Уно

Ты ведь такой красивый. Сидишь, вырисовываешь на бело-бумажных карточках цвета, неловко заходя за самые края; чертишь цифры, совсем невпопад, одна выходит чересчур кривой, а вторая слишком жирной. И все равно старательно и сосредоточенно грустишь себе за хлипким деревянным столом, хлопая ресницами-полями, как снег посреди пшеничного поля. Глазами сверкаешь совсем кратко, словно ты и вовсе лисица, готовая схватить меня за раз и всего. Сто двенадцать карточек ты изобрёл из головы. Со своими знаками, со своими цифрами, лишь отдаленно смахивающих на Уно. И руками когтистыми в томном ожидании скребешь, вылупливая краску из неровностей — чтобы красивее было, удобнее играть. И все равно делаешь все грациозно, как самый нежный танец, как самый красивый реверанс. Сверкаешь на меня совсем измученно и утомлено, ждешь, когда же я присяду рядом, возьму карты в руки, начну их раздавать, ведь я умею делать это лучше тебя, наверное. Фокусы получаются совсем ужасно, но ты все равно наблюдаешь за каждым дерганием моих рук, за каждой осечкой, за каждой ошибкой, но совсем не злобно – наоборот, очень даже любовно обрисовываешь даже самый маленький шрам на моих руках. И я уже знаю, к чему это приведет сегодня. — Я не знаю правил, — вранье, все знают правила Уно. Но ты хмуришься, совсем-совсем по-доброму окидываешь взглядом все карточки еще раз, будто выискивая те, которые меня озадачили. И начинаешь показывать, рассказывать, по-Обсидиановски весело жестикулировать, еще грациознее начинаешь пробалтывать свои всякие-разные тактики для победы, по-живому улыбаешься. Игра начинается, но на размышлениях мне сосредоточится не дают твои глаза: цвета совсем непонятного, мутного, но сверкающие, как сварка. И как на сварку смотреть долго нельзя — ослепнешь, от прекрасного круговорота искр, от того, как поедаешь меня, крадешь и каплю отчаяния. Но снова и снова я поддаюсь, а ты лишь тихо хихикаешь. Советуешь, как лучше, почему лучше, и зачем сейчас лучше поменять цвет, с эфемерной злостью шипишь, как я снова зеваю и не выкрикиваю «Уно!». Но все делаешь в своей пассивно-бешенной манере… И это мне нравится больше всего. Знаешь, ведь именно эти ужасы за прожилинами пещеры, слепящие пьянящей свободой, придали мне той смелости, за которую я цепляюсь до сих пор, но так и не прислонился полностью. Вот есть «Я» — я, в нежелании прерывать очередной кон сидящий, снова засматривающийся на мглистую бурю в глазницах, а есть «Ты» — ты, император с богатой историей, со своим милейшими недостатками, но которые я так люблю. Еще я люблю как ты, обложившись десятерыми своими котами, имена которых я не запомнил до сих пор, засыпаешь спокойно, чувствуя себя в полной безопасности, пусть и во рту у тебя огромное количество мягкой шерсти. Люблю, когда ты снова и снова смотришь на планировку завода с моими пометками — так, чтобы не потеряться, а ты в замешательстве переносишь их на таблички, боишься, что и вправду не найду дорогу до твоего дома. Люблю, когда ты вновь приходишь с немым вопросом на губах, а я понимаю по одному хлопанью ресниц, что хочешь вновь съесть мою фирменную запеканку. До безумия обожаю, когда ты радуешься, снова выиграв очередную игру. — Я люблю тебя. Получается совсем скомкано, но по-своему неиронично живо. И проходит та эфемерная грусть в моем взгляде, И ты, маревыми глазами, привычными до сердечного приступа, Улыбаешься.