—А давай проведём каждый день этого лета, как последний?

—Опять смена персонала? Ой, опять распределение... Я не хочу со своим классом как-то расставаться. —Я тоже. Они идут по коридору на пед. совет. Они оба не любят эту вещь. Только недавно к ним сюда в институт пришел новый лектор, а теперь уже и директор, который, похоже, будет кого-то исключать. Страшно – жуть. —Слушай, может, после этого зайдём куда-нибудь? —Куда? —Не знаю. Я заметил, что ты любишь есть. —О-о, это моя страсть. Но тебе не обязательно утруждать себя. —Почему? —Меня прокормить не сможешь. —А что это не смогу? Вызов мне бросаешь? —Ха, может, и вызов. Если сможешь меня накормить, то желание твое выполню. —Ты как ребенок. —Может быть и как ребенок. —Так что ты обычно любишь есть? —Персики и лапшу. —Лапшу с персиками? —Странное сочетание. Я пробовал. Мне не понравилось. —А, может, персиковый соус с лапшой? —Хм... Звучит уже лучше. —Я могу сам приготовить это. —Сам? А я не отправлюсь? —Сомневаешься в моих навыках готовить? —Ну, не то что бы... —Скоро сомневаться перестанешь. Пойдем. —Пойдем. У него дома уютно. Здесь все в сдержанных тонах, светло-серых, темно-серых. Все везде идеально заправлено, постелены пледы на диванах. В общем, тут очень и очень правильно. Не то что у него: беспорядок и раскиданные вещи, ему просто лень прибираться сразу. —У тебя тут так чисто... — он оглядывается вокруг. —А у тебя беспорядок? —Откуда ты знаешь? —А я слышу твои мысли. —Слышишь? Ну слышь, слышь... Тебе не понравится. — он ехидно улыбается, оставляя сумку в коридоре. —Да почему же... Мне нравится. Можешь в гостиную пока пойти. Там, вперёд по коридору. Он кивает ему и идёт вперёд по коридору, как и было сказано. Тут тоже чистенько. Он садится на диван и вновь оглядывается. —Знаешь, ты второй человек за всю мою жизнь, с которым я могу так спокойно говорить. —Кто первый? —Я не знаю где он. Это было давно. —Насколько? —Да уже не помню... Лет десять назад это уже было. — он встаёт с дивана и идёт на кухню, обратно к нему. —Расскажешь, если не сложно? — он оборачивается с миской в руках. В миске нечто персикового цвета. —Ну, в общем... Мы были прям такими друзьями, что и в огонь, и в воду. Мы провели тако-о-ое лето... А потом он ушел. —Куда? Такое ощущение, что ты говоришь как-то расплывчато. —Конечно расплывчато. Он сказал, что мне надо забыть его и никогда-никогда не вспоминать. Забыть его имя, внешность, характер, манеру речи. Особенные черты... Может, у него была какая-нибудь родинка на щеке. Или у него был запоминающийся шрам на лице. Или у него была интересная прическа или типа того. Я ничего не помню. Вообще ничего. Но запомнил каждый день с ним. То есть, есть событие, есть я, и есть он, а кто он – я не знаю, не помню. Понимаешь? —Понимаю. Повисает тишина. Она нехарактерна для них. Один из них помнит все. Другой не помнит ничего. —Тебе тяжела эта тема? —Да вроде нет. Я давно отпустил его, раз не помню ничего о нем, как и просил. А ещё помню обещание, которое я ему дал. Никогда не носить маску. Ну, знаешь, обычную такую, черную. Я раньше почему-то так стеснялся своих щек, кто-то мне, вроде, сказал, что они у меня больно большие, вот я и напридумывал себе что-то. А он заверил меня, что с моим лицом все в порядке. Я ему верил. —Он прав. Он ставит перед ним тарелку лапши, политой этим соусом. Сладким. А лапша, по сути, соленая. Он не любитель странных сочетаний, но то, что приготовил он точно попробует. —Это вкусно, кстати! —А ты говорил, что я плохой повар. —Ой, да ла-адно тебе, не бери близко к сердцу, — он тихо смеётся, отмахиваясь. —Кстати, может, ты останешься у меня? Он с удивлением поднимает голову. Рот занят лапшой, а руки палочками. —Имею ввиду... Просто остаться. Я потом могу проводить тебя до дома. —М-м! — он кивает головой. Проглотив порцию еды, он теперь уже отвечает ему словами. — Я могу. И не беспокойся, я могу и сам потом дойти. —Хорошо. И опять тишина. Он наслаждается едой. А почему все "он" да "он"? Один до сих пор не назвал другого по имени. И другой тоже. —Укун. —М? — он опять поднимает голову. Взгляд у него, прям как у любопытного котенка. Он виляет хвостом, продолжая есть. —Ничего. Имя твое мне просто нравится. —Да ладно тебе, Мак, обычное имя. Назвал. Назвал по имени. Назвал Мака по имени. Это что-то значит? Навряд ли. Он же ничего не помнит, что ещё ожидалось? —Спасибо. Ну, ты выполнил свое обещание, и я выполню свое. Что ты хочешь? —Я пока подумаю. Оставлю это желание на всякий случай. — Мак улыбается. —Какой ты продуманный... Ну хорошо, хорошо, оставь. Только что-нибудь в рамках приличного, ладно? — Укун относит тарелку к раковине, ставит туда. Пару секунд стоит, может, его заставят мыть посуду за собой. Но нет, не заставят. И хорошо. — Чем займёмся? —Посмотрим, может, что-нибудь. Если не будешь возражать. —Что, к примеру? —Как к хоррорам относишься? —Да нормально. Оно? —Пила. —Оно! —Пила! —Оно! —Пила! —Ну что ты, мы же взрослые люди, а в итоге как кошка с собакой! — он смеётся, дёргая хвостом туда-сюда. Он не закрывает рот рукой. —А в душе все равно моложе на десять лет. —И то верно. Они заходят в гостиную, включают какой-то совершенно не тот фильм. То какие-то болезни, какая-то преследующая главных героев, фигура, от которой и не пугаешься особо. Но они не смотрят в экран. Они смотрят друг на друга, говорят. —Знаешь, мой друг тот тоже со мной спорил, а что мы будем смотреть. Было весело. И тоже Пилу и Оно ставили выбор. —А в итоге мы выбрали... Как там его... —Синдром. —Да, Синдром. Как тебе, кстати? —Ой, да не знаю... Вот девушку жалко, брат у нее красивый... А главный герой какой-то смазанный. —Не знаю, мне больше его отец загадочным кажется. —Кста-ати! — Сунь щелкает пальцами, подпрыгивая на месте, довольно виляя хвостом. — Папаша, конечно, тот ещё... —Вот что он его не позвал... Начал, блин, расследовать тут... —Угомонись, дурень! Они ругаются на персонажа по ту сторону экрана и смеются. Оба посмотрели-то только начало, а потом отвлеклись. Но суть они уловили. —Знаешь, я жалею, что тогда я, будучи ещё таким маленьким энтузиастом пятнадцатилетним, не придумал никаких отличительных "кодов", чтоб потом найти своего друга. Ну, знаешь, что-то типа первых цифр наших дат рождения, или строчка из песни, которую мы бы пели вместе... Какую-нибудь менее грустную фразу, не "We will meet again". А то это навевает тоску. —Ну да... Может, какая-нибудь фраза, с которой пришла идея провести то лето? "Давай проведём каждый день..." —"Этого лета, как последний!" Укун резко замолк. Он ни разу не говорил при Маке эту фразу. Он нигде не мог ее слышать. Никогда и нигде. Мак застывает. Он понимает, что слишком рано. Слишком рано он сознался, открылся. —Прости, Укун. Мне стыдно. Голос звучит где-то далеко, будто они не сидят в нескольких сантиметрах на диване, а на нескольких метрах, а то, может, и километров. Голос отдается каким-то эхом. —Стыдно? Его интонацию нельзя описать. Он не злится, он не удивляется, он не наезжает. Это просто слово, после которого поставлен мнимый знак вопроса. —Стыдно. Я боялся. —Боялся чего? Лицо Укуна исчезает, все покрывается тенью, он отдаляется снова. Будто не играет никакого фильма, будто от экрана не исходит никакого света. —Боялся, что обознался. Он не врёт. Он правда боялся, что это – уже не тот Укун, который был. —Разве есть кто-то ещё, с кем можно спутать меня? —Я сомневаюсь в этом. —Так в чем же дело? Почему ты не сказал мне сразу, как мы встретились? Прошло уже так много времени, ты мог сказать, что ты – это ты, что ты вновь нашелся, что с тобой все в порядке! Мак на секунду улавливает звук, как Укун ставит фильм на паузу. А может, это он просто закончился? Он не видит. —Я... Я не знаю. Прости, Укун. Слышится вздох. Такой разочарованный будто. —А я боялся не найти тебя и потерять навсегда. Ты бы мог осчастливить меня с первого взгляда на меня. Почему ты не сделал этого? —Может, я боялся, что ты отвергнешь меня... Что я сломал тебя тогда больше, чем ты озвучил и показал. —Больше, чем я озвучил и показал? —Да. —Мак... —Укун... —Ты рад меня видеть? —Конечно рад, что за вопросы? —Хорошо. Голос прозвучал гораздо ближе. Темная пелена рассеивается и у самой щеки Шестиухого, сидит приближенный к нему, Укун. —Мы можем возобновить нашу дружбу? —Можем. Это даже нужно сделать. —Но с одним условием. —С каким? —Это будет не просто дружба. Это будут отношения. И после этих слов Сунь хватает Мака за щеки и целует в губы, неумело, но все равно страстно. Все равно это было просто прелестно, невыносимо прекрасно. Шестиухий перенимает инициативу. Он берет его за талию, обвивая своими руками. Сцепив свои хвосты воедино, они целуются вновь. Наконец им больше не нужно думать, а что же на самом деле значит это действие в народе. Они целуются так довольно долго. Поначалу поцелуи были смазанные, но потом, приловчившись, целовались ещё лучше, чем до этого. Укун не помнит, в какую именно секунду он оказался на коленях у Мака. Тот же, видимо, совсем-совсем не был против этого, наоборот: он поглаживает его талию. —Я согласен. — Шестиухий улыбается, когда они, наконец настытившись друг другом на первые пару минут, отстраняются. —Чудесно. — Сунь тоже улыбается. На этот раз – ехидно и хитро. Он явно что-то затевает. —Я чувствую, к чему все идёт... —У тебя есть какие-то возражения? —Нет. Просто у меня есть вопрос. Кто сверху? Укун задумыватся. Он выглядит так красиво, восседая на его коленях, с протянутыми руками к чужой рубашке. —Ты. —Как скажешь. И они продолжают. Укун раздевает Мака, Мак раздевает Укуна. Они делают это быстро, ловко, гораздо быстрее и ловчее, чем целовались. Вспомнив об этом почти одновременно, они снова тянутся за поцелуями. Они будто одинаковы: оба начинают синхронно пожирать друг друга языками и губами, проникая все глубже, давая каждому хозяйничать друг у друга во рту. Каждый ну просто сходит с ума от того, как приятно. Хвосты сжимаются, слегка трясутся. Опять оторвались. Принимаются за брюки, так как рубашки уже полетели в стороны вслед за галстуками. Шестиухий вдруг скидывает Укуна с колен, прям на диван, на мягкие подушки, нависает сверху. Тот, что снизу, возражать не стал, только принялся снимать с себя брюки и все, что под ними. Они опять не отсекли момент, когда оказались абсолютно голыми. Сунь не помнит, как пальцы Мака, смазанные ароматной персиковой, какое совпадение, смазкой, оказались внутри него. Он раздвигал пальцы и проникал ими внутрь, выбивая из Укуна сладкие, но пока ещё сдержанные стоны. Он закрывает рот руками, слегка выгибаясь. Вытаскивая пальцы и повозившись со смазкой буквально несколько секунд, он снова приблизился к Укуну до невозможности близко. Он стал медленно входить в него, уже не пальцами. Сунь в один момент чуть не задохнулся. Он раскрыл глаза, даже руки, которые закрывали рот, не смогли заглушить протяжного стона. Он явно был громче, чем все остальные. Мало ли, кого эти стоны могут разбудить, надо быть максимально потише. Шестиухий нежно держит Укуна за бедра. Он делает совсем не резкие движения, заботится о его состоянии, о том, чтоб не услышать в стонах болезненного вскрика. Немного опустившись, он целует его в губы. Сунь сцепляет свои руки у него на шее, ведь рот уже занят, закрыт. Он стонет в поцелуй, когда Мак продолжает в него входить. Все так же медленно, но уверенно. Спустя несколько секунд таких поцелуев, ему все же удается войти полностью. Укун – девственник до сих пор, поэтому он кончает сразу, как Шестиухий вошёл до основания. Но его это совсем не волнует, ну, какая разница, все равно это может повториться ещё, ещё, и ещё раз. Поэтому Мак начинает двигаться, лишь постепенно набирая темп. И то, тот был вообще не быстрым, не резким, скорее размеренным, будто в такт какой-то песне. Тихие, приглушённые стоны срываются с их уст, почти одновременно. Наконец Мак находит в себе силы быть чуточку погрубее, и прибавляет темпа. Сунь больше не может сдерживаться, опять стонет, пытается ухватиться руками за что-то, кроме шеи и плеч Мака, чтоб не растерзать его тело ногтями. Темп становится быстрым. Очень быстрым. Похоже, Шестиухий терпел так много времени. Раньше это было им не постижимо: они были слишком маленькие, чтоб задумываться о половых актах. А теперь... Теперь им ничего не мешает. Он вдруг находит ту самую заветную точку, после попадания в которую, Укун кончает второй раз тут же. Мак не останавливается, он до сих пор держался и только после, наверное, десятка бешеных толчков, кончает внутрь следом. Выходя из Укуна, он целует его вновь. Они удовлетворены, они счастливы, что снова вместе, достигли такой близости, и больше никогда друг от друга никуда не уйдут. Happy end!