touch me

— Пак Сонхун, остановись, — Шепчет парень, в попытке перевести дыхание. Он сдавленно стонет, когда Пак его словно не слышит, будто в трансе припадает к тонкой шее, осыпает ее нежными поцелуями, короткими, но такими жаркими, что колени дрожат и перед глазами звезды летают, — Прекрати, мне уже надо идти… Все это звучит так неправдоподобно, его тело полностью противоречит его словам. Ведь он только сильнее цепляется пальцами за широкие плечи, покрытые мягкой хлопковой рубашкой, царапает. — Ну так иди, — огрызается Сонхун, подняв темный взгляд. Они смотрят друг другу в глаза где-то минуту, пока Хисын не становится инициатором продолжения. Их губы резко сталкиваются в жарком поцелуе. Тела подаются обжигающим прикосновениям, они отчаянно потираются, хватаются за руки, исследуя рты друг друга. Стоять между стеллажей в самом углу библиотеки было лучшей и худшей идеей одновременно. Сюда хоть никто и не ходит — это всего лишь отдел с запылившимися автобиографиями, которые никто не читает. Но вероятность, что какой-то старик решит посетить его, примерно десять процентов из ста и это слегка напрягает. Или вдруг господин Чон спохватится, что его лучшего (и, к слову, единственного…) работника нет на месте. В середине лета всегда так жарко, но удушающая пыль, что слетает с книг только сильнее душит бедных парней. Ли судорожно хватается за маленькие пуговицы на рубашке Пака, пальцы путаются безумно, а тот в свою очередь расправляется с крепким кожаным ремнем. И зачем он носит его, если его так сложно расстегнуть. Может быть, чтобы какие-то художники с улицы не лазили в его штаны? Что ж, с этим он уже в пролете. — Что ты делаешь? — Выдыхает Хисын в чужие губы, оглаживая широкими ладонями бока. Кровь бьет по ушам, а сердце так и норовит выскочить из груди, лишь бы быть ближе к юноше, что уже ближе некуда. Хотя сердце, все нутро кричит о том, что он нуждается в большем. Хоть он и не скажет об этом вслух. Пак все еще отчаянно пытается справиться с пряжкой ремня, но руки его совсем не слушаются. Он утыкается носом в оголенную ямочку между шеей и плечом, стыдливо прячет лицо, предательски краснея и опускает руку на чужое бедро, с силой сжав. Хисын лишь нагло усмехается на это и решает наконец помочь, расправляется с пряжкой и сам облегченно вздыхает. Не очень приятно, когда у тебя, например, полностью стоит и на него ужасно больно давит грубая ткань брюк. Просто он не рассчитывал на такой исход событий, ладно? Хисын не думал, что после времени детского посещения он вдруг столкнется с Паком в детском отделе. Они немного поспорят и вообще, Сонхун совсем не приходил слушать то, с какой нежной и теплой интонацией Ли читает детям «Красную шапочку» и Пак совсем не мечтает, чтобы он почитал ему так же. Ведь художник совсем безграмотный, читать сам не умеет. Просит иногда Хисына читать ему и вовсе не из-за бархатного голоса, от которого в груди тепло и сердце бьется быстрее, словно заведенный заново механизм, а просто ему правда интересны все философские высказывания какого-то там Имануила Канта или Ницше. Сонхун вообще думал, что он Нцише, но упустим этот момент. Хисын игнорирует то, что Сонхуну в принципе незачем приходить в библиотеку, если он не собирается не умеет читать. И его сердце совершенно не замирает, когда Ли видит растрепанные волосы и выглядывающие из под хлопковой рубашки бледные ключицы. Ругается, говорит уходить, но Пак не слушает. И остается. Хисын очень непротив. — А-ах! Ли затыкает рот рукой, когда чужая ладонь опускается на пах, а горячие губы ласкают не менее разгоряченную смуглую кожу, оставляют влажные следы. В голове библиотекаря нет ничего, кроме головокружения похотливых мыслей, особенно когда сухая ладонь забирается под резинку нижнего белья. Он кусает костяшки, отворачивает голову, но Пак ловко ловит старшего за подбородок и вновь мокро целует, пока ласкает, так бессовестно, гладит, водит рукой то быстро, то медленно. А Хисын мокрый, до безумия и даже масло использовать не надо. Хисын красивый, и Пак никак не может это отрицать, хоть и говорит ему какой он дурацкий и вообще странный, с его глупыми красивыми глазами, как у олененка и, проклятье, такими манящими губами. Особенно, когда лучи заходящего солнца золотом окрашивают смуглое, покрытое испариной лицо через небольшую щелку между стеллажами. Кто бы мог подумать, что его блокнот заполнен огромным количеством набросков с изображением старшего, а предложение Сонхуна побыть натурщиком для картины все еще не озвучено. Может быть, однажды? — Прикоснись ко мне, — Сонхун шепчет на ухо, обжигая влажным дыханием. Голос художника низкий, слегка хриплый от возбуждения и напряжения, которое он испытывает. Ли колеблется пару мгновений, после развязывает веревочку на штанах Пака и медленно оглаживает эрекцию через белье. Он медлит, дразнит, должно быть, ему это приносит неподдельное удовольствие. Быть причиной тяжелых вздохов, стонов и каменного возбуждения. Это даже немного льстит. Сонхун несдержанно стонет, но его тут же затыкают поцелуем, не долгим, но таким развязным. Видимо, лишь для того, чтобы заглушить бесстыдные ахи, которые правда могут потревожить ничего не подозревающих посетителей библиотеки. Ведь в библиотеке надо быть тихими, чтобы не мешать другим. Это настоящее испытание для двух разгоряченных тел, отчаянно прижимающихся друг к другу, требующих ласки и внимания, прикосновений. Их руки двигаются почти в такт, с губ то и дело срываются томные вздохи, граничащие со стонами, а если кто-то становится слишком громким, они ловят друг друга, воруя уже сотый поцелуй за этот день. Хисын почти перестает злиться, потому что сейчас все его сознание полностью отдается чувствам и ощущениям. Он готов расплавиться в бесконечных поцелуях и укусах Пака, а тот в свою очередь и мечтать не мог, что ему удастся провернуть его внезапную шалость. Все заходит слишком далеко. — Я… я почти, — выдыхает Ли в мокрую от пота шею Сонхуна. — Я тоже… давай… — Вместе… — Заканчивает мысль Хисын. Руки двигаются в хаотичном темпе, они почти сбиваются, а Пак с силой сжимает пальцы второй руки на деревянной полке за спиной Ли до побеления костяшек. До чертиков, прыгающих перед глазами, им хорошо, все мерцает, когда колени подкашиваются и они едва удерживают друг друга на весу. Все происходит слишком быстро, но в то же время длится вечно. И никто из них не хочет, чтобы эта вечность прекращалась. Они в последний раз растворяются друг в друге, лениво и мягко сминают губы, наслаждаясь этим моментом уязвимости и ласки. Ли с тяжелым вздохом достает руку из чужих штанов и дрожащими руками тянется к нагрудному карману. Он вытягивает белый платок, вытирает руку от чужого семени и Пак не может не думать о том, что это выглядит так возбуждающе, кажется, Сонхун снова чувствовал затягивающийся узел ниже живота. — Мне надо идти, — отрезает Ли, наспех застегивая брюки и лязгает этой злосчастной пряжкой. Сонхун молча следит за ним, не в силах сказать, только принимает предложенный платок из чужих рук, чтобы тоже вытереть руку. Но Хисын почти сразу убегает, лишь бросив неоднозначный взгляд. Сонхун приводит себя более-менее в порядок и прячет платок в задний карман брюк. В общем зале светло. Солнечный свет просачивается через цветные фрески, украшая помещение разноцветными пятнами. Сонхун осматривается, пытаясь найти своего… никого. Если честно, они оба не очень понимают, в каких отношениях находятся. Но разбираться во всем оба трусят, так сильно. И вот Пак следит за тем, как Ли, со все еще расстегнутыми верхними пуговицами, растрепанными волосами и румяным лицом выслушивает замечание от своего начальника за отсутствие. Он невзначай чешет шею, а Сонхун замечает, что случайно оставил след в виде красного укуса. Может ли этот след означать что-нибудь? Например, принадлежность Сонхуну. Пак озадаченно вздыхает, поправляя рубашку на плечах, застегивается и ловит на себе мимолетный взгляд Ли, который почти сразу уходит на свое рабочее место.