—А давай проведём каждый день этого лета, как последний?

—А давай проведём каждый день этого лета, как последний? На кровать летит планшетка с закрепленными на ней двумя листами. На первом крупными оранжевыми буквами написано "правила игры в волейбол". На втором, прямо под правилами, уже красными буквами выведено "техника безопасности на спорт площадке". Это проекты по физкультуре. Общие. Им просто было лень весь год ходить на этот предмет. Что им там делать? Один подвержен огромной лени. Второй... Второй не ходит просто потому, что быстро устает, все же, наматывать эти круги довольно утомительно. —Давай. Сегодня был последний день их учебы. Они наконец свободны. Теперь они могут отдохнуть, целых три месяца не париться, куда им поступить. Каждый уже определился с профессией. А потом... Потом ещё два класса останется. Оба перейдут в одиннадцатый. Ровно за две недели до окончания учебы Укун вспоминает, что ему нужно заработать оценок. Главный ультиматум, поставленный ему для стремления хорошо учится, это Мак. Да, сам Мак. В случае, если Сунь не закончит год, как надо, то его родители ограничат его в общении с ним. Им ничего не стоит согласовать со строгими родителями Шестиухого, чтоб тот навсегда перестал с ним общаться. Укун, считай, зависим от него. Он привязался к нему ещё с шестого класса. И когда он провел с ним то лето, общаясь, смеясь, где-то отсиживаясь, он понял, что им с ним по пути. С седьмого класса он вдруг стал носить маску. Обычную черную маску, не метафорическую маску счастливого, а обычную, тряпичную. Кто-то там ему сказал, а может, он сам так подумал, что у него что-то не так с лицом. И теперь он появлялся в маске вплоть до девятого класса. Но если обычно Укун в присутствии других всегда натягивал маску на нос, то в компании с Маком он стягивал ее под нос. А когда ел при нем, особенно на улице, то даже приспускал маску ко рту, не открывая больше щек и подбородка. Но вот с другими, засунув что-нибудь в рот, тут же натягивал маску обратно. Но не с Маком. Шестиухий считал себя за это особенным. Если узнать Укуна поближе, то тот окажется очень даже интересной, но довольно трудной личностью. На первый взгляд Сунь тот ученик, который ничего не делает до самого последнего момента, а потом с горящей... Понятно чем, бегал по учителям, хватая проекты, задания, судорожно отвечая и доказывая какие-то геометрические фигуры. И все это сопровождалось стрессом. Только вот, пока не сблизишься с ним, ты ни за что не сможешь узнать, что Укун о чем-то переживает, что он что-то таит в себе, что у него есть какие-то переживания. Но он предпочтет их пережить сам с собой, нежели сказать кому-то об этом. Даже Маку он не сразу рассказал, о чем думает и чего опасается. —С чего начнем? — Мак садится на кровать Укуна. Он уже привык садится сюда, когда приходит к нему. — Девяносто шесть дней лета, что мы будем делать? —Все! — в нем сразу просыпается энтузиазм. Он обычно не такой активный, когда находится в школе, только Шестиухому он может открыться. Сунь подходит к своей тумбочке. Открывает один ящик и достает небольшую шкатулку. Она очень даже красивая, можно сказать, антиквариат, которым он особо не увлекается так-то. Поставив ее между собой и маком, он открывает эту шкатулку и из нее прям валяться купюры и деньги. Это их общие накопления за три года. Сюда складывались деньги с дней рождений, с международных праздников, просто встреч с щедрыми родственниками, которые совсем не против дать тебе лишнюю тысячу просто за то, что ты есть, такой "умный и красивый". Случайные деньги со сдачи, когда ходили в магазины. Найденные бесхозные купюры. Опять же найденные монетки по карманам своих зимних и осенних курток, штанов при стирке и так далее. Здесь, наверное, уже порядка более десяти тысяч, даже гораздо больше, они пока не считали. За три года и не такое можно накопить. Они потратят часть на летние хотелки. —Сначала мы накупим всяких химозных сладостей... — Укун выделяет несколько денег, откладывает в сторону. — Потом запьем их такой же химозной газировкой... А потом... —Заедим это нормальной едой? — Мак усмехается. —Да! — даже через маску видно, как тот улыбается. — На следующий день мы купим много чая и будем питаться только им весь последующий день... —Разных накупим? —Конечно! Черный, зелёный, каркаде, белый... —Давай дальше. —Потом мы купим много энергетиков... —Энергетиков? Ты же знаешь, что это вредно, Укун! — Мак тянет к нему свои руки. Тот послушно лезет ему в объятия, утыкается щекой в грудь. —Зна-аю... Но в третий день лета мы должны будем не спать всю ночь, нам нужна будет подпитка-а... Я куплю тебе самых твоих любимых. Шестиухий вздыхает. Ну как отказать этому лучику, который только с ним такой лучик? Который проявляет энтузиазм, активничает, перебирая в руках монетки. —Ладно, купим энергетиков. —Ура! —А что дальше будем делать? — он поглаживает его по слегка растрёпанным волосам. Они мягкие, пушистые, как облачко. На самом деле, Укун очень любит ласку, внимание, а так же тактильность, но не всегда может, так сказать, позволить это себе. —Ну-у... В четвертый день мы точно будем отсыпаться, поэтому... На пятый посмотрим что будем делать! —Хорошо, Укун. — Мак улыбается ему. — Только давай ты не будешь этим летом носить маску при мне. Я хочу видеть твое чудное личико. Укун смущается. Он медленно тянет руки к ушам и стягивает с них маску. Шестиухий давно не видел его лица. Он, кажется, уже отвык от вида, что у него нет чего-то темного на половине лица. И ему нравится Укун без маски больше, чем с ней. —Для тебя все что угодно, раз ты до сих пор дружишь со мной, — он искренне улыбается, выкидывает маску назад на кровать. Они не в отношениях, но так может показаться на первый взгляд. Они в очень хороших, близких дружеских отношениях. Они могут договаривать друг за другом предложения, могут подолгу обниматься, лёжа на кровати, и даже задремать вдвоем. Они ели вместе, ночевали, даже мыли друг другу головы в час ночи прям в раковине, стараясь не разбудить родителей Укуна. Они смеялись до слез, до боли в животах, грелись чаем в холодные зимние вечера и дождливые осенние дни. Они больше, чем друзья. Больше, чем лучшие друзья. Больше, чем самые-самые лучшие друзья и они все ещё больше, чем последующие усиления. Это дружба на века. Первый день лета. Они выкинули все тетради Укуну в гардеробную, прям на кучу картона, который он использовал на технологии в последней четверти. Учебники полетели туда же. Выкинули и старые листочки. Пока Мак отправил Укуна за всякими вкусностями, он любезно прибрался у него в комнате. Тут много раскиданных вещей, рисунков, лежащих вразнобой по всему столу. Наклейки лежали, даже ложки и вилки, много чашек, кружек. Вот вторая планшетка. Ее купили ему ещё в том же шестом классе, совсем забыв, что у него боязнь сцены. Тут же и изрисованые скетчбуки и альбомы Укуна, в которых можно увидеть всю эволюцию его собственного стиля самоучки. Мак любит прибираться у Укуна. Ему нравится раскладывать все по местам, потому что он за три года выучил что где лежит. Он знает, где должны лежать рисунки, знает, как должны быть рассортированы наклейки, и стоит ли оставлять ложку и вилку в стаканчике с ручками и карандашами. Он улыбается, когда слышит поворот ключа в двери. Он знает, что это Сунь, потому что его родители уехали в другой город на все три месяца, оставив его на попечение шестнадцатилетнего Мака. —Я купил все, что мы любим! И тебе много мармелада! — он шуршит пакетами, попутно снимая с ног черные кроссовки. Бежит в комнату и сует Маку в руки много пачек разного мармелада. Тут и червячки, и мишки, и мармеладки в виде бутылки колы, и полосочки. Все жутко красят язык, но зато они жутко вкусные. —Спасибо, Укун, — он улыбается ему. Видит, как он тут же поспешно снимает с лица маску, ведь пообещал, что при Шестиухом не будет ее носить. —Почему ты стесняешься своего лица? — он задает этот волнующий Мака вопрос, на протяжении всей дружбы с Укуном. —Я не знаю прям точную причину. Мне всегда казалось, что у меня слишком большие щеки, как у хомяка. Кто-то, вроде, давно мне сказал, мол, ты как будто распухший. Ну вот и понеслась... — он неловко усмехнулся. — Ну, знаешь, переходный возраст, все дела, тринадцатилетнему мне эти слова впечатались. Подростки иногда люди злые. —Ты прав... — он вздыхает. Пихает в рот мармелад и пока Укун отвлечен, сует и ему мармелад. Сунь тихо смеётся. А потом уже и сам проявляет инициативу и крадёт сладости из пачки, а после убегает. —Укун! — Мак засмеялся и побежал за ним, оставив мармелад. Первый день лета, в который они хотели объесться химозы прошел успешно. Поесть нормальной еды они так и не успели, слишком много всего у них было. Это было весело, ведь они ещё и снимали какие-то видео на свои телефоны, где снова смеются до слез, давятся во время смеха газировкой и всем таким. Настал третий день лета. Второй будет очень скучно описывать. Они отсыпались ещё с вечера второго, а потом оба, где-то часов в пять, побежали в магазинчик, где им, двум несовершеннолетним подросткам, продадут побольше энергетиков. Разноцветные банки, яркие буквы, ядреные вкусы. Стоит после такого поесть нормальной еды в кои-то веки, но они не думают о таком больше. Темнело летом обычно довольно поздно, поэтому, пока не наступила ночь, они смотрели какие-то комедийные ролики, а потом перешли к страшилкам. Ни один из них не боялся такого, но иногда Укун почти орал на всю комнату от чертовых скримеров, чуть не расплескав свой энергетик по кровати. —Ну все, все, он не съест тебя через экран... — Мак тихо смеется, прижимая к груди Укуна, второй рукой держа его банку. —Кто придумал эти скримеры?! — он смеется так, будто плачет. Звук прям похож на плач, такие периодические вздохи, даже истеричные всхлипы, от этого создается впечатление, будто он рыдает, а не смеется. —Все, я хочу... — Сунь задумывается, выуживая у Мака свою банку. —Чего именно? — Шестиухий поднял руку, не давая ему забрать принадлежащее ему по праву. —Чтоб ты мне банку отдал! — он смеется, приподнимаясь, тяня руки к напитку. —А что, если нет? — Мак издевательски улыбается. —Я откажусь смотреть с тобой пилу! —Откажешься смотреть со мной пилу?! —Откажусь смотреть с тобой пилу! —Какой ты вредный и противный персик! — Мак ставит его энергетик на пол рядом с кроватью, накидываясь на него. —А ты! Ты! — он не успевает договорить, потому что заливается смехом. Шестиухий стал его щекотать, и тот извивался в его руках, пытаясь выбраться, сбежать от этой участи. — Я понял, понял! Буду я все с тобой смотреть! —Вот так-то! — Мак победоносно улыбнулся, отдавая все же энергетик обратно. И до часу ночи они просидели за этими фильмами. Укун и так в этот день встал раньше, поэтому заснул где-то под конец фильма. Провалилась его идея не спать всю ночь. Мак же, когда услышал, как Сунь тихо посапывает, и понял, что тот уснул крепким сном, выключил фильм и уложил его, как надо. Он поглаживал его по голове, пока тот улыбался сквозь сон. Шестиухий делает это так нежно и аккуратно, чтоб не дай бог не разбудить его, не задеть волосы, прижатые к подушке. Он будто боится сломать его, поэтому делает все так аккуратно. Перебирает рыжие пряди волос, одну за другой. Он смотрит на часы. Пора бы и самому лечь спать, если что, то они наверстают упущенное в любой из девяносто трех дней лета. Или лучше сказать девяносто двух? Девятнадцатое число первого месяца. В этот день пошел дождь и они, спонтанно решившись, выбежали в одних футболках и шортах под льющуюся, как из ведра, воду. Проливной дождь не был обещан восемнадцатого, поэтому для них это стало второй наиболее запоминающейся вещью в июне. Они бегают по мокрому асфальту, забегают в парк рядом с домом Укуна, чувствуют, как мокрая высокая трава касается их полуоголенных лодыжек, как намокают их футболки и шорты, как они прилипают к их телам. Как намокают и их волосы, небрежно распластавшиеся на их счастливых лицах. —Не догонишь! — Сунь бежит по дорожке, на которой уже куча луж. —А с чего это не догоню? — Мак улыбается и, подпитанный интригой и азартом, преследует его. Бегут, бегут. Дорога очень скользкая. Одно неосторожное движение, и точно полетишь на землю. К сожалению, так и произошло. Шестиухий, почти догнав Укуна, схватил его за футболку. А Сунь, который думал, что Мак просто близко, прибавил скорости, и... Они оба полетели на дорогу кубарем, ойкая и ахая. Дорожка была еще и каменистой, так что тут не обошлось без ободранной кожи. Больше всего досталось именно Укуну, ибо Мак налетел прямо на него. —Ой... — когда они наконец остановились, больший страдалец даже засмеялся. Шестиухий смеется вместе с ним, по затем, когда поднимается сам, поднимает и Укуна. Тот держится за его шею, вытягиваясь. На них все еще льет дождь, они все еще мокрые. Вода стекает с их рук и ног, смешиваясь с кровью на разодранных коленках и локтях, а так же мелких ссадинах на ладонях, лодыжках. Тут сто процентов останутся и синяки. —Все, мне кажется, мы долго под дождем не протянем. Ты не мерзнешь? — Мак поддерживает его, обнимая за плечо. —Нет, не мерзну, все хорошо, — он улыбается, обнимая Мака одной рукой в ответ. Он и сам может спокойно идти, эти ранки совсем незначительные, но ему больше хочется, чтоб он позаботился немного о нем и побеспокоился. Это успокаивает и расслабляет. Они вернулись домой. Они будто только из душа вышли. Сразу идут в ванну, и раздеваясь там, промывают раны уже нормальной водой. —Прям боевые ранения, — Укун смеется, подпуская локоть под струю холодной воды, тихо шипит. —Мы проиграли бой дождю, но не проиграли войну. — Шестиухий отмывает с лица Укуна грязь. А Сунь лишь смеется. Искренне, и убрав локоть из-под воды, тоже промывает ссадины на Маке. После они повесили одежду на сушилки, оставаясь в одном нижнем белье. —А давай ляжем в ванну? —В каком смысле? —Ну, просто ляжем. Прям так и не набирая воды. Сегодня нам ее хватило... — Укун неловко усмехается, указывая на ванну. Она, к слову, всегда была довольно длинной, если постараться, то тут можно было уместить реально двух человек в длину, и трех человек, если они будут сидеть. —Какие же у тебя безумные идеи, Укун... — но Мак не противится, наоборот, он поддерживает эту идею. Как последний день же, а когда им еще удосужится полежать в пустой ванне? Он ложится, а за ним следом ложится и Укун, укладывая свою голову ему на грудь. —Удобно? — он смотрит из подлобья, обнимая его. Ему всегда казалось, что если он ляжет на кого-то, то точно задавит, раз ест много. Но, что иронично, он наоборот был очень даже строен, имел нормальный вес в соотношении с ростом. —Вполне. — Шестиухий улыбается, и прикрыв глаза, поглаживает его по голове. Странное чувство. Оно странное, но приятное. Со спины ты ощущаешь холодные бортики ванной, которые теперь еще мокрые от них самих, а спереди ты чувствуешь тепло родного тела. Да, оно уже родное. Руки, имеющие столь привычные движения, тоже родные. Хвост, который только сейчас решается обвить и хвост Укуна, тоже... А вот хвост совсем не родной. Вроде, принято считать, что хвосты обвивают в такие романтические, иного характера моменты, а не такие. Но Сунь что-то не особо хочет задумываться о значении сего жеста. Он просто закрывает глаза и расслабляется. Этот нестандартный способ высушится после дождя, который даже помогает. Они уснули прям в ванной, опираясь на эти жесткие белые стенки. А им как-то плевать где лежать. Этим летом надо попробовать все, в том числе и поспать в ванной. Укун бы, может, даже советовал другим так сделать, но его бы, возможно, посчитали бы странным. Двадцать второе число второго месяца. В этот день они просто спали. Да, просто весь жаркий день спали. В доме было душно, но они все равно забрались под одеяла и лежали так до самого вечера, когда духота стала отступать и сгустились сумерки. Пока что у них не было ничего особенного на уме, но... —Ма-а-а-ак... — Укун стоит у раскрытого окна в кухне, смотрит на детскую площадку, которая кажется совсем маленькой. —Что? — он возится у стола и подняв несколько ушек, слушает, что дальше скажет он. —А если мы сейчас возьмем чего-нибудь и пойдем на детскую площадку? — он игриво виляет хвостом. —Зачем на площадку? — он отрывается от нарезания фруктов и поднимает голову. —Ну... Там качели те. Которые круглые с сеткой. Туда ляжем и всю ночь будем болтать. —Укун, маленький ты энтузиаст... — он тихо смеется. —То, что я младше тебя на год, еще не значит, что я совсем маленький! — он, держась за подоконник, выгибается и смотрит на Мака сверху вниз. —Ладно, ладно. Большой, так лучше? — Шестиухий опять смеется. —Не смешно! —Ну все, я понял, понял. Что берём? —Чипсов, наверное. Там все равно в такое время никого нет, нам никто не помешает туда выйти. —Ты прав. Они взяли не только чипсы, что-то ещё. Они и правда вышли из дома. На часах уже за десять вечера, а они идут на площадку. Всего-то подростки, которые, как ни в чем не бывало, садятся на эти качели и оттолкнувшись, качаются на них. —Всегда мечтал ночью выйти из дома и идти туда, где днём неинтересно, — Укун улыбается, когда отталкивается от земли вновь. —А для меня что днём, что ночью, площадка место обычное, — Мак пожимает плечами и держась одной рукой за веревки, берет другой рукой взятую еду. Молчание. Только хруст чипсов. Им обоим нравится даже молчать, особенно сейчас. Этот хруст уже такой приевшийся, поэтому они и вовсе его не замечают, остаётся только тишина. —О чем ты хотел поговорить? —Пока не знаю, — Сунь смеётся. — Но потом придумаем о чем говорить. Могу сказать пока что одно, что это лето – уже незабываемо. Я думаю, когда мы вырастем, то нам будет что вспомнить. —Мы так и не сделали ни одного совместного фото, Укун. — намекает Мак, закидывая ногу на ногу. —Т-ц, точно! — он бьёт себя по лбу и лезет в карман за телефоном. — Вот знаешь, было бы лучше, если бы мы имели такой фотоаппарат, который сразу выдает бумажные фото... Тогда бы мы могли сделать целую стену из фотографий. И почему ты сказал, что ни одного совместного фото? Видео были, — он наводит камеру на них двоих и улыбается. Шестиухий улыбается в ответ. —Видео – это другое. А вот фото... Да, ты прав, было бы лучше, если бы у нас такой был. Это бы была память на все-все-все времена... — говорит он, откидываясь назад, когда несколько фоток были сделаны. —Соглашусь... — он выдыхает. И снова молчание. Такое... Обычное. Где-то стрекочут сверчки, почему-то до этого ни один из них их звуков совсем не слышал. —Сколько тут лежать будем? —Не знаю. Пока не надоест... — он взглянул на Мака. Так нежно улыбается, опять вздыхая. —Тебя что-то тревожит? — он вдруг тоже садится, откладывая пачку чипсов в сторону. —Да нет... —Я слишком хорошо тебя знаю. Ну? Что такое? — он приобнял его за плечо. —Я просто задумался, а что если наши пути когда-нибудь разойдутся и потом мы изменимся настолько, что ни за что не узнаем друг друга и будем знакомиться заново, как чужие люди... — Сунь прижимается к Маку больше. Вид теперь у него менее улыбчивый. —Ну что ты... Мы ведь каждый день делаем таким, чтоб потом мы как раз ни за что не забыли друг о друге. Как минимум, у нас останется образ друг друга. Правильно? —Правильно... Шестиухий на секунду отвлекается и потянувшись за пачкой, берет оттуда пару чипсин и после крутит ими около рта Укуна. —Ешь, не грусти. Я не позволю, чтоб мы когда-нибудь забыли об этом. —Ты лучший, — он наконец улыбается вновь, поедая чипсы из рук Мака. Тридцатое число третьего месяца. В этот день они решили заботится друг о друге, как о ребенке или младшем брате. Вообще, они начали так ещё двадцать девятого, в этот день Укун заботился о Маке. Он поспал с ним столько, сколько он хотел. Когда они проснулись, он его и одевал, и кормил, то бишь, приготовил еду и наблюдал, как тот ест, прям само воплощение заботы. Затем он смотрел все, что Мак только пожелал, то что он хотел. Вечером расчесывал его волосы после ванны, перебирал мокрые пряди. Слушал его плейлист, не свой. Они оба меломаны, они частенько подпевали почти всем песням из обоих плейлистов. —Ну что, завтра я о тебе забочусь? — Мак улыбается, когда чувствует, как нежно Укун трогает его за ушками. —Похоже, да. Тебе не обязательно, если ты сам не хочешь, — он усмехается, проводя по кончикам ушек снова и снова. —Еще как обязательно, и я ещё как хочу! Ты весь день такой хороший со мной... —А в остальном я плохой? — он тихо смеется. —Иногда врединой бываешь, — Мак хитро улыбается. —Эй! — Сунь закатывает глаза, теребя его за щеки. — И ничего я не вредный. —Вре-е-едный, очень вре-едный, — он смеётся, давая себя на растерзание ему. —А ты тогда... — Укун ищет какое-нибудь похожее слово, но так и не находит. —Сдаешься? —Сдаюсь. —Вот так-то! — он улыбается, откидываясь назад, на кровать, на подушки. Укун ложится рядом. Он все равно никогда бы не оскорбил Мака, ни за глаза, ни напрямую, ни за что, даже под угрозой собственной жизни. Этот день прошел больно незаметно. Возможно, оттого, что близится начало нового учебного года. Укун старается не думать, что скоро снова их настигнет учеба, еще более сложная. Будет близится "финал". Они засыпают. Сунь в раздумьях, а Мак в переживаниях. Отчего-то у него весь день плохие предчувствия были. Он проговаривал сам себе, что все в порядке, вот, Укун позаботился о нем, как следует. Но все равно как-то... Боязно. Утро тридцатого числа и правда наступает. Не пошло дождя, не было грозы, не начался град. С погодой все было хорошо. Не слишком жарко, чтоб прям задыхаться, но и совсем не холодно. С температурой тоже все в порядке. В холодильнике нормальная еда. Никакой испортившейся, никаких гниющий продуктов. Все так, как должно быть. В шкафчиках все ещё полно сладкого и не только. С едой все окей. В ванной есть вода. Холодная, горячая. Бортики ванной все такие же белые. Окна во всех комнатах такие же чистые, прозрачные. Кровать все такая же незаправленная. С обстановкой в доме тоже все в норме. Что же не так? Маку, по идеи, нужно заботится о своем друге, а он тут выискивает какие-то изъяны вокруг. Вернувшись с "небес" на землю, он понимает, что Укун он поднять – поднял, а разбудить – не разбудил. Он так и сидит, зевая, с его плеч свисает футболка. —Извини, — он подходит к нему и натягивает футболку обратно. Потрепав по волосам, он наконец разбудил его. —Что, уже тридцатое?.. — голос звучит как-то безнадежно. —Да, уже тридцатое... Ну ничего, у нас ещё один день впереди. —А что мы завтра будем делать? —Когда проснёмся, тогда и подумаем. Хоть совместим в этот день все самое запоминающееся за это лето. —Как скажешь, — он улыбается и тянет руки к Маку, напрашиваясь на объятия. Тот не противится, обнимает его, и Укун валит их обоих на кровать. —То есть, вставать ты не собираешься? —Нет, и тебе не позволю! Будем весь день лежать в кровати и ты будешь меня обнимать. В этом заключается твоя сегодняшняя забота! —Какой ты требовательный... — Шестиухий тихо смеётся, не отпуская Укуна. —Очень. Надо же мне как-то компенсировать вчерашнее. —Ну да... Они так и сделали. Как-то дни стали ощущаться по-другому. Как близился конец лета, так дни становились все более и более однотипными. Они не жаловались, это не была та самая "бытовуха", которую так боятся молодые парочки. Но они-то не парочка, пусть и молодые. Их не пугает обыденность, они и так эту обыденность проживали все учебные года ещё со средней школы. Они привыкли, что дни могут становится словно серее, даже когда на улице солнце и все цветет и пахнет. Поэтому их не смущало это. Они не жаловались, мол, вот, стало только хуже, неужто ли мы так друг другу надоели, что дни стали такими? Нет. Каждый был вполне доволен этим. Вечером этого же дня Маку вдруг позвонили родители. Именно позвонили, не написали, как обычно. Сказали, что это важно и срочно, и что ему лучше в скором времени оказаться дома хотя бы на пять минут. Как-то больно спокойно они говорили с ним, обычно они были строже с ним. Значит, это что-то реально срочное и важное, прям настолько, что даже они стали мягче. —Я тогда пойду? Я потом вернусь к тебе, думаю, где-нибудь вечером, хорошо? — Мак собирает небольшую сумку, одевается. Рядом сидит Укун, виляя хвостом. —Даже не спрашивай, раз такое дело, то можешь даже завтра прийти, если так надо будет сделать. Просто напиши мне, если что, — он улыбается ему. —Спасибо, я напишу. Значит, скоро увидимся. Я пошел, — он обнял его напоследок и вышел из дома Укуна. Тот закрыл за ним дверь. Прошел час, два, три. Мака все нет и нет. Может, с ним что-то случилось? Не хотелось думать о таком. Укун пишет ему опять. Он не любит спамить кому-то сообщениями, особенно Маку, ибо вдруг он занят настолько важным делом, что не может оторваться. А потом... И ему звонят. На экране написано "МАККК!!!!" —Алло? — он с недоумением спрашивает, поднося телефон к уху. —Привет, Укун. — голос у него звучит обеспокоенно. — Нам надо будет с тобой поговорить. Завтра, где-нибудь с утра пораньше. Встретимся в парке, там, где дальше всего, помнишь? Извини, я не могу написать тебе об этом, это слишком серьезно. И прости, что сейчас без объяснений. —Ты меня пугаешь... — Укун смотрит в потолок. Обречённо. Уже что-то себе придумал. — С тобой все хорошо? —Со мной? Да, конечно, я в порядке, в полном, — он даже тихо усмехается. Сунь, даже не имея несколько ушей, слышит, что смешок был выдавлен. Он был неискренним, наигранным. Будто он не хотел, чтоб Укун знал, что он чувствует сейчас на самом деле. —Во сколько тогда мы встретимся? —Семь. Семь утра. Нет, нет... Восемь... — он быстро передумывает. —Восемь... Хорошо, я приду. Точно в порядке? — он спрашивает ещё раз, для верности. —Да, в порядке. Спокойной ночи, Укун, я жду тебя завтра. —Спокойной ночи, — и после двух секундного молчания, Мак заканчивает звонок. Теперь Укун вряд ли уснет. Он приходит на место назначения задолго до восьми утра. Ну, если полчаса, это все же задолго, то будем так и считать. Сунь беспокоится, сидя под деревом. Там, в один из дней, они устроили пикник, самый долгий в из жизни. —Привет, Укун. Долго ждёшь? — слышится вдруг знакомый голос. Мак выглядывает из за дерева ровно в восемь. —Привет! — он до жути рад его видеть. Он тянет к нему руки и тут же заключает в крепкие объятия. Шестиухий еле-как улыбается. Он тоже обнимает его, но потом, когда отстранился, садится рядом и улыбка пропадает с его лица. —Так о чем я хотел с тобой поговорить... — он выдыхает. —Я внимательно слушаю. Укун даёт собраться Маку с силами. Видно, что он уже давно пытается собраться, но никак не получается и приходится делать это заново из раза в раз. —Ты только не говори ничего раньше времени, ладно? И не расстраивайся. В общем... Мне нужно уехать. Уехать надолго, возможно, даже навсегда. Я не могу сказать куда, я не могу сказать по какой причине. И прежде чем ты спросишь, а можем ли мы переписываться, я отвечу. Нет. Мне придется сменить номер. И более того... Тебе придется забыть меня. Полностью. Забудь мое имя, мой внешний вид, характер, манеру речи. Но ты можешь не забывать, что проводил лето так. Имею ввиду... У тебя может остаться образ. Был человек, с которым ты ел что-то вредное, бегал под дождем, спал полдня, а потом выходил на детские площадки и там качался. Но с кем именно ты проводил лето... Ты не должен помнить. Прости. Мне стыдно, что мне приходится говорить это тебе. Но так надо. Я знаю, что тебе будет трудно меня забыть и отпустить... Но так будет только лучше. Обещаю, я не забуду тебя. Повисла тишина. У Укуна наворачиваются слезы. Он не может поверить в то, что это происходит на самом деле. Что это все – наяву. Это нельзя назвать шуткой. Даже очень плохой шуткой. Все серьезно. До ужаса серьезно. —Как... Забыть тебя?.. — голос дрогнул. —Тише-тише-тише, ты только не плачь! — Мак срывается с места и приближается к Укуну, беря его щеки. Он уже чувствует, как он дрожит. —Ты говорил... —Я говорил. Но мне пришлось... Сунь не верит в происходящее. Отказывается верить. Все, что было. Все девяносто пять дней. Все это время, вся эта дружба была потрачена в пустую? Как это – забыть? Сколько на это уйдет времени? Уйма. —Я не хочу забывать тебя... — он нервно сглатывает. Слезы все равно потекли из глаз. —Я не хотел тебе это все говорить... Но так надо. Понимаешь? —Понимаю... — он всхлипывает. Мак вытирает его слезы руками. И сколько бы он так не делал, все равно появляется новая слеза. Опять и опять. —Что я могу сделать для тебя, чтоб ты не плакал, Укун? —Я... Я не знаю... — он кидается ему в объятия. Дрожит и плачет, плачет и всхлипывает, всхлипывает и дрожит. И так по кругу. Шестиухий гладит его по спине, обнимая. Он сам сейчас заплачет. Прямо сейчас, у его ушей, плачет самый дорогой ему человек. Прямо сейчас ему приходится справляться с этим. Прямо сейчас он должен успокоить и осчастливить самого дорогого ему человека. Прямо сейчас он должен будет отпустить. Нет, не прямо сейчас. —Проведи со мной ещё один день, пожалуйста... Ещё один... —Все, что угодно. И они проводят день вместе. Они не скрывают своих эмоций. В этот раз они провели его в объятиях. В крепких, в очень крепких. Каждый иногда плакал вновь. Они бы не хотели потом, в конце дня, отлипать друг от друга, выбираться из теплых, нет, даже очень жарких объятий. Они обнимаются, как в последний раз. В прочем, это и был последний раз, видимо... Укун пытался успокоить себя мыслью, что он просто уедет на два года, пока они будут учиться. Он же сказал, что уедет на неопределенное время? Ну вот... Но чем больше он думал, чем больше вспоминал вторую фразу "возможно, даже навсегда", тем больше он вгонял себя в тоску. Тем больше он содрогался. Тем больше он плакал. —Прости, Укун. Я не хотел делать тебе больно этим. —Тебе незачем извинятся. Ты не виноват... —Разве я не виноват в том, что ты сейчас плачешь из-за меня? —Это просто слезы, ничего такого, просто эмоции... Просто это показатель, как ты дорог мне. —Ты не будешь убиваться по мне? —Я постараюсь этого не делать. Ты сам... Как тебя осчастливить? —Меня? Я не знаю, правда. Меня тут незачем счастливить. Тебе скорее нужна поддержка и все остальное. —Я могу дать обещание, любое, которое ты скажешь. —Пообещай мне никогда больше не надевать ту маску и не скрывать своего лица. —Обещаю. А потом он ушел.