Тетрадь смерти в России

— Наконец-то ты пришла! — Прозвучал голос девушки, как только хлопнула дверь. — У тебя из зарплаты это вычтут. — Но я же вовремя. — Нет, ты опоздала на одну минуту. За это полагается штраф. И вообще, ты должна приходить не менее чем за час до смены. — Но я была на учëбе. — Ты уж выбирай: ты учишься или работаешь, к тебе и так навстречу пошли. Ох уж эти школьники... Никакой ответственности! — Я и выбрала. По закону я должна отработать две недели, я их отработаю. — Что? Ты увольняешься? — Да. — Иди, переодевайся в рабочее, поговорим.       Кира зашла за прилавок с кассой, где оказалась лестница, ведущая вниз, в подсобное помещение. Именно здесь работники переодевались, а также обедали и выходили на перекур, поэтому пахло здесь соответствующе. Разумеется, запах не мог и не просачивался в основной зал, где его случайно могли почувствовать потенциальные покупатели. Чтобы как-то спасти ситуацию, сотрудники часто проветривали помещение при помощи открытого окна. Может, теперь меньше пахло сигаретами в перемешку с едой, но было очень холодно. Но выбора не было. В этой тëмной комнатушке, с покрашенными в голубой цвет стенами и белой кафельной плиткой (как будто мороза с улицы было недостаточно, чтобы придать этому помещению гадких черт), стоял один-единственный железный стул с деревянной сидушкой и спинкой, висело одно-единственное зеркало и под ним — умывальник. Вся краска уже потрескалась и кое-где обваливалась. Эта подсобка была похожа больше на тюрьму, чем для место отдыха для персонала, даже вид за окном угнетал: там находилась свалка торгового центра, а значит часто можно было увидеть любой мусор днëм, а ночью — дерущихся алкашей, которые не поделили выкинутое одеяло. Но, кажется, это всё скоро уже кончится. Пора идти в зал. Кира переоделась в рабочую одежду и поднялась по лестнице. — И так... — Повернулась к ней девушка, явно намекая на то, что ей должна была послышаться информация, которую ей недавно сообщили. — Что ты собираешься делать? — Увольняться. — Произнесла «Наденька» по слогам. — С чего вдруг? Тебя что-то не устраивает? — Много чего, но это всё ничто по сравнению с тем, что я всё ещё школьница и работаю я у вас больше, чем того позволяет закон. А так... Родители согласились меня обеспечивать и содержать. Не вижу смысла работать. — Ты хочешь просидеть на их шеи всю жизнь? — У меня будет ещё возможность построить свою собственную жизнь без них. — Так почему бы раньше не начать? — Зачем мне это? — Зачем-зачем? Затем. Зачем же ты тогда вообще сюда устраивалась? — Тогда было нужно. — А уже не нужно? Как быстро у вас, малолеток, всё меняется. — Попрошу без оскорблений. — Каких? Тебе же мало лет? Мало. Или тебе сорок, а я просто не знаю? — Позвольте просто уволиться. — Ты понимаешь, как ты всех подставляешь сейчас? Кир, на тебя все рассчитывали. Кир, посмотри. — Еë повернули так, чтобы взгляд упал на коллегу. — Света работает по четырнадцать часов каждый день, а всё потому что рук не хватает. Ты хочешь, чтобы она работала все 18? А то и 20? — Пусть директор выйдет на работу. — У неë своих забот хватает, и то она с нами часто консультирует людей. Кира, ты так сильно нас подводишь. Меня, Свету, директора. — Я хочу уволиться. — Представь, сколько нам придëтся теперь перерабатывать из-за тебя. Ты ленивая и безответственная. Тебе бы только деньги подавать, а работать ты не собираешься. — Хватит, пожалуйста... — Что? Неприятно? А представляешь, как неприятно возвращаться домой после четырнадцатичасовой смены? Когда уходишь — все ещё спят. Когда приходишь — все уже спят. Они так забудут о себе, своих семьях, своих увлечениях, будут мучаться от усталости... Зато ты будешь учиться и ни о чём не волноваться! А ни ей, ни мне уже никакая косметика не поможет синяки под глазами от недосыпа закрасить. Вот, ты представляешь? Сама же знаешь, какой у нас тут завал. Поесть, да что там, даже в туалет сходить — и то некогда! Представь, как нам будет тяжело. Работать четырнадцать часов, четыре через два, потом ещё дорога до дома, минимум час, а если живёт далеко? Ну хорошо, минус четыре часа. И когда нашим девочкам спать? Ты подумала об этом? Ты всех подставила. Каждую. Если они погибнут от переработок, это будет твоя вина. — С чего вдруг моя? — Голос задрожал. Манипуляции действовали. — Потому что ты уходишь! Ну, хочешь увольняться — увольняйся. Это твоё дело. Надеюсь, после этого ты сможешь спать по ночам. Я принесу бумагу и ручку, напишешь заявление. Я отдам директору. Потом ей в глаза это скажи, что ты увольняешься. — Скажу. — Иди, работай, пока ты здесь.       И вот впереди — долгая, шестичасовая смена. Слишком короткая для взрослого человека, который сгорал на работе, особенно смешно это словосочетание для учителей, врачей и работников в сфере продаж, но это слишком длинная смена для маленького школьника, однако, достаточная для того, чтобы не привлечь никого по закону. К тому же, эта шестичасовая смена иногда продлевалась на час-два-три... — Некоторые люди мало чем отличаются от неправильно консервированных продуктов. — Что? — Ужасно токсичные. Я могу называть их ботульками? — Без проблем. — Вокруг столько ботулек. Даже нам, богам, выпросить отпуск проще. — А они у вас бывают? — Конечно. Наблюдать чьи-то смерти тоже часто надоедает.       Та «ботулька» вернулась, как и обещала, с ручкой синего цвета и бумагой формата А4, на которой было распечатано заявление об увольнении по собственному желанию. Девушка наблюдала за Кирой, вернее, она направила свой взгляд точно на неë, чтобы прожечь им еë насквозь, при каждом удобном случае. Весь день владычица нового мира ощущала себя мухой в паучьей сети, но паук, почему-то решил подождать и накопить как можно больше страха в ней, направив свои лапки прямо на неë, но не умерщвляя. Так закончилась смена под еë строгим надзором. Нужно было закрывать торговую точку и отчитываться о выполненной за день работе, чем все люди и занялись. — Я выполнила сегодняшний индивидуальный план по продажам, переклеила ценники на двух витринах, протëрла витрины, принесла заказы в зал, опломбировала их. — Отчитывалась та самая Света. — Какая ты молодец, столько всего сделала. Вот что значит — хороший отдых дома. — Да-да. — Заулыбалась девушка. — Наслаждайся этим отдыхом, пока можешь, потом опять сумасшедшие смены пойдут. — Но почему? — В глазах читалось отчаяние. — Кира увольняется. Я же правильно говорю? — На неë уставились теперь четыре глаза, один взгляд — хищный и грозный, другой — словно молит о пощаде. — Это правда, Кир? — Да, правда... — Она опустила голову и начала рассматривать свои ноги, которые ужасно болели, ведь сидеть совершенно было нельзя. Ни ей, ни кому-либо ещё из тех, кто работал в зале. — Зачем же ты опускаешь глаза? Посмотри на нас, порадуйся своей скорой свободе. А ты, Свет, езжай пока домой, отсыпайся на будущее. Скоро снова будем только мы вдвоём. — Я... Конечно... Я посплю... Кира... Ты... Удачи тебе. — Девушка покинула их как можно скорее. — Ты не передумала? Всё ещё хочешь подписать заявление? — Конечно хочу. — Хорошо. Только отчитайся за недостачу в твоём секторе. — Какую ещё недостачу? — Наконец, Кира подняла глаза на манипуляторшу. — Пропали украшения на пять тысяч. Чтобы не было конфликтов, я обязана тебя досмотреть, убедиться, что ты ничего не украла. — Это всë ложь, чтобы я не уходила! — Конечно же нет. Посмотри. — «Ботулька» повернула монитор к лицу Киры, где значились полные данные обо всех пропавших украшениях этого магазина, они действительно были из её сектора и пропали сегодня. — Ладно. Можешь досмотреть меня. — Магазин сейчас закрыт, никого нет кроме тебя и меня, поэтому мне придëтся «шмонать» тебя на камеру. Претензии? — ... Никаких. — Она уже поняла, что любое сопротивление приводит лишь к худшему результату и не более того. — В таком случае... — Девушка-«ботулька» взяла в руки свой смартфон, включила видеозапись на камере и засняла лицо Киры. — Представься, пожалуйста. — Я — Сажина Кира Вадимовна. — Год рождения. — 2009. — А теперь я досмотрю Вас. — Любой «обыск» от непрофессионала в этом деле (а иногда от профессионала) выглядит крайне неприятно как и в данном случае. Девушка держала одной рукой телефон, опустив его так, что камера больше не смотрела на лицо Киры, зато на еë тело — да, которым она практически не шевелила, чтобы это не выглядело подозрительно — не хотелось бы из школы сразу в тюрьму, к тому же, там в тетрадке ты вряд ли что-то напишешь; другой рукой достаточно тщательно общупывала торс, руки и ноги Киры, пытаясь найти хоть что-то, или, по крайней мере, сделав вид. Сколько бы времени это ни заняло по факту, по ощущениям «шмон» был унизительно долгим. О, Марена, как много тебе предстоит узнать о мире «человеков», ты очень удивишься, ты слишком рано округляешь и закатываешь глаза.             Наконец, бесполезное унижение прекратилось: — Ничего не найдено. Но так как из твоего сектора пропали украшения, я вычту их из твоей зарплаты. Вопросы? Предложения? — Это нечестно. — Сказала школьница, когда её начальница выключила камеру. — Я зарабатываю меньше чем все эти украшения стоят. Это вопросы к нашему магазину — почему это здесь нет охраны? — Ты должна следить за прилавками. И за их чистотой, и за их содержимым. Если что-то пропало — это твоя ответственность. Мы и так тратимся на «противоугонки», а оказывается, это бесполезно! Ведь такие как ты — ни за чем не следят! — Откуда я знаю, куда они делись? Может, это сотрудники забрали? — У нас есть камеры. — Так посмотрите по ним кто, где, когда... Что забрал? — Это не в моей компетенции. Они бы не стали так рисковать. — Но ведь и не в Вашей компетенции и досматривать меня. — Всë, иди домой, раз чиста. Права она тут мне ещё будет качать. Пф. Посмотрите-ка на неë! Недороща лет! Не забывай на каких правах ты тут работаешь! Знаешь что? Не кусай ту руку, что тебя кормит! — Благо сейчас не эта компания меня кормит. — Да ты что? А кто? Больше не приходи сюда. И вообще никуда. Я тебе в трудовой книжке такое — девушка сделала акцент интонацией на слове «такое» — напишу, что ты больше нигде работать не сможешь!       Кира не смогла ничего сказать в ответ в силу неопытности, а может, потому что никто не учил её тому, что можно постоять за себя и иногда довольно дерзко, а может, ей действительно помешал маленький возраст. Весь мир, казалось, потерял насыщенность цветов, но это было давно, а в этот раз — картинка словно начала пепелиться, но без огня, тот-то хоть яркий, но здесь просто всë окрасилось тëмной дымкой и копотью, а за грудиной треснул, но не сломался сосуд с эмоциями, а мелкие осколки впились в лëгкие и сердце. Тем не менее, нет времени обращать на это внимание, нужно успеть поспать и отдохнуть. Насколько вообще реально перестать чувствовать усталость? Если хотя бы не лишаться усталости, то просто не делать еë больше.       Однако сперва нужно добраться до своего спального места и хотя бы немного отдохнуть. Очень жаль, что нельзя выключать часть мозга, которая прокручивает на повторе прошедший день. Каждое слово, каждый взгляд, каждое действие отражались так ярко, словно происходили в реальном времени. Но ничего не происходило. По пути от торгового центра ещё пока горели фонари, они были достаточно яркими, да и места было много. В такое время на парковке уже никого нет, поэтому можно было разгуляться и почувствовать себя хотя бы несколько свободно. Чем меньше людей тем лучше. Не зря говорят: «Меньше народу — больше кислороду». Это действительно так даже на улице. Сосуд мешает, впивается, но у лëгких появился шанс насытить кровь кислородом. — И почему это я всегда во всëм виновата и всегда ужасна? — Обдумывала владычица тетради. — Я ведь тоже имею право на ошибки, в конце-то концов! А имею ли? Нет, никаких прав у меня нет. — В ушах, помимо обвинений, что вспоминались с поразительной скоростью и точностью, заиграла песня: «Я имею право быть чëрным и белым, я имею право быть ловким и смелым. Ты имеешь право иметь своё имя, ты имеешь право быть просто любимым». — Какая чушь! Кто угодно имеет право, но не я. Я не заслужила ни жизни, ни смерти. Поэтому у меня всë так мучительно плохо и я не могу умереть. Каждый раз мне что-то мешает. Мне мешает моя трусость. Надо же быть настолько трусливой и самовлюблённой, чтобы не убить себя, когда действительно этого хочется. Кажется, и мама, и начальница правы. Я слишком много думаю о себе. Я должна забыть о себе. Может, тогда я получу право на смерть. Но почему тогда я до сих пор жива? Почему я вообще жива? Если в этом мире существует хоть какой-то смысл, замысел, как верят эти тупые верующие, почему вообще допустили такую огромную оплошность, что меня родили? Я ни с чем не справляюсь. Нет-нет, подожди, подожди. Я же знаю, что такие мысли неправильные. Значит мне нужно попросить помощи. Но у кого? У людей и так достаточно своих проблем. К тому же, моя ситуация не самая ужасная. У меня есть чудесная тетрадка, у меня есть моя подруга Нинель, я могу говорить с Мареной, а ещё вокруг столько красоты! Правда, я не вижу её сейчас из-за темноты, но я знаю, что эта красота есть. Я знаю, что Нинель любит и ценит меня. Да... Я «знаю» это, но не «чувствую». Как я вообще смею чувствовать себя одиноко, когда рядом со мной люди, которые заботятся обо мне? Какой стыд. У многих нет даже этого. А я не ценю это. Просто не могу. Я ведь не чувствую себя нужной, я просто знаю. Зачем мне это сухое осознание? Точно так же я знаю теорему Пифагора, но я ничего не чувствую ни к теореме, ни к Пифагору, так какой в ней смысл? Ладно, при помощи неё можно хотя бы половину задачки на экзамене решить. И что тогда мне делать с осознанием нужности? С этим я ничего не могу сделать. Для меня это как пустые слова. Почему? Какой стыд. Как же стыдно. Простите меня за моё существование, пожалуйста... Земля... Моя родная планета... Прошу, не сердись. Я очищу тебя от таких уродов как я. Обязательно очищу. Самой тебе это делать вовсе необязательно. Зачем забирать людей, которые достойны жизни, и которые хотят жить? Пожалуйста, позволь мне. А затем, я сама исчезну. Навсегда. У меня не будет ни шанса на перерождение, ведь мою душу уничтожат. Разве это не прекрасно? Пожалуйста, Земля, потерпи, будь благосклонна. Я вытерплю всë, что заслужила. Я вытерплю любые издевательства. Я убью каждого паршивца. И ты сможешь задышать, планета. — Кира зажмурила глаза, готовясь расплакаться, однако, кажется, слëзные железы были пусты. — Ну вот опять! Я так много беру на себя, что устраиваю мысленный договор с планетой. Я даже вслух этого не говорю! Если бы моя жизнь была книгой или фильмом... Да чем угодно, где люди могут сопереживать главному герою, меня бы эти читатели или зрители, точно захотели бы уничтожить. Зверски, в первую очередь. Ведь я слишком много о себе возомнила. — Девушка остановилась и посмотрела на небо. В этой мгле сегодня не было звëзд. — Но если по-настоящему подумать, то это интересно. Что сказали бы люди, увидев, услышав мои действия, слова, мысли? Огромная часть, допустим, читателей, меня бы возненавидела, я уверена. Ведь я жестока и не ценю родителей. Я жду их смерти и при этом не могу сама убить их, имея такой мощный инструмент на руках. Я не справляюсь с работой, с которой справился бы любой. А ещё, я работаю неофициально, так как несовершеннолетняя. Конечно, меня бы возненавидели. Что ж, если так, не переживайте. Я всё равно умру. — Школьница помотала головой и влепила себе крепкую оплеуху. — Я совсем сумасшедшая. Считаю, что за мной действительно кто-то наблюдает и ещё комментирую это всë так. — Ты довольно странно ведëшь себя. Даже учитывая, что это ты. — Наконец, заговорила Марена, наблюдая концерт одного актëра. Видимо, она решила воспользоваться принципом «актëрам нет смысла устраивать концерты, когда нет зрителей». Похоже, бог смерти не хотел быть тем самым «зрителем», но наблюдая за тем как человек начинает избивать сам себя, промолчать просто невозможно. — Ага. Спасибо. — Всë в порядке?       Кира хотела ответить что-то вроде: «А моя жизнь вообще подходит хоть сколько-нибудь под понятие «порядок»?!», но затем подумала, что это излишнее проявление жалости и любви к себе. И почему между этими двумя словами стоит знак «равно»? — Разумеется. Я просто несколько устала. — У тебя что на работе звери, что дома. Я понимаю, почему ты хочешь убить некоторых людей, но, мне кажется, это слишком радикальные меры. — Пусть наслаждаются жизнью те, кто хотят ей наслаждаться, а я простой помощник, о котором никто не узнает. Хм... — Девушка наклонила голову вбок и сделала задумчивый взгляд. — А ведь они даже не смогут быть мне благодарны. Но мне это, благо, и не нужно. Я умру и мне будет всë равно. Однажды это случится. Надеюсь, я не доживу до своего следующего дня рождения. — Позитивно... — Я самый оптимистичный человек в мире, конечно позитивно! Вот, пока мы ждëм автобус, который явно опаздывает, мы дышим свежим воздухом и ведём интересную беседу. И ничего страшного, что только я тебя вижу, и кто-то, кто проходил мимоходом, может посчитать меня сумасшедшей. И чëрт с ними! Я действительно сумасшедшая. Я ведь ещё жива. — Предлагаю поймать попутку, чтобы ты вернулась домой скорее и смогла поспать. — Никто даже не отреагирует на меня. Всë-таки, я такая страшная, отталкивающая. Мне повезло, что ещё водители автобусов и учителя не выкидывают меня на улицу. Но, чувствую, у них терпение на исходе. — Или ты просто боишься? — Понимаешь, если кто-то обратит на меня внимание, я должна быть счастлива. Причëм абсолютно неважно в каком плане. Такое говнецо как я, не должно было вообще рождаться. А уж если меня захотят, допустим, продать на органы... — Кира отвела взгляд и заулыбалась. — Ляя, какая красота будет... На меня ведь обратят внимание и смогут какое-то время меня касаться. Жаль только, что органы им мои не подойдут, но всë-таки... Да что бы кто со мной ни захотел сделать, я должна радоваться, что на меня вообще посмотрели. Эх, Марена, ты не понимаешь, что такое быть изгоем. Ты не понимаешь, что значит быть лишним человеком. Разумеется. Ты ведь богиня. Богиня смерти. Без тебя как без помойного ведра... О, прошу прощения, это было слишком оскорбительно. Ты «всемнужка», в общем-то говоря, и я рада за тебя, я рада, что могу говорить с кем-то, кто настолько выше меня во всех смыслах этого слова. Извини, что тебе приходится контактировать со мной. Но у меня есть тетрадь, я всë порешаю и вскроюсь, тебе больше не придëтся это слушать. — Разве я возмущалась? Откуда так много мусора в головах у людей? — Даже не знаю. А я просто приняла факт. А вот и автобус, пора домой, спать.