоп», я остановлюсь, — пробормотал он. Николь сглотнула, но ничего не сказала. Вместо этого она потянулась ближе. Санс понял намёк. И медленно наклонился к ней, позволяя себе насладиться этой секундой, прежде чем его губы, наконец, встретились с её. О, чёрт. Это было правильно. Так правильно, что у него что-то предательски сжалось в груди, а ладони вспотели. Санс усмехнулся ей в губы, и, прежде чем сделать маленький рывок, шепнул: — Тебе лучше привыкнуть, малая. Теперь я тебя не отпущу. Они молчат. Снова. Но уже и не надо ничего говорить. Всё видно по лицу. На глазах Ники наворачиваются слёзы, руки начинают дрожать, она торопливо придвигается ближе. Санс делает то же самое одновременно с ней. Ему хотелось запомнить этот момент во всех красках, поэтому он выжидает ещё пару секунд, прежде чем наконец делает то, чего так долго и нестерпимо хотелось. Сухие и местами потрескавшиеся губы примыкают к пухлым и нежным. Жадно, но в то же время осторожно, пробуя на вкус, проверяя границы дозволенного. Внутри всё переворачивается, когда Санс ощущает лёгкий и почти неощутимый ответ: девушка толкается навстречу, прикрывая глаза. Он растягивает губы в расслабленной улыбке, наконец, отпуская ситуацию, позволяет себе продолжить. «На вкус как… сбывшаяся мечта, — проносится в голове». Пульс подскакивает. Её жар обжигает лицо. Губы напротив дрожат, но Санс не слышит того самого «стоп», а потом продолжает. С нажимом, почти жадно, но всё ещё держа себя в руках. Из последних сил. Ласковый поцелуй, который с каждым мгновением захватывал всё больше и больше. Они целовались, как в последний раз. Нет… Как в самый первый. Санс снова и снова примыкал ближе, потом отпрянывал, давая себе жалкие мгновения на то, чтобы собраться с мыслями, а потом снова сжать губы напротив в нетерпеливом поцелуе. Его ладони легли на талию Осло, крепко смыкая пальцы. Её руки обвились вокруг мужской шеи, тем самым притягивая Санса ещё ближе. Он валит её спиной на диван, нависая сверху, оцеловывает нос, щёки, лоб, подбородок, виски… Девушка тихо посмеивается от лёгкой щекотки, а синеглазый не может подавить широкой улыбки. Теперь всё, о чем он думал буквально сорок минут назад, уже неважно. Он здесь, с ней… И она смеётся, расслабляясь в его руках, и зарываясь носом в футболку. Чего ещё желать? Он жадный, почти обезумевший. Его губы изучают пространство, которого до этого он мог максимум коснуться кончиками пальцев, а потом извиниться за своевольность. Линия челюсти, вздёрнутый носик, веки, брови, уголки губ, лоб, щёки… И с каждым новым поцелуем Санс ощущал, как что-то внутри него, до этого сломанное и такое тревожное, вдруг начало собираться в единый пазл. Буря в груди успокаивалась, накатывало спокойствие и предвкушение, такое лёгкое и почти детское. Он упёрся руками по разные стороны от её головы, нависал сверху, глядя восторженными глазами на то, как Ника смеётся, как она щурит глаза от очередного поцелуя, как смотрит на него — спокойно, умиротворенно, счастливо… Так начинаются отношения у нормальных людей? Без лишних прелюдий, без длинных речей… С парой абсолютно глупых шуток, серией поцелуев и смеха. Так должно быть? Он не знал. Но зато был уверен, что в их случае это — правильно. Единственное верное решение. Ника всё ещё смеялась, её голос дрожал, как звонкий ручеёк, что пробивается сквозь камни, а Санс, нависший над ней, не мог оторвать глаз от её лица — такого близкого, такого настоящего. Её щёки розовели от смеха, а волосы растрепались по дивану, как тёмный шёлк на светлой ткани. Он замер, упёршись руками по обе стороны от её головы, и вдруг тишина между ними стала гуще, чем шум ветра за окном. Сердце колотилось, как барабан, и он понял — пора говорить, пора разорвать этот сладкий, но тяжёлый молчок. — Малая, — начал он, его голос был хриплым, но тёплым, как пар от её выпечки, что всё ещё витал в воздухе. — Я... я не знаю, с чего начать. Но ты позвала меня. И я здесь. И... чёрт, я больше не хочу молчать. Ника приподнялась на локтях, её глаза встретились с его, и в них плескалась смесь удивления и чего-то глубокого, что он не мог сразу распознать. Она сглотнула, её пальцы нервно сжали край его футболки, и она тихо выдохнула: — Санс... я тоже не знаю, с чего начать. Но... я должна сказать. Я люблю тебя. Слова повисли в воздухе, как искры от фейерверка, и Санс почувствовал, как что-то внутри него взорвалось — не от страха, а от тепла, что разлилось по всему телу, как горячий чай по холодным рукам. Он моргнул, его губы дрогнули, и он наклонился ближе, почти касаясь её лба своим: — Повтори, — голос сорвался на шёпот, трепетный и в то же время до одури нетерпеливый. Слова, которые он хотел услышать всё это время… Они так легко сорвались с её губ в тот самый момент, когда он был максимально уязвим. Хотелось слышать это снова и снова. Изо дня в день. Каждый чёртов раз, как видит её. Ника улыбнулась чуть дрожащими губами и повторила, громче, увереннее: — Я люблю тебя, Санс. Я... я давно это поняла. Ещё тогда, когда мы дурачились у меня дома, смотрели стендап, и ты смотрел на меня так... так, будто я для тебя — всё. Но я не была уверена. Не знала, что ты чувствуешь то же самое. И я... я просто забыла про это. Закрыла где-то глубоко, потому что боялась, что для тебя я — просто друг. Санс покачал головой, его пальцы мягко прошлись по её щеке, убирая прядь волос: — Малая, ты была для меня больше, чем друг. С того самого момента. Но я... я дурак, я отступил. Из-за Папса, из-за кузенов... Я думал, что должен уступить, что ты выберешь кого-то другого. А сам всё это время стоял на месте, как идиот. Ника вздохнула, её глаза заблестели, и она прижала ладонь к его груди, чувствуя, как бешено бьётся его сердце: — Когда появились Фэлл, Кэррот, Блу, Эджи... я запуталась. Они все были рядом, каждый давал мне что-то своё, и я начала думать, что, может, я ошиблась с чувствами к тебе. Что это просто привычка. Но потом... потом я много думала. Эти дни, эти ночи... Я перебирала всё в голове. И поняла, что всё началось с тебя. С твоих шуток, с твоего взгляда, с того, как ты всегда был рядом, даже когда молчал. Я любила тебя всё это время, Санс. Просто боялась, что ты не чувствуешь того же. А когда ты не делал шагов, я решила, что это знак... что мне надо отпустить. «Ты глупая. Я глупый. Мы два влюбленных глупца, маленькая, — мысленно сокрушался Санс». Он сжал её руку, медленно опуская голову на её грудь. Ника тут же обхватила его спину руками. И в этом жесте было столько домашнего, столько комфортного, что в глазах невольно защипало от нахлынувшей к векам влаги. Санс слушал, как колотится её сердце под футболкой, чувствовал, как её пальцы мягко поглаживают его лопатки, как её дыхание, спокойное и умиротворенное, раздувает пряди на его макушке… И ему не хотелось, чтобы это кончалось. Появилось ощущение, словно это происходит не впервые. Словно уже десятилетиями он приходит сюда, в этот дом, в эти объятия после тяжелого дня, а она каждый раз принимает его, гладит, усыпляет… Словно так и должно быть, словно к этому их вели за руку всё это время. Навстречу друг другу и этому моменту. — А я ждал, — вдруг раздался хриплый голос Санса, тихий и низкий. Его веки дрогнули, медленно прикрывая глаза. — Ждал, как последний трус. — Я каждый раз возвращалась к тебе, — вдруг признается Ника. И эти слова заставляют сердце Санса снова сжаться от переизбытка чувств и эмоций. — В мыслях, в сердце... Каждый раз, когда кто-то из них был рядом, я сравнивала их с тобой. И никто не был тобой. Я поняла, что эти месяцы раздумий — это не про выбор между вами. Это про то, чтобы понять, что я никогда не переставала тебя любить. Даже когда пыталась убедить себя в обратном. Ты... ты был моим началом, Санс. И я хочу, чтобы ты был моим концом. Слова ударили по нему, как волна, и он не удержался — рассмеялся, коротко, с облегчением. А потом обвил ладонями её талию, крепко, кольцом. Потёрся виском с ленивой усмешкой о её ключицы, даже уркнул, словно огромный кот, зажмурил глаза. Её ладони на его лопатках дрогнули, а затем поползли к его волосам. Пальцы медленно вплелись в непослушные пряди, лаская, перебирая, прижимая его голову поближе к груди. Санс не сопротивлялся, а напротив, расслабился окончательно, отдаваясь приятным ощущениям, её массажным движениям на коже головы. Когда Ника касалась особенно чувствительных точек, например, на затылке или около ушей, он отзывался на это приглушенным мычанием и шире растягивал губы в улыбке — лишь бы она не останавливалась. Николь запрокинула голову, тоже прикрывая глаза. — И я больше не хочу ждать. Хочу, чтобы ты был рядом. Не как друг, не как брат, не как кто-то, кто уступает. Как ты. Просто ты. — Тогда, малая, держись, — усмехнулся комик, вынимая одну ладонь из-под её спины, чтобы перехватить её руку в своих волосах, а затем оттащить от своей головы, переплетая пальцы. Сплетенные ладони — её маленькая, дрожащая и его большая, теплая — с глухим шорохом упали на поверхность дивана. — Я никуда не денусь. И больше не буду тормозить. Обещаю. Ника сонно кивнула, глядя из-под полуприкрытых век на их руки. — Ты голоден?.. — она спросила тихо, как будто боясь нарушить эту волшебную атмосферу, что воцарилась вокруг них. — Не-а, — отозвался Санс, даже не понимая головы. Он лежал неподвижно, впитывая в себя запахи, звуки, ощущения. Всё казалось чем-то нереальным. Сном или миражом. До мозга осознание полностью ещё не пришло. Словно вот сейчас он закроет глаза, вздремнёт на пару минут, потом проснётся и — бац! — ничего нет. И не могло быть. — Пошли спать?.. Вопрос прозвучал внезапно, словно снег на голову. Но при этом был таким будничным, словно она спрашивает не впервые, словно это единственное верное решение прямо сейчас, словно она уже произносила это сотни раз. Так по-домашнему, так тепло и легко… Санс приоткрывает глаза, а после приподнимает голову, чтобы посмотреть на Нику. Встречает её взгляд, немного взволнованный, но такой ласковый, что по грудной клетке мгновенно начинает распространяться тепло. Ладонь чуть крепче сжимает её пальцы. — Пошли. Он правда хотел ответить очередным каламбуром. Правда хотел подколоть или пошутить. Но все шутки застряли в горле. Вырвалось лишь это «пошли» хриплым и тихим голосом, почти шёпотом. Ника в ответ растягивает губы в сонной улыбке, а затем привстаёт на локтях. Санс, словно завороженный, отрывается от её грудной клетки. Он первым встаёт на ноги, а затем тянет девушку за руку, которую он так и не отпустил, на себя. Притягивает ближе, вплотную, с улыбкой заглядывает в глаза. Но Николь тормозить явно не намерена, уставшая от тяжелого дня и пережитых эмоций. Девушка тянет его в сторону спальни, а он и рад идти. Каждый шаг отдаётся к грудной клетке тяжёлым уханьем. Почему-то сам этот факт — уснуть со своей (наконец-то!) девушкой в одной постели — кажется настолько интимным, что с этим не сравнится ничто и никогда. Сонливость то накатывает, то снова отступает, стоит только Сансу в очередной раз окинуть пытливым взглядом спину Николь. В спальне пахнет свежестью, книгами, недопитым кофе на туалетном столике и свежим постельным бельём. Кровать уже расправлена — кажется, она буквально за некоторое время до прихода Санса меняла простыню, наволочки и пододеяльник… Окно в режиме проветривания, с улицы доносятся далёкий стрекот сверчков, шорох листвы, где-то залаяла собака… Света почти нет за исключением лунного и фонарного, который пробивался сквозь распахнутые настежь шторы. Так уютно, спокойно и хорошо, что даже не верилось в реальность происходящего. «Такого не может быть, — думал Санс, замерев почти у самой кровати и глядя на то, как Ника стягивает с себя тапочки перед тем как залезть в кровать. — Это то, о чём я мечтал. О чём порой даже думать боялся, чтобы не обнадёживаться. Это точно происходит со мной?». Но Николь уже упала головой на подушку и, сладко потянувшись, смотрела на него с выжиданием. В груди снова закололо от осознания: это — реальность. — Кровать выглядит сон-сационно, не находишь? — Санс усмехается, но от волнения выходит криво. Тем не менее, ей, кажется, понравилось, потому что она тут же прикрывает рот рукой и тихо посмеивается. И как только он уже собирался залезть вслед за ней, Николь его остановила, привстав на локтях и усевшись в позу лотоса. — В уличном не надо, — она покачала головой. — Сними, — девушка указала рукой на одежду Санса. Он мгновенно смутился, но скрыл это за привычной ленивой улыбкой. — Ну, только если ты готова к обнажённой правде моего стиля, — он пожал плечами, по привычке тут же кинув на неё взгляд, чтобы убедиться, что она оценила шутку. И только после того, как комик заметил на лице Ники широкую, пусть и слегка смущенную, улыбку, Санс потянул собственную футболку за ворот. Николь наблюдала внимательно, изучающе. Теперь она могла делать это абсолютно законно, а не как тогда, во время бури, когда шестеро полуголых парней в коридоре смутили её до безобразия. Она пробежалась взглядом по грудной клетке, по подтянутым рукам, по торсу с явным недобором мышечной массы… Несмотря на внешнюю леность Санса, которую он так старался демонстрировать всем вокруг, Ника знала, что он физически не может иметь лишнего веса. Куча подработок в течение дня, сбитый рацион… Если повезёт, то он мог бы поесть два раза в день. И девушка прекрасно об этом знала. Да, не спортивный, как Эджи, и не накаченный, как Папс или Фэлл, но отчего-то именно сейчас Санс выглядел так привлекательно, что захотелось коснуться… «Смотрит, ведьма, — думает он, укладывая шорты на стул поверх собственной футболки. — Смотрит и не краснеет, — невольно усмехается, несмотря на внутреннее напряжение». — Ты бы хоть немного постеснялась, бесстыдница, — фыркает Санс, разворачиваясь к Нике и залезая на кровать. Но в следующую секунду внешняя расслабленность испаряется, словно её и не было. — С чего бы? — она придвигается вплотную. Ладонь скользит по оголенному плечу, нежно перебирая кожу пальцами. — Ты мой парень. Хочу и смотрю. В горле пересохло, ладони невольно дрогнули, но он не отвёл взгляда от её лица. Продолжил смотреть и глупо улыбаться. А когда девушка расслабленно прижалась к нему всем телом, с губ невольно слетел выдох удовольствия. Её голова приземлилась на грудную клетку, рука обвилась вокруг плеча. Санс ощутил горячее дыхание на своей шее, что тут же вызвало толпу мурашек по телу. А после Николь ткнулась носом в его ключицу… Так трогательно, приятно и уютно… Он не заметил, как начал широко улыбаться. Почти на автомате подхватил её ногу под сгиб колена, подтягивая поближе к себе, закинул себе на бёдра. Потом нащупал вслепую одеяло, накидывая сверху, прикрывая их обоих… Одна ладонь вернулась ей на колено, а вторая юркнула куда-то под её шею, прямо за голову. Ника вздрогнула, а после сама прижалась поближе, судорожно выдохнув прямо ему в ключицу. Бархатная тишина комнаты обволакивала их, и единственным звуком, нарушавшим её, был тихий шелест листьев за окном да мерный, спокойный стук двух сердец, наконец нашедших свой общий ритм. Лунный свет, пробиваясь сквозь тонкую ткань штор, рисовал на стене призрачные, серебристые узоры, и в этой пыли, танцующей в луче, казалось, застыла целая вечность. Впервые за много лет тишина не была для Николь врагом. Она не давила, не кричала о её одиночестве. Она была… колыбельной. Она лежала, чувствуя под щекой твёрдую, тёплую стену его груди, слушая, как гулко и ровно бьётся его сердце. Её собственное, до этого трепетавшее, как пойманная птица, постепенно успокаивалось, подстраиваясь под его ритм. Каждый его вдох был её выдохом. Она была дома. Не в этих стенах. А здесь. В его руках. Для Санса реальность схлопнулась до одной точки. До этого крошечного, тёплого, живого существа, которое так доверчиво прижалось к нему. Весь его мир, состоящий из сложных уравнений, бесконечных переменных и хаотичных вероятностей, вдруг обрёл свой центр тяжести. Свой абсолютный ноль. Свою личную сингулярность. Он вдыхал запах её волос — не духов, а её самой, — и ему казалось, что он вдыхает запах целой вселенной, которую так долго пытался понять через телескоп, а она, оказывается, была здесь. Совсем рядом. Он не шевелился, боясь, что это самый реалистичный и самый прекрасный сон в его жизни, и любое движение его разрушит. Николь чуть шевельнулась. Её пальцы, до этого лежавшие на его плече, медленно, почти лениво, поползли вниз. Она обводила контуры его рёбер, и это простое, почти детское прикосновение было таким интимным, что Санс вздрогнул, и по его коже пробежала горячая волна. — О чём ты думаешь? — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в этой тишине он был оглушительным. Он усмехнулся, и она почувствовала, как его грудь вибрирует. — О том, что я, кажется, выиграл в лотерею, в которую даже не покупал билет, — хрипло ответил он, опуская свою свободную руку ей на спину и прижимая её ещё плотнее. — А ты? — О том, что билет был только один, — так же тихо ответила она. — И он с самого начала был твоим. Просто лежал и ждал, пока ты его заберёшь. От этих слов у него что-то снова предательски сжалось в груди. Он больше не мог. Санс чуть приподнялся на локте, заглядывая в её лицо. В полумраке её глаза казались огромными, тёмными, бездонными. Он медленно, почти благоговейно, наклонился и коснулся губами её лба. Не поцелуй. Просто прикосновение. Печать. Обещание. — Гонка закончилась, малая, — прошептал он ей в волосы. — Гонки и не было, Санс, — она подняла на него свой сонный, но ясный взгляд. — Был только один финиш. И я всегда бежала к нему. Он снова лёг, утягивая её за собой, и на этот раз устроился удобнее, позволяя её голове снова оказаться у него на груди. Её рука легла ему на живот, и пальцы начали бессознательно вырисовывать на коже какие-то узоры. Он чувствовал, как её дыхание становится всё ровнее и глубже. Она засыпала. И от этого простого, бытового факта его накрыло такой волной нежности, что на мгновение стало трудно дышать. Её веки отяжелели. Последнее, что она почувствовала перед тем, как провалиться в самый спокойный и безмятежный сон в своей жизни, — это как его губы снова коснулись её макушки, и тихий, почти неслышный шёпот растворился в тишине комнаты. Санс смотрел в потолок, на пляшущие тени, и слушал, как она спит. Он чувствовал её вес, её тепло, её доверие. Он, вечный наблюдатель, привыкший анализировать хаос чужих чувств, наконец нашёл свою константу. Единственную величину в его личной вселенной, которая больше никогда не изменится. Всё было на своих местах. *** Солнце, ещё ленивое и акварельное, только начало проливать свой робкий, жемчужный свет сквозь щели в шторах, рисуя на полу длинные, пыльные полосы. Мир за окном просыпался неохотно, под тихий шелест утреннего ветра и далёкое, едва слышное пение первых птиц. Но здесь, в маленькой спальне Николь, царила своя, отдельная вселенная. Вселенная, состоящая из тепла, тишины и запаха сна. Санс проснулся первым. Не от света или звука. А от ощущения. Простого, физического, но такого оглушительного в своей новизне. От ощущения тяжести. Приятной, тёплой, живой тяжести её головы на его плече и её руки, безвольно лежавшей у него на груди. Его мозг, ещё вязкий и неповоротливый ото сна, потратил несколько драгоценных секунд на обработку данных. Он не на своём диване. Он не один. Рядом с ним… она. И мир сфокусировался. Он замер, боясь даже дышать. Он смотрел на неё, на её лицо, которое сейчас словно увидел впервые. В мягком, рассеянном свете её кожа казалась почти полупрозрачной. Длинные, тёмные ресницы отбрасывали на щёки лёгкие, дрожащие тени. На переносице и щеках россыпью притаились крошечные, едва заметные веснушки, которые днём она, наверное, прятала под косметикой. Её губы, чуть припухшие ото сна, были слегка приоткрыты, и с них срывалось тихое, мерное дыхание. Она была такой… настоящей. Не идеей, не целью в его безумной гонке, не сложным уравнением, которое он пытался решить. Она была просто Никой. Спящей у него на плече. И от этой простой, убийственной в своей нежности картины, у него внутри всё перевернулось и медленно, но верно, встало на свои места. Он был не просто в её постели. Он был в центре своей вселенной. Николь проснулась не от света. Она проснулась от тишины. От отсутствия привычной, утренней тревоги, которая обычно впивалась в неё холодными когтями ещё до того, как она успевала открыть глаза. Тревоги о том, что она одна. Что впереди ещё один пустой день. Сегодня её не было. Вместо неё было… тепло. И ощущение безопасности. Абсолютной, безусловной, почти детской. Она не сразу открыла глаза, пытаясь продлить этот момент, проанализировать его. Она лежала на чём-то твёрдом, но уютном. Её щека покоилась на шершавой, но мягкой ткани, пахнущей им — не его парфюмом, а им самим: пылью старых книг из его гаража и чем-то ещё, неуловимо-дымным. Под ухом гулко, но ровно и спокойно, стучало его сердце. И его рука, тяжёлая и тёплая, лежала у неё на талии, не сжимая, а просто… обозначая присутствие. «Я здесь». Она медленно открыла глаза. И встретилась с его взглядом. Санс не спал. Он просто лежал и смотрел на неё. И в его синих, обычно сонных глазах, сейчас плескалась такая глубокая, такая бездонная нежность, что у неё на мгновение перехватило дыхание. На его губах играла ленивая, тёплая улыбка. — Кажется, я попал в твой сон-ный плен, малая, — прошептал он, и его утренний голос был хриплым, низким, отчего по её коже пробежали мурашки. — Всю ночь пытался сбежать, но ты держала меня мёртвой хваткой. Её щёки тут же залила горячая краска. Николь посмотрела на свою руку, всё ещё лежавшую у него на груди, и поспешно её убрала. — Прости, я… — Не смей, — так же тихо прервал он её. Его рука на её талии чуть сжалась, не давая отстраниться. — Мне понравилось. Очень. Я просто не знал, что ты во сне такая… собственница. Она фыркнула, пряча лицо у него на груди, чтобы скрыть свою глупую, счастливую улыбку. — Идиот. — Какой есть, — согласился он, запуская пальцы свободной руки в её растрёпанные волосы и медленно, осторожно их перебирая. — Доброе утро, Николь. Она замерла. Он впервые назвал её полным именем с такой интонацией. Без иронии, без формальности. Просто… по-настоящему. — Доброе утро, Санс, — пробормотала она ему в футболку. Они лежали так ещё несколько минут, в этой уютной, сонной тишине. — Знаешь, что самое странное? — вдруг сказала она, не поднимая головы. — Хм? — Я не боюсь, — призналась она. — Обычно, когда я просыпалась… не одна… первая мысль — это паника. Желание сбежать. Спрятаться. А сейчас… — она замолчала, подбирая слова. — А сейчас я просто хочу, чтобы это утро не кончалось. От её слов у него внутри всё сжалось. Санс медленно выдохнул. — У меня для тебя плохие новости, малая, — прошептал он ей в макушку. — Оно и не кончится. Теперь каждое утро будет таким. Николь наконец подняла на него своё заспанное, растрёпанное, абсолютно счастливое лицо. — Обещаешь? — Обещаю, — серьёзно кивнул он. — Но с одним условием. — Каким? — Кофе готовишь ты. Я слишком ленив для таких утренних подвигов. Она рассмеялась и легонько ткнула его кулаком в грудь. — Мечтай, комик. Вставай. Я умираю от голода. Санс с театральным стоном откинулся на подушки. — Ты разбиваешь моё сердце. Я думал, у нас тут романтический момент, а ты — о еде. — Любовь любовью, — заявила она, садясь на кровати и сладко потягиваясь, — а завтрак по расписанию. Санс лежал и смотрел на неё. На то, как солнечный свет путается в её тёмных волосах, создавая вокруг головы сияющий ореол. На её тонкую шею, на изгиб её спины. Он был готов смотреть так вечно. Но желудок, предательски заурчав, напомнил, что он тоже существует. — Ладно, твоя взяла, — сдался он. — Но учти, моя помощь на кухне ограничится моральной поддержкой и дегустацией, — но они оба понимали, что это ложь. Он поднялся первым. Николь украдкой, из-под одеяла, наблюдала, как он, совершенно не стесняясь, в одних боксерах, идёт к стулу, на котором вчера оставил свою одежду. На его спине, на лопатках, она заметила россыпь мелких родинок, похожих на крошечное созвездие. И ей отчаянно захотелось дотронуться до них, соединить их пальцем в какой-нибудь дурацкий рисунок. Она встала следом, накидывая на себя его огромную синюю худи, которую он вчера тоже бросил на стул. Ткань пахла им. Николь зарылась в неё носом и почувствовала себя самой защищённой девушкой на свете. На кухне царил ленивый, утренний беспорядок. Санс уже колдовал у кофеварки, двигаясь по её маленькому пространству уверенно, как и всегда. Он нашёл нужные кружки, достал молоко из холодильника, насыпал в её любимую чашку с лисой ровно полторы ложки сахара. Он всё знал. Он всё помнил. Николь подошла к нему сзади и, не говоря ни слова, просто обняла его за талию, прижимаясь щекой к его тёплой, напряжённой спине. Он вздрогнул от неожиданности, и гул кофеварки на мгновение показался оглушительным. Его руки замерли над чашками. — Эй, — тихо сказал он. — Так я нам завтрак сожгу. — Не сожжёшь, — пробормотала она ему в спину. — Ты же гений. Он усмехнулся, и она почувствовала, как вибрирует его тело. Его рука оторвалась от столешницы и накрыла её руки, лежавшие у него на животе. Он переплёл их пальцы. — Да, — согласился он. — Гений. Который только что понял, что забыл купить хлеб для тостов. Она рассмеялась, и этот смех, чистый и счастливый, заполнил собой всю кухню, смешиваясь с ароматом свежесваренного кофе и запахом нового, их первого, совместного утра. Они пили кофе, стоя у столешницы, в уютной, ленивой тишине. Солнечный свет, уже набравший силу, заливал маленькую кухню золотом, и пылинки, танцующие в его лучах, казались крошечными, сверкающими алмазами. Санс прислонился плечом к холодильнику, держа тёплую керамику кружки в обеих руках. Николь стояла рядом, так близко, что он чувствовал тепло, исходящее от её тела, укутанного в его старую худи. Эта простая, бытовая близость была оглушительной. Она была громче любых признаний. Николь сделала глоток, её взгляд был устремлён в окно, на крышу соседнего дома, где сейчас, она знала, царило напряжённое, звенящее молчание. Улыбка медленно сошла с её губ, уступая место задумчивости. — Они, наверное, уже проснулись, — тихо сказала она, и в этом простом предложении было столько всего: и тревога, и сочувствие, и неизбежность. Санс медленно кивнул, его взгляд тоже стал серьёзным. Он поставил свою кружку на столешницу. — Ага. И, скорее всего, Папс уже устроил полномасштабную поисковую операцию с привлечением всех свободных единиц, то есть, самого себя. Она слабо улыбнулась его шутке, но не отвела взгляда от окна. — Нам нужно… им сказать. — Нужно, — согласился он без промедления. — Может, сходим вместе? — предложила она, наконец поворачиваясь к нему. В её глазах была не просьба, а предложение партнёрства. — Сегодня. Прямо сейчас. Расскажем всё. Так будет честнее. Санс смотрел на неё, на её серьёзное, решительное лицо, и его сердце сжалось от приступа нежности, смешанной с тревогой. Он видел, как она готова шагнуть прямо в эпицентр бури, разделить с ним этот удар. Но именно поэтому он не мог ей этого позволить. Он слишком хорошо представлял себе эту сцену. Растерянное, обиженное лицо Папайруса. Вспышку ярости в глазах Фэлла. Холодное, анализирующее молчание Кэррота. Он должен был принять этот удар на себя. Один. — Нет, — мягко, но твёрдо сказал он. Николь удивлённо приподняла бровь. — Но почему? Санс, они… они имеют право услышать это от нас обоих. — Именно потому, что они имеют право, я пойду один, — Санс сделал шаг к ней, сокращая расстояние, и осторожно взял её за плечи. Его ладони были тёплыми и тяжёлыми. — Малая, послушай. Им будет… непросто. Им нужно будет время, чтобы разозлиться, обидеться, может, наорать на меня. И им будет гораздо проще сделать это, если тебя не будет рядом. Они не смогут быть до конца честными, если будут видеть тебя. Будут бояться обидеть, будут пытаться держать лицо. А им нужно выпустить пар. Мне нужно дать им эту возможность. Позволь мне сделать это самому. Так будет легче. Для них. Он говорил спокойно, логично, но Николь слышала то, что было за словами. Это была не логика. Это была забота. Его вечная, всеобъемлющая, почти болезненная потребность защищать. Её. И их тоже. Он снова строил свою гору, за которой хотел спрятать её от всего мира. И Ника, с тихим, почти горьким вздохом, поняла, что должна ему это позволить. — Хорошо, — кивнула она, опуская глаза. — Ты прав. Только… — она подняла на него свой тёплый, влажный взгляд, — передай им от меня спасибо. За всё. И скажи, что я… что мне очень жаль. — Они знают, — тихо сказал он, проводя большим пальцем по её плечу. — Они всё поймут. Со временем. Тишина снова опустилась на кухню. Но теперь она была другой. Наполненной весом принятого решения. Николь отвернулась, сделала ещё глоток уже остывшего кофе. Мысли лихорадочно работали, выстраивая новую, неожиданную логическую цепочку. — Санс… — начала она неуверенно. — А что, если… тебе больше не нужно будет уходить? Он замер, его руки так и остались лежать на её плечах. — В смысле? — Ну… — она обвела взглядом свою маленькую кухню, потом посмотрела на него, и в её глазах промелькнул озорной, но в то же время до ужаса серьёзный огонёк. — Так будет проще. Для всех. Тебе не придётся каждый раз придумывать предлог, чтобы остаться. А им… им не придётся каждый вечер видеть, как ты уходишь сюда. И возвращаешься только под утро. Это будет честнее. Санс молчал, ошеломлённый. Его мозг, способный в секунду просчитывать траектории квазаров, отказывался обрабатывать эту простую, земную, невозможную фразу. Она… она предлагает ему… — И… — добавила Ника почти шёпотом, снова опуская глаза и пряча за ресницами свою уязвимость, — потому что я, кажется, не хочу, чтобы ты уходил. Вообще. Всё. Это был контрольный выстрел. Все его защитные механизмы, вся его броня из лени и каламбуров, — всё это рассыпалось в пыль. Он смотрел на её макушку, на тёмные волосы, в которых путался утренний свет, и чувствовал, как его накрывает волна такой силы, что, казалось, она вот-вот собьёт его с ног. Это была не просто нежность. Это была… благодарность. Оглушительная, всепоглощающая благодарность за то, что она не просто выбрала его. Она давала ему дом. «Маленькая, смешная, импульсивная… — пронеслось в голове. — Но сейчас такая уязвимая, спокойная… Потому что со мной. Она такая только со мной. И это… чёрт, а это приятно». Его руки соскользнули с её плеч, обвились вокруг талии. Он притянул её к себе, утыкаясь лицом в изгиб шеи, в волосы, и шумно, прерывисто выдохнул. Николь пахла кофе, сном и… будущим. Его будущим. — Ты… — голос был глухим, сдавленным, Санс говорил ей в шею. — Ты мой дом, малая. Ты всегда им была. Я просто… боялся в него войти. Николь замерла, а потом её собственные руки медленно, почти неуверенно, обняли его в ответ, запуская пальцы в его короткие, мягкие волосы на затылке. Она прикрыла глаза. Санс молчал. Он просто стоял, уткнувшись лицом в её волосы, и дышал. Глубоко, прерывисто, словно пытался запомнить этот момент, записать его на подкорку, сохранить в каждой клетке своего уставшего тела. Ника чувствовала, как его сердце, до этого колотившееся так сильно, что отдавалось в её собственной груди, постепенно замедляет свой бег, находя ровный, спокойный ритм. Её ритм. Он медленно, почти неохотно, отстранился, но его руки так и остались лежать на её талии, держа близко. Он заглянул ей в лицо, и его синие глаза, обычно полные ленивых искорок или глубокой, затаённой печали, сейчас были абсолютно чистыми. В них, как в спокойной воде, отражалось её собственное, залитое утренним солнцем, растерянное и до смешного счастливое лицо. — Это… — начал Санс, и его голос был хриплым, полным непривычной, почти детской растерянности. — Это ведь не шутка, да? Ты сейчас не скажешь «Тук-тук, кто там? Облом». Николь не выдержала и рассмеялась. Тихо, но так искренне. Она подняла руку и осторожно провела пальцами по его щеке, чувствуя лёгкую, колючую щетину. — Не скажу, — прошептала она. — Больше никаких шуток. Только… это. Комик прикрыл глаза, на мгновение прижимаясь щекой к её ладони, и она почувствовала, как он шумно, с облегчением, выдохнул. — Хорошо, — так же тихо ответил он. — Потому что я, кажется, больше не выдержу. Санс снова притянул её к себе, но на этот раз объятие было другим. Не отчаянным, а спокойным, утверждающим. Он просто держал её, и в этой тишине было больше, чем в любых словах. Это было их негласное соглашение. Начало. — Так, — нарушил он тишину через несколько минут, и в его голосе уже прорезались знакомые, дразнящие нотки. Он отстранился, но не отпустил её, просто держал за руки. — Раз уж мы теперь официально… сожители, мне нужно прояснить пару бытовых моментов. — Каких же? — Ника улыбнулась, подыгрывая ему. — Во-первых, я надеюсь, в твоём холодильнике найдётся отдельная полка для моей коллекции кетчупа. Она очень чувствительна к товарному соседству, — заявил он с абсолютно серьёзным лицом. — Во-вторых, я храплю. Не всегда. Только когда вижу сны о квантовой физике. Они очень утомительные. И в-третьих… — он сделал драматическую паузу, наклоняясь к ней чуть ближе. — Я занимаю очень много места на кровати. Раскидываюсь, как морская звезда после бурной вечеринки. Ты уверена, что готова к такому? Николь смотрела на него, на его серьёзное лицо и на смешинки, пляшущие в самых уголках его глаз, и её сердце наполнялось таким тёплым, таким светлым чувством, что, казалось, оно вот-вот перельётся через край. — Для твоей коллекции кетчупа я выделю целый отсек, — так же серьёзно ответила она. — Твой храп я буду записывать на диктофон и использовать как белый шум для медитаций. А что касается кровати… — Ника подалась вперёд и коротко, почти невесомо, поцеловала его в уголок губ. — Думаю, я найду, чем занять то место, которое останется. От этого простого, но такого обещающего ответа, у него снова перехватило дыхание. Санс усмехнулся, качая головой. — Ведьма. Они допили свой остывший кофе, всё так же стоя посреди кухни и не разнимая рук. Солнце уже поднялось выше, и его лучи стали яркими, почти осязаемыми. Утро вступало в свои права, и вместе с ним вступала в права и их новая, общая реальность. — Санс, — тихо сказала Николь, когда они поставили пустые чашки в раковину. — Ты пойдёшь к ним сейчас? Он обернулся. Его лицо снова стало серьёзным. Он кивнул. — Да. Чем раньше, тем лучше. Не хочу, чтобы они узнали об этом от кого-то другого. Или, что ещё хуже, увидели, как я выхожу от тебя утром с дурацкой, счастливой рожей. — Я всё ещё думаю, что должна пойти с тобой. — Нет, — твёрдо сказал он. Он подошёл и снова взял её лицо в свои ладони, заставляя посмотреть на него. — Это — мой разговор. Моя ответственность. Я заварил эту кашу, я её и расхлебаю. Ты своё дело уже сделала. Ты выбрала. А теперь позволь мне сделать своё. Позволь мне защитить то, что я наконец-то обрёл. Его взгляд был таким уверенным, таким взрослым, что спорить было бессмысленно. Ника лишь молча кивнула. — Хорошо. — Я вернусь, как только… — он запнулся. — В общем, я вернусь. — Я буду ждать, — прошептала она. Санс наклонился и поцеловал её. Не так, как вчера — не жадно, не отчаянно. А медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё своё обещание, всю свою нежность, всё своё новообретённое право. Он целовал её так, словно прощался не на час, а на вечность. И от этого было так спокойно. Так правильно. Санс отстранился, в последний раз провёл костяшками пальцев по её щеке и, не оглядываясь, вышел из кухни. Николь слышала, как он обувается в прихожей. Как тихо скрипнула и закрылась входная дверь. Она осталась одна. Но впервые за всю свою жизнь она не чувствовала себя одинокой. Она подошла к окну и посмотрела на соседний дом. Она знала, что сейчас там будет сложно. Будет больно. Но она также знала, что он справится. А она… она просто заварит ещё кофе. И будет ждать, когда её мужчина вернётся домой. Дверной замок щёлкнул с оглушительной, приговорной окончательностью. Этот звук, который он слышал тысячи раз, сегодня прозвучал иначе. Как щелчок затвора. Точка невозврата. Воздух внутри дома ударил в лицо знакомой, сложной смесью запахов, которые, казалось, въелись в сами стены — терпкий аромат кофе, который, очевидно, варил Эджи этим утром, сладковатый запах овсяного печенья Папайруса, которое тот вчера безуспешно пытался испечь, и что-то ещё, неуловимо-дымное, чуть горькое. Запах Фэлла. Запах дома. Его дома. Пока ещё его. На пороге, словно часовой, ждущий смены, стоял Папайрус. Его обычно безупречная рубашка была помята, рукава закатаны до локтей, а на лице застыла такая концентрированная тревога, что, казалось, её можно было потрогать. Он был похож на родителя, чей ребёнок не вернулся домой вовремя. — Санс, где ты был?! — его голос, обычно звонкий и полный энтузиазма, был натянутым, как струна. — Я звонил, а ты… не брал трубку. Это очень безответственно. Мы переживали! Даже Фэлл писал тебе. Мы уже собирались ехать к тебе на работу! Санс молчал. Он не мог ответить сразу. Слова, простые, убийственные в своей простоте, застряли где-то в груди, под рёбрами, превратившись в тяжёлый, холодный ком. Он медленно шагнул внутрь, позволяя двери за собой тихо закрыться. Он не стал разуваться. Этот маленький, почти бессознательный акт неповиновения был его первым шагом прочь. Шагом из резидента в гостя. Он прошёл мимо Папайруса в центр гостиной и остановился, вдыхая этот воздух, эту жизнь, в последний раз. Это был не просто беспорядок. Это был организованный хаос их шести миров, сплетённых воедино. Его взгляд зацепился за стопку DVD-дисков на полке, отсортированных Папайрусом по алфавиту, от «Апокалипсиса сегодня» до «Я — легенда». Рядом стояла его кружка с надписью «Величайший в мире будущий полицейский». Наивный. Светлый. Санс почувствовал укол вины, такой острый, что на мгновение стало трудно дышать. На спинке кресла висела тяжёлая кожаная куртка Фэлла, брошенная небрежно, но лежавшая так, словно охраняла это место. Как сторожевой пёс, который притворяется, что спит, но слышит каждый шорох. Его куртка. Его территория. На кофейном столике, среди разбросанных игровых джойстиков и пустого пакета из-под чипсов, лежал идеально ровный, глянцевый журнал «Forbes». Исключительно чёрная обложка, ни одной пылинки. Территория Эджи. Холодная, выверенная, вторгающаяся в их уютный беспорядок своей стерильной правильностью. Рядом с журналом — открытый скетчбук Блу. На странице был недорисованный карандашный набросок — утка в пиратской шляпе. Мир Блу. Яркий, творческий, немного сумасшедший. В углу, под торшером, на полу лежала раскрытая книга. «Так говорил Заратустра». Кэррот. Его вечные, тихие, философские игры, в которые он играл сам с собой, наблюдая за ними всеми. И, наконец, его собственный след. Одинокий розовый тапок, выглядывающий из-под дивана, и потрёпанный том по теоретической физике, на котором стояла чашка с засохшим кофейным пятном. Его мир. Ленивый снаружи, сложный внутри. Всё это — их дом. Такой разный, такой нелепый, такой… единый. И он сейчас собирался взять и расколоть этот мир надвое. Чёрная дыра, которая до этого была лишь теоретической моделью в его голове, сейчас разверзлась у него в груди, поглощая свет, тепло, воздух. Санс перевёл взгляд на диван. Фэлл не смотрел на него. Он сидел, ссутулившись, и с преувеличенным вниманием пялился в телефон, но его большой палец замер над экраном, не двигаясь. Вся его поза была одним натянутым нервом, пружиной, сжатой до предела. Он не был зол. Он был напуган. Санс знал этот вид. Так Фэлл выглядел в детстве, когда отец снова начинал кричать. Кэррот, сидевший на другом конце дивана, наоборот, был расслаблен. Слишком расслаблен. Он лениво листал книгу, но Санс видел, что его глаза не двигаются по строчкам. Он ждал. Как учёный ждёт результата эксперимента. Анализировал тишину, взвешивал напряжение в воздухе. Он не переживал. Он наблюдал. И это было страшнее любой открытой агрессии. Воспоминание о сегодняшнем утре, о запахе её кухни, о тепле её руки в его руке, вспыхнуло в голове таким ярким, таким болезненно-счастливым пятном, что Санс на мгновение зажмурился. Тот мир, тихий, уютный, созданный только для них двоих. И этот мир. Громкий, сложный, принадлежащий им всем. Он стоял на границе. И ему не нужно было выбирать. Он уже выбрал. Осталось только объявить приговор. Санс медленно выдохнул. Поднял глаза. И встретился с отчаянным, вопрошающим взглядом Папайруса. Он видел в его глазах всё: и страх, и обиду, и любовь. И от этого стало ещё тяжелее. Он собрал в кулак всю свою волю, всю свою решимость, которую она ему подарила. — Я был у неё. Слова упали в тишину комнаты, как камни. Тяжёлые. Беззвучные. Окончательные. И Санс почувствовал, как мир, его старый, привычный, родной мир, треснул. Он видел, как изменилось лицо Папса. До этого такое обеспокоенное, оно вдруг осунулось, стало таким потерянным и уязвимым. Он опустил руки, казалось, задержал дыхание. Осознание накрыло не волной, в лавиной, снося всё на своём пути. Надежду, романтику, ожидания… Первая настоящая любовь только что звонко рассыпалась на части. Фэлл выронил из рук телефон и даже не нагнулся, как обычно, чтобы тут же его поднять. Он просто сидел, неподвижный, и буравил невидящим взглядом ковёр под ногами. Раньше он бы разозлился, вскочил с места, начал выяснять отношения. Но сейчас, после всего пройденного пути, Фэлл ощутил лишь разочарование и… принятие. Он же сказал Николь сам: «Будь счастлива». И она, кажется, смиренно исполняет его желание. Да, внутри что-то лопнуло и неизменно надломилось после этих грёбанных слов. Хотелось быть на месте Санса, хотелось самому с гордостью кинуть в кузенов и брата эти самые слова: «Я был у неё». Но разве это правильно? Кажется, она разобралась в себе и сделала единственный верный для себя выбор. И Фэллу ничего не остаётся кроме как принять его. Кэррот оставался неподвижным. Его пальцы сжали корешок книги до побеления костяшек, несмотря на напускное спокойствие. Сердце заколотилось, как бешеное, в горле пересохло… Стало больно. Настолько, что он даже не был к этому готов. Он понимал, что скорее всего зря на что-то надеется. Но до этого самого момента что-то внутри кричало об обратном: «Борись, сделай же что-нибудь!». А теперь шутить не хотелось. Не хотелось даже комментировать и вообще что-либо говорить. «Поздравить его? — горько думает Кэрр, устало прикрывая глаза. — Надо бы. Но как-то двулично. Я же совсем за него не рад, кажется. А за неё?.. Наверное. Да, наверное, рад. С ним ей будет хорошо. Она заслужила». — Ника хотела прийти со мной и всё рассказать, но я посчитал, что это лишнее, — вдруг продолжил Санс. И было в нём сейчас что-то совершенно другое, чего до этого братья не видели, о чём они даже не подозревали. Такая серьезность, словно гранитная стена. Спокойствие и… вина?.. — Не стоит бередить совсем новую рану. Если хотите кричать или ругаться — вперёд. Папса словно ударили. Он вздёрнул голову, проморгался и резко нахмурился. Посмотрел на брата так, словно видит впервые. Его губы поддались, мышцы напряглись — он делал так каждый раз, как собирался отчитать брата. И этот случай не был исключением. — Ругаться?.. Санс, зачем? — его голос едва заметно дрожал, был выше, чем обычно. Но слова шли искренне, от души. — Мы же с самого начала понимали, к чему это приведёт. Вы… счастливы, я полагаю. И это самое главное. А мы… переживем, — на последнем слове он вздрогнул, но через силу натянул улыбку. В уголках глаз Санс чётко увидел собравшиеся слёзы, и его сердце болезненно сжалось. — Он прав, — вдруг подал голос Фэлл. Он наконец подобрал с пола телефон, отряхивав его. Он даже не смотрел на Санса, с трудом выдавливая из себя слова. — Мы знали, что всё придёт к тому, что одному из нас повезёт, а другим — нет. Это был наш ебаный выбор. И не смей сейчас делать из себя жертву, оказавшись тем самым счастливчиком. Мы тебе что, тираны? — он фыркает, но в голосе нет ни капли смеха. Лишь хмурость. Кэррот говорит последним, когда ощущает на себе выжидающий взгляд Санса. Комик, видимо, хотел, чтобы каждый сказал хоть слово. Хотел убедиться, что его поняли, что никаких претензий ни у кого нет. А если и есть, то они будут выясняться прямо сейчас. Кэрр медленно отложил в сторону книгу и с неимоверным для себя трудом поднял взгляд на кузена. В груди ухало, до боли сжимаясь, но он через силу натянул на лицо привычную всем лениво-нахальную улыбку. — Жизнь же не кончилась… «А у меня ощущается так, что кончилась… — настойчиво проносится в голове, но Кэррот отгоняет эти мысли». — Мы будем в порядке. Понадобится время. Вы же нам его дадите, верно? — он не дожидается ответа Санса и усмехается, продолжая: — Мы всё равно остались семьей. А потом в лучшем из исходов она станет её частью уже официально. Всё будет так, как должно быть. Просто… нужно время. Он не хотел говорить то, что говорил, но понимал, что это неумолимая правда. Они все, включая Николь, семья. И останутся ею. Шебутные, громкие, немного ненормальные… Но они семья. Они будут видеться, будут проводить семейные праздники вместе, будут учиться жить по-другому, жить заново. В тех реалиях, которые вышли по итогу. И этого не отменить, не забрать и не перелопатить. Санс смотрел на Кэррота, на его натянутую улыбку, которая не могла скрыть тень боли в глазах. Он знал, что слова кузена — это не просто попытка сгладить углы. Это была их общая попытка удержать этот хрупкий, треснувший мир, который они все вместе строили годами. Семья. Слово, которое всегда было для них якорем, а теперь казалось чем-то, что нужно заново собирать, как пазл, из которого выдернули центральный кусок. Он чувствовал, как в горле встаёт ком, но проглотил его, сжав кулаки. — Время, — тихо повторил Санс, словно пробуя это слово на вкус. — Да. Время у нас есть. Он сделал паузу, переводя взгляд с одного лица на другое. Папайрус всё ещё стоял у входа, сжимая и разжимая кулаки, будто пытался удержать в них ускользающую надежду. Его глаза блестели, но он держался. Держался изо всех сил, и это разрывало Сансу сердце. Фэлл всё так же смотрел в пол, будто там, в узорах ковра, была спрятана разгадка, как пережить этот момент. Кэррот, напротив, смотрел прямо на него, и в его взгляде было что-то, что Санс видел редко — усталость, смешанная с примирением. — Я не хочу, чтобы вы думали, что я… — начал Санс, но замолчал, подбирая слова. Он никогда не был хорош в таких речах. Шутки, каламбуры, ленивые ухмылки — это было его оружие. Но сейчас оно было бесполезно. — Я не хочу, чтобы вы думали, что я вас предаю. Вы… вы моя семья. Всегда были. И всегда будете. Но она… — его голос дрогнул, и он ненавидел себя за эту слабость. — Она — мой дом. И я не могу от этого отказаться. Не теперь. Тишина, которая последовала за его словами, была тяжёлой, как воздух перед грозой. Папайрус первым нарушил её, сделав шаг вперёд. Его движения были резкими, почти механическими, но в них не было злобы. Только боль, которую он даже не пытался скрыть. — Я знаю, Санс, — сказал он, и его голос был таким тихим, таким чужим. — Я всегда знал, что ты её любишь. Ещё тогда, когда мы все сидели у неё дома, и ты смотрел на неё так, будто… будто она — звезда, а ты — телескоп. Я видел. И я… — он сглотнул, опуская глаза. — Я хотел, чтобы это был я. Но я рад, что это всё-таки стал ты. Санс почувствовал, как что-то внутри него треснуло. Он шагнул к брату, но Папайрус поднял руку, останавливая его. — Не надо, — сказал он, качая головой. — Не извиняйся. Не говори, что тебе жаль. Это… это нечестно. Я не хочу твоей жалости. Я хочу… — он замолчал, его губы дрожали, а потом он выдавил: — Я хочу, чтобы ты был счастлив. И чтобы она была счастлива. Потому что… потому что вы оба этого заслуживаете. Санс смотрел на своего младшего брата, на этого высокого, неуклюжего парня, который всегда был его светом, его маяком. И сейчас этот маяк гас, но не из-за злобы или обиды. Из-за любви. Из-за той самой любви, которую Папайрус всегда нёс в себе, как факел, освещая всё вокруг. Санс хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто кивнул, чувствуя, как глаза начинают предательски жечь. Фэлл вдруг резко встал, и звук его движения разорвал тишину, как выстрел. Он сгрёб свою куртку со спинки кресла, перекинул её через плечо и направился к выходу, не глядя на Санса. — Я в гараж, — буркнул он, и его голос был низким, почти рычащим. — Надо… движок проверить. Но Санс знал, что никакого движка Фэлл проверять не будет. Он просто не мог оставаться в этой комнате, где воздух стал слишком густым от эмоций. Дверь за ним хлопнула, и этот звук эхом отозвался в груди Санса. Он хотел окликнуть его, но остановился. Фэлл вернётся. Он всегда возвращался. Просто ему нужно было время, чтобы заглушить боль работой, маслом, запахом бензина. Кэррот, наконец, начал двигаться. Его движения были медленными, выверенными, как будто он боялся, что одно неверное движение — и он развалится. Он встал и посмотрел на Санса. Его взгляд был спокойным, но в нём было что-то, что заставило внутренне сжаться. — Ты сделал свой выбор, — сказал Кэррот, и его голос был ровным, почти равнодушным. — И она сделала свой. Это… логично. Всё всегда сводится к простым уравнениям, правда? — он горько усмехнулся, и эта усмешка была такой непривычной, такой чужой на его лице. — Я рад за тебя, Санс. Правда. Но… — он замолчал, подбирая слова. — Просто дай нам немного пространства. Мы разберёмся. Санс кивнул, чувствуя, как его собственное сердце сжимается от этих слов. Он знал, что Кэррот не врёт. Он действительно был рад. Но эта радость была пропитана болью, которую он пытался спрятать за своими философскими рассуждениями. — Спасибо, — тихо сказал Санс. — За всё. Кэррот лишь кивнул и вышел из комнаты, оставив Санса и Папайруса наедине. Тишина снова накрыла их, но теперь она была другой. Не такой удушающей. Она была… прощающей. Папайрус подошёл ближе. Его шаги были неуверенными, как будто он боялся, что пол под ним провалится. Он остановился в шаге от брата и посмотрел на него. Его глаза были красными, но он всё ещё держал на лице эту свою нелепую, храбрую улыбку. — Ты ведь будешь к нам приходить? — спросил он, и его голос был таким тонким, таким детским. — Не исчезнешь? Санс почувствовал, как его горло сдавило. Он шагнул вперёд и, не раздумывая, обнял брата. Крепко, так, как обнимал его в детстве, когда Папайрус плакал из-за разбитых коленок или сломанных игрушек. Папс замер, а потом его длинные руки неуверенно обняли Санса в ответ. — Я никуда не денусь, Папс, — прошептал Санс ему в плечо. — Ты мой брат. Вы все — моя семья. Это не изменится. Никогда. Папайрус кивнул, уткнувшись лицом в плечо брата. Его плечи дрожали, но он не плакал. Не сейчас. Он просто держался за Санса, как за спасательный круг, и тот держал его в ответ. Это был их момент. Их прощание с тем, что было, и их обещание, что всё ещё будет. Когда они наконец отстранились, Папайрус вытер глаза рукавом и натянул свою фирменную улыбку. — Тогда… тогда всё будет хорошо, правда? — спросил он, и в его голосе была такая отчаянная надежда, что Санс не смог не улыбнуться в ответ. — Правда, — сказал он. — Всё будет офигенно, Папс. Как всегда. Папайрус фыркнул, и этот звук был таким родным, таким знакомым, что Санс почувствовал, как напряжение в груди немного отпустило. Они ещё постояли так, глядя друг на друга, и в этой тишине было всё: и боль, и любовь, и прощение. — Иди, — наконец сказал Папайрус, кивая в сторону двери. — Она, наверное, ждёт. У тебя ещё будет время собрать вещи. Просто… — он осёкся на пару секунд, а затем глубоко вздохнул. — Просто сделай это тогда, когда меня не будет дома, хорошо? Санс кивнул. Он бросил последний взгляд на гостиную, на этот их общий, треснувший, но всё ещё живой мир, и повернулся к двери. Каждый шаг отдавался в груди, как удар молота, но он знал, что делает это не только ради себя. Ради неё. Ради них всех. Он вышел на улицу, где солнце уже палило изо всех сил, совершенно не щадя. В голове было пусто, хоть он и пытался хоть что-то обдумать или проанализировать. Что делать дальше? Как быть? И нет, эти мысли не о том, что Санс испытывает разочарование. То самое, когда ты чувствуешь себя потерянным в этом огромном и устрашающем мире. Когда сидишь и не понимаешь, как собрать себя заново и в каком направлении двигать… Он думал о другом. О семье. О своей новой, такой маленькой, пока ещё не устойчивой, но семье. Надо бы уволиться с подработок, найти нормальную работу, переехать… Или он слишком сильно загадывает? На пороге его уже встречала Ника, встревоженная и удручённая. Она пахла зубной пастой и чаем, прижимала дрожащие ладони к груди. Всё ещё не сняла его толстовку и выглядела в ней совсем нелепо и смешно: она была великовата в плечах, а длинные рукава приходилось каждый раз подгибать, подол и вовсе спускался ниже бёдер. Она утопала в ней, и в этой детали было что-то настолько домашнее, родное и до одури пьянящее, что губы Санса сами по себе растягиваются в улыбке. Они молчат и просто смотрят друг на друга пару секунд. Взгляды переплетаются в исцеляющем танце, пока Санс с судорожным вздохом не делает шаг навстречу. Николь тут же оказывается в его объятиях, тёплая и мягкая. Её ладошки ложатся на его лопатки, и этот жест утешает лучше всего на свете. Он дарит такое чувство спокойствия и умиротворения, что Сансу тут же становится ясно, что совсем неважно, как тяжело будет за пределами этих объятий. Важно то, что он теперь каждый раз будет возвращаться в них снова. И каждый этот раз будет чувствовать себя вот так: хорошо, счастливо и абсолютно, до одури, влюбленно. Кэррот прав: нужно лишь время. Всё пройдёт, загладится и заштопается. И все снова будут счастливы, просто уже совсем по-другому. Но это разве плохо? — Я тебя люблю, — хрипло выдыхает Санс. Ника в его руках вздрагивает, но отвечает почти сразу: — И я тебя люблю. И они стоят так ещё долго. До тех пор, пока из обоих не выйдут остатки тревоги, печали и страха за то, что и как будет дальше. Пока мысли обоих не отходят от дома по соседству сюда, в эту маленькую прихожую, в эти тёплые и такие родные объятия. Это их история. И они только что написали первую страницу. *** — Малая, ты не видела мои… — Носки? — Агась. — В шкафу на третьей полке слева. Я отсортировала их буквально этим утром. Хотя этим должен был заняться ты. Санс останавливает взгляд на её наигранно-обиженном лице. Надутые губы, скрещенные на груди руки… Ника стояла посреди комнаты и тщательно старалась сделать вид строгого надзирателя. Но она выглядела так забавно и мило в его футболке, с этими её растрепанными волосами, завязанными в небрежный пучок на голове, что он не мог не улыбнуться. Да и в её глазах играют заметные смешинки. — Оу, — он театрально прижал руку к груди, и его лицо изобразило такое искреннее раскаяние, что даже самый строгий судья бы растаял. — Прошу прощения, мэм. Мои конечности были парализованы утренней негой и вашим ослепительным присутствием. Обещаю, в следующий раз я подвергну текстильные изделия жесточайшей сортировке. Он сделал шаг к ней, сокращая расстояние. Его движения были ленивыми, почти кошачьими. Он подошёл вплотную, навис над ней, и её строгая маска тут же треснула, сменившись смущённой, счастливой улыбкой. — Ты невыносим, — прошептала Ника, пытаясь сохранить серьёзность, но голос предательски дрогнул. — Я знаю, — так же тихо ответил Санс. Его руки легко, почти невесомо, легли ей на талию, и он одним плавным движением притянул её к себе. Её руки, до этого скрещенные на груди, рефлекторно упёрлись ему в плечи. — Мне кажется, мои носки просто в паре-личе от страха без тебя. Они боятся остаться в одиночестве. Николь не выдержала и расхохоталась, утыкаясь лбом ему в грудь. Его футболка пахла ею — её шампунем, её домом. И им. Этот новый, их общий запах, был самым уютным, что она когда-либо знала. — Ты иногда такой дурак, Санс. — Ага, но я твой дурак, — пробормотал он ей в макушку, вдыхая запах её волос. Он прикрыл глаза. «Всего неделя, — пронеслось в его голове, и эта мысль была такой оглушительной в утренней тишине. — Всего неделя, а мне уже кажется, что я не помню, как дышал без неё. Как я вообще жил в том доме, где всё напоминало о гонке, о боли, об ожидании? Здесь… здесь тихо. Здесь просто… она». Санс чуть отстранился, заглядывая ей в лицо, а после медленно наклонился и поцеловал её. Нежно, пробуя на вкус её утреннюю улыбку, привкус выпитого ею чая. Это был поцелуй, который говорил не «я тебя хочу», а «доброе утро, моя вселенная». Тёплые касания вдоль талии, мерные поглаживания… Её ладони чуть сжимают его плечи, а животом Ника придвигается ближе в молчаливом ответе, и от этого жеста по коже бегут мурашки. Поцелуй долгий, трепетный, почти ленивый. Они не отрываются друг от друга, продолжая целоваться, не спешно глотая воздух через нос, иногда слегка отрываясь друг от друга на жалкие миллисекунды. Санс держал её в своих руках крепко, надёжно, словно Николь могла упасть в любой момент, словно он ждал этого и готовился её страховать. А она в свою очередь сходила с ума от одного факта, что он так близко, что он такой спокойный, умиротворяющий и до безобразия её. — А что у нас сегодня по планам? — выдыхает девушка, едва они разрывают поцелуй. Её голос звучит тихо, почти мурлыкающе, а палец игриво скользит по футболке вдоль груди и прямо к ключицам. Санс сдерживается от того, чтобы прикусить губу и замычать от этого сладострастного жеста. Он понимал, что неделя — слишком ранний срок для того, чтобы перейти на новый этап. Они привыкают друг к другу, изучают с других сторон, присматриваются. Было бы очень неловко оказаться не готовым к чему-то более интимному в самом начале таких долгожданных отношений… Да и сам комик ещё не до конца верил в то, что Николь по итогу именно с ним. Каждое утро этой недели он, просыпаясь, первым делом шарил ладонью по кровати в поисках её. Когда находил, облегчено выдыхал и переворачивался на бок, чтобы сгрести девушку в свои объятия, ткнуться носом в волосы и снова уснуть. А если не находил… Мгновенно распахивал глаза и приподнимался, чтобы осмотреться. Успокаивался только когда видел или хотя бы слышал Нику. И такая реакция вполне оправдана долгим ожиданием. — Сегодня суббота, а значит, что я свободен на весь день, — довольный, словно кот, что объелся сметаны, Санс широко улыбается. — А завтра у меня назначено два собеседования. Одним словом: мука. — А ты уверен?.. — вдруг спрашивает Ника, приподнимая голову и заглядывая ему в глаза. — Ну конечно же уверен. Думаешь, я расписание не запомню? У меня вообще-то память отличная, малая. Ты меня недооцениваешь, — он усмехнулся, но девушка покачала головой. — Я не об этом. Уверен ли ты, что хочешь сейчас идти на полноценную работу? Вопрос был неожиданным. Санс даже опешил на пару секунд. Он уже успел всё продумать: им нужны деньги. Ника одна не потянет. У него, конечно, есть запасы, заначки и сбережения, но их тоже надолго не хватит. Также комик с серьезностью подошел к вопросу о жилье. Почему-то у Санса не было ни единого сомнения в том, что они с Николь останутся вместе и через год, и через два, и через десять, и даже через пятьдесят. Они настолько хорошо знали друг друга, причём заранее, ещё до того, как стали парой. Он давно решил, что Ника — та, кто нужна ему рядом, как любимый человек, как жена, как мать его детей. И, несмотря на всю внешнюю не серьезность Санса, он к подобным размышлениям подходил скурпулезно. Он знал, что им нужно своё жилище. И пару дней назад даже успел прощупать почву и задал Николь вопрос, как бы невзначай, мол, а как ты относишься к тихой жизни в каком-нибудь маленьком городке, где все друг друга знают, но зато живут с шикарными видами на местную флору и фауну. Девушка сначала отшутилась, что всегда мечтала побегать со стаей волков, но потом, заметив неловкие переминания Санса с ноги на ногу, поняла, что это он спросил серьезно. И ответила, что с ним считает подобный исход событий самым вероятным и самым правильным. И тогда комик понял, что с этого дня начнет откладывать на покупку дома в горах, в одном провинциальном городишке. Там тихо, красиво, безопасно и до одури хорошо. Решил, что будет ходить на собеседования в свободные от подработок дни, а потом уволится оттуда и пойдет работать нормально. Но сейчас Ника задаёт этот вопрос, и Санс безвозвратно теряется. — Что ты имеешь ввиду? — он склоняет голову на бок и улыбается этой своей привычной улыбкой. — Или ты просто заставляешь моё сердце биться в ритме «Ника-кая работа тебе не нужна»? — Я имею ввиду… — в этот раз девушка не реагирует даже на каламбур с собственным именем. Она вздыхает и вдруг выдаёт то, из-за чего у Санса земля выходит из-под ног в мгновение ока: — Может, подашься в университет? Начнешь учебу, после первой зимней сессии можно перевестись на заочное… Там меньше полугода — я работаю, есть накопления… Мы спокойно это выдержим. Потом устроишься на работу, учиться будешь очно-заочно — думаю, с работодателями можно найти общий язык, как и с деканами и… — но девушка не успевает договорить. Мир Санса, до этого лениво и уютно покачивавшийся в тёплых волнах утренней неги, наткнулся на риф. Резко. Без предупреждения. Корабль накренился, и всё, что было так привычно и правильно, с оглушительным грохотом полетело с полок. Его руки, до этого мягко и собственнически лежавшие на её талии, сжались. Инстинктивно. Он почувствовал, как она пискнула от неожиданности, но не смог ослабить хватку. Его пальцы дрожали. Мелко, почти незаметно, но он чувствовал этот тремор, как разряд тока, бегущий по нервам. «Что она сказала?.. — Эта мысль была не словом, а белой, слепящей вспышкой в его голове. — Университет…» Он смотрел на неё, но не видел. Её лицо расплылось, превратилось в размытое пятно. Вместо него он вдруг увидел другое. Коридор. Длинный, гулкий, пахнущий мелом и старой бумагой. Свет люминесцентных ламп, холодный и безжалостный. И себя. Себя, стоящего перед тяжёлой дубовой дверью с табличкой «Деканат». В руке — заявление. Сухие, казённые слова, выведенные его собственным, на удивление твёрдым почерком. Он помнил это ощущение. Ощущение, будто он собственноручно вырывает из своей груди что-то живое, тёплое, бьющееся, и аккуратно, чтобы никто не заметил, заворачивает в газету и выбрасывает в урну. Его мечта. Не просто увлечение. Его суть. То, чем он дышал. Мир формул, мир звёзд, мир, где хаос вселенной можно было описать изящным, безупречным языком математики. Он похоронил его в тот день. Без слёз. Без сожалений. С одной-единственной мыслью: «Это для Папса». А теперь Николь, эта маленькая, невозможная ведьма, стояла перед ним и, сама того не зная, протягивала ему на ладони ту самую, вырванную из груди, всё ещё живую, бьющуюся мечту. — Санс, эй… — её голос вырвал его из прошлого. — Ты меня слышишь? Я сделала тебе больно? Её ладони легли на его, пытаясь мягко разжать его пальцы, вцепившиеся в её талию. Он вздрогнул, возвращаясь в реальность. Ослабил хватку. — Нет, — его голос был хриплым, чужим. Он откашлялся. — Нет, малая, ты… Санс не мог договорить. Он просто смотрел на неё, на её обеспокоенное, родное лицо, и в его голове происходил коллапс волновой функции. Весь его мир, вся его система координат, выстроенная на жертвенности, на «я должен», на «так будет лучше для него», — всё это рушилось. Она не просто предлагала ему пойти учиться. Она говорила: «Живи для себя. Я позволю. Я буду рядом». — Санс, посмотри на меня, — Ника дотронулась пальцами до его щеки, заставляя его сфокусировать взгляд. — Я сказала что-то не то? — Ты сказала… — он усмехнулся, и усмешка получилась кривой, полной такой боли и такого облегчения, что у неё у самой защемило сердце. — Ты сказала всё правильно. Слишком. До одури правильно. Он опустил голову, утыкаясь лбом в её плечо. Его тело сотрясала крупная, беззвучная дрожь. Это был не плач. Это было землетрясение. Все его похороненные желания, все его «а что, если», все его тайные, ночные грёзы о другой жизни — всё это рвалось наружу. — Я не могу, Ника, — прошептал он ей в ключицу. — Я не… — Можешь, — так же тихо, но твёрдо, ответила она. Её руки легли ему на спину, обнимая, успокаивая. — Ты всё можешь, Санс. Ты самый умный, самый гениальный человек, которого я знаю. Ты заслуживаешь этого. Ты заслуживаешь жить своей мечтой, а не только мечтой Папайруса. Он поднял на неё свой ошеломлённый, растерянный взгляд. — Но… деньги. Дом. Нам же… — «Нам», — Ника улыбнулась, и эта улыбка была такой тёплой, такой уверенной, что, казалось, могла бы зажечь погасшие звёзды. — С «нами» мы разберёмся. Вместе. Я буду работать. Ты будешь учиться. А потом… Потом устроишься на работу, как только дела в университете выровняются. Мы оба можем перейти на обучение в формате «очно-заочно». Так можно будет уделять достаточно времени и учебе, и работе. Купим дом в каком-нибудь тихом месте… Ты же не зря меня об этом спрашивал на днях, верно? — и в её глазах снова мелькнули озорные искорки. «Она поняла, — с горькой усмешкой подумал Санс, чувствуя, как по телу пробегает очередная волна мурашек от облегчения и благодарности». «Да, я всё поняла… — мысленно отвечает девушка, глядя прямо ему в глаза, ласково и успокаивающе. Они и правда понимали друг друга без слов, могли договаривать предложения друг за другом или, казалось, даже читать мысли. И от этого на душе было так хорошо и легко, что даже некомфортно. С непривычки, конечно же». Санс смотрел на неё, и его мир, до этого державшийся на тонкой, дрожащей ниточке надежды, обрёл гравитацию. Он больше не падал. Он стоял на твёрдой, незыблемой почве, которую она только что создала для него из простых, будничных слов. «Я буду работать. Ты будешь учиться. Мы разберёмся». Эти слова были не просто планом. Это была клятва. Он медленно, почти с благоговением, опустил голову и снова прижался лбом к её плечу. Его тело всё ещё била мелкая дрожь, но это была уже не дрожь от шока. Это были афтершоки. Остаточные толчки от землетрясения, которое только что перекроило весь ландшафт его души. — Малая, ты… — его голос был глухим, сдавленным, он говорил ей в ткань её футболки, — ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказала? Она не ответила сразу. Её рука, до этого лежавшая у него на спине, медленно поднялась и легла ему на затылок, пальцы осторожно зарылись в его короткие, мягкие волосы. Она начала его гладить. Медленно, успокаивающе, как гладят напуганного ребёнка. — Да, — наконец прошептала она. — А ты? Он поднял голову. В его глазах стояли слёзы. Он не пытался их скрыть. Вся его броня из шуток и ленивой отстранённости рассыпалась в пыль, оставив его абсолютно, до ужаса, обнажённым перед ней. — Я… — он усмехнулся, и вместе с усмешкой по щеке скатилась одинокая, горячая слеза. Он торопливо смахнул её тыльной стороной ладони. — Я, кажется, только что нанял себе лучшего во вселенной личного менеджера по перезапуску жизней. Николь улыбнулась, и эта улыбка была такой тёплой, такой всепрощающей. Она подалась вперёд и мягко, почти невесомо, поцеловала солёный след на его щеке. — Ставка высокая, комик, — так же тихо ответила она. — Проценты будут заоблачными. — Я готов платить, — выдохнул он, снова притягивая её к себе, но на этот раз — не в отчаянном, а в благодарном, почти благоговейном объятии. — Всем, что у меня есть. Они стояли так, посреди залитой утренним солнцем кухни, ещё несколько бесконечно долгих, целительных минут. Мир за окном жил своей жизнью: проехала машина, где-то вдалеке залаяла собака, зашумел ветер в кроне старого клёна. Но для них существовала только эта тишина. Эта близость. Это хрупкое, новорождённое «мы». — Наш кофе остыл, — наконец пробормотал Санс, не разжимая объятий. — Я заварю новый, — тут же отозвалась она. — Нет, — он мягко отстранился, но не отпустил её руки, переплетая их пальцы. — Сегодня моя очередь. Он повёл её к столу, усадил на стул, а сам направился к кофеварке. Николь сидела и наблюдала за ним. За тем, как он двигается по её кухне — уже не как гость, а как… хозяин. Он знал, где лежит кофе, где стоят чашки, где сахар. Он двигался с той ленивой, домашней грацией, которая была присуща только ему. И вид его спины, широкой и надёжной, в её маленькой, залитой солнцем кухне, был таким правильным, таким естественным, что у неё снова защемило сердце. «Вот оно как, — с тихим, ошеломлённым восторгом подумала она. — Вот так, значит, выглядит спокойствие. Не нужно больше бороться. Не нужно ничего доказывать. Можно просто… сидеть. И смотреть, как твой мужчина готовит тебе кофе». Он принёс две дымящиеся кружки. Поставил одну перед ней, а сам сел напротив, подперев щёку рукой. — Итак, — начал он с видом заговорщика. — Раз уж мы распланировали нашу жизнь лет на десять вперёд, что будем делать сегодня? — Не знаю, — она пожала плечами, обхватывая горячую чашку ладонями. — Я как-то не думала дальше этого утра. — Отлично, — кивнул он. — Отсутствие плана — это лучший план. Значит, сегодня мы будем заниматься самым важным делом на свете. — Каким же? — Практиковать искусство ничегонеделания, — заявил он с видом гуру. — Это очень сложная дисциплина. Требует полной самоотдачи. Будем лежать на диване, смотреть дурацкие фильмы и спорить о том, является ли ананас в пицце преступлением против человечества. Она рассмеялась. — Является. — Вот видишь! — он театрально всплеснул руками. — У нас уже есть тема для первой научной дискуссии! Этот день обещает быть продуктивным. Он смотрел на неё, на её смех, на то, как солнце играет в её волосах, и чувствовал, как внутри него разливается тихое, тёплое, безграничное счастье. Она дала ему не просто надежду. Она дала ему разрешение. Разрешение быть не только опорой для других, но и просто… быть. Быть собой. Гением, дураком, шутником, влюблённым мужчиной. — Я тебя не подведу, Ника, — вдруг сказал Санс, и вся игривость ушла из его голоса, оставив только тихую, твёрдую уверенность. Николь перестала смеяться. Подняла на него свой ясный, тёплый взгляд. — Я знаю. И в этой простой фразе было столько веры, столько безоговорочного принятия, что он понял — он действительно не подведёт. Он не имел на это права. Он встал, обошёл стол и, наклонившись, снова поцеловал её. Мягко, без всякой спешки. Поцелуй со вкусом кофе, утреннего солнца и их общего, только что начавшегося, будущего.