Пока мы играем свои роли

— Вы только послушайте, как звучит: «Театр «Рассвет»! Просто, но со вкусом. И с глубоким значением… — Что, прости?.. Театр «Расстрел»? — Антон, передай энергетик, пожалуйста. — Голосую за «Расстрел»! — Антон, слышишь меня? — Погоди, Юль, тут дебаты-ы-ы-ы! — Вы о чем? Я что-то пропустил? — Да, Серёж, Алиса хочет назвать театр «Расстрел». Тематично! Все согласны? — Арс, я «Рассвет» сказала, тебя что, на хореографии оглушило музыкой из колонок? — Нас и так не слишком любят в универе, давайте не будем играть на чужих нервах. — Расстрел! Во тьме Дурного сна Кладет плашмя, И, прячась, Где-то ждёт! — Боже, я сказала «Рассвет», а не «Расстрел», я ещё не выжила из ума! Успокойся, Антон! Арс, ну пожалуйста! — А чего это я «успокойся», а Арс — «пожалуйста»? — Я всё ещё голосую за «Расстрел». Поднимите руки, кто за. — Какой «Расстрел», Господи… — Ну, во всяком случае, мы будем на первых полосах ещё очень долго. — Пока мы не государственный театр, имеем право выживать как умеем. А чёрный пиар, как известно, в первую очередь пиар, и только после — чёрный! — Вы серьёзно сейчас? — Абсолютно. И девиз: «Расстрел в каждую эпоху свой. На счастье, в наше время это лишь театр». И внизу ссылка на билеты. Не благодарите! — Ах-ха-ха-ха, Господи, умоляю, давайте так и оставим! — Антон, ты вообще любую его идею готов поддержать? — Ну кроме тупых… — А это не она разве? — Почему мне кажется, что Павел Алексеевич нам раздаст щелбаны и откажется от нашей группы? — Потому что так и произойдет, Алис… — Вы чего такие кислые, девчонки? Вас что, на «Расстрел» привели?! — Боже, Арс, не смеши Антона, он подавился! Да постучи ему по спине, что ты ржешь!.. Шастун потянулся в кровати, улыбаясь сквозь полудрёму. Мозг пролистывал воспоминания двухлетней давности, любовно накидывая знакомые голоса, смех, запах аудитории, пылинки в столбе света, ниспадающего на пол, где они все тогда сидели, с жаром обсуждая идею создания собственного театра. Они были так молоды, веселы, и всё было ещё впереди, никаких тебе проблем с налогами по ИП, счетами, авторским правом, помещением, актерами, реквизитом… Сегодня спектакль. И долгожданное чтение отзыва о постановке в интернет-журнале «Сова». Антон поклялся Алисе, что не прочитает его раньше, чем они все соберутся в театре, и сейчас чуточку жалел, что он такой честный — прочесть статью хотелось нестерпимо, особенно после того разноса, который устроила им с Арсом режиссер из-за Антоновых нововведений в сюжет спектакля. Подумаешь, «прощай» на «прощаю» поменял! Ну и прилег полежать рядом с поверженным врагом, проявляя свое доверие. Зато из зала все зрители выходили в слезах и опухшие. Разве не в этом цель «Куда идём?» была? Антон потянулся и поднялся с кровати, позевывая — пора было собираться. Перед спектаклями труппа обычно собиралась в два часа дня, чтобы успеть настроиться на выступление и нанести грим, но сегодня они с Арсом договорились встретиться в центре и поехать на «Расстрел» вместе. Поваляться лишний часок не удастся, ну и черт с ним, подумал Шастун, непривычно бодро перебирая одежду на вешалках. Он наслаждался последними крохами положительных эмоций, зная, что ещё чуть-чуть и ему придется на долгие часы отказаться от самого себя, облачившись в рубашку со значками Республик и в строгость избранного палача. Но ничего страшного. Не он один сегодня раскроется с другой стороны. Он не будет сегодня одинок. Не в этом театре. *** Яркую озорную улыбку Арса он увидел через всю станцию, и, усмехаясь в ответ и счастливо, как лабрадор, сверкая глазами, двинулся ему навстречу, проталкиваясь сквозь толпу курток и шуб. — Готов сегодня умереть? — пожалуй, слишком радостно спросил Шастун, тепло обнимая парня. — Всегда готов! Но сначала послушаем, что про нас пишут в интернетах. Может, сегодняшний день не стоит нашей смерти, — на ухо ему весело прошептал Арс, отстраняясь через секунду и оттаскивая его в сторону от потока людей, — Хочешь кофе? Я бы убил сейчас за латте. — Пошли, — кивнул Антон. Он бы вообще, наверное, куда угодно бы с ним пошёл. Эйфория воссоединения всё ещё не выветрилась, и он буквально сиял изнутри, не стесняясь делиться своей радостью с миром. Наверное, это очень заметно, раз на них так часто косятся прохожие. Но черт с ними. *** В театр они явились с большим опозданием, зато сытые и бодрые, и потому выслушали добродушную ругань коллег с притворно покаянными лицами всем на радость. Затем наконец труппа, дирекция и техотдел расселись по сценам-островкам, оставляя Алису с микрофоном в центре, чтобы всем было слышно, и принялись слушать свежую статью «Совы» о прошедшей пару дней назад премьере. — «Куда идём?» — это история об истории, которая у всех на слуху и о которой не любят говорить. На сцене независимого театра «Расстрел» очеловеченные европейские страны разных эпох, воплощённые молодыми актерами — выпускниками мастерской П. Воли, поют песни и читают стихи друг другу, ссорятся и мирятся, смеются и плачут, избивают друг друга до крови и после с сочувствием обнимают, крича о несправедливой судьбе…» Антон сидел, прижав руки к животу, где от восхищения сжимался тёплый узел. Не верилось, что речь шла о них, о проделанной ими работе. Он взглянул на сидящего бок о бок с ним Арса, и тот быстро ему улыбнулся, явно разделяя его чувства. — «Взгляд зрителя с первой же сцены приковывает главный герой — Курт, воплощение Германии тридцатых годов, в исполнении Арсения Попова…», — Алиса прервалась, — Аплодисменты нашей звёздочке! Зал разразился смехом и хлопками, Саша заколотил смущённо улыбающегося Арсения по спине, а Шастун сжал его в крепких объятиях, чувствуя, как вот-вот порвётся от яркой улыбки лицо. — «В исполнении Арсения Попова. Персонаж изъясняется произведениями широко известного антивоенного немецкого драматурга Бертольда Брехта, выражая своё извращённое мнение о войне и её целях, и с ним вступают в спор поочередно воплощения Норвегии (Марина Кравец)…», — все снова зааплодировали и радостно засвистели, — «Франции (Анастасия Веневитина)…» — обрадованные хлопки и похвальные выкрики, — «Финляндии (Сергей Орлов)…», — радостный свист и дурашливые поклоны Серёжи, — «СССР (Дмитрий Позов)…» Она всё перечисляла и перечисляла, и эхо аплодисментов и поздравлений не утихало. Ещё бы! О них написали целую статью в серьёзном издании. С именами и фотографиями со спектакля! Не верится, просто не-ве-рит-ся. И сердце трепещет, даже больно. Глаза актеров сияли радостью и смущением, у кого-то ещё и гордостью, и Антон с замиранием сердца ожидал, когда речь дойдет и до него. И вот, наконец… — «Финал спектакля всем знаком — Германия пала от рук СССР. Попов предстает перед зрителем опустошенным, одиноким, в кругу белого света, в одиночестве посреди сцены, и в последние минуты, когда кажется, что вот-вот прозвучат финальные аккорды, нас знакомят с ещё одним персонажем, оставшимся безымянным…» У Антона перехватило дыхание, и он вцепился в ладонь Арса, одобрительно сжавшего его в ответ. — «В исполнении неизвестного актёра. Последний диалог завершается царственным прощением, и…» — Что-о-о-о?! — вскочил со сцены от неожиданности Антон, выдергивая руку из пальцев напрягшегося Арсения, — Что значит неизвестного актёра?! — Ну нихрена себе, — рассмеялся кто-то, — А ты, Алис, переживала, что нас неправильно поймут. Они, вон, вообще нихрена не поняли. — Скорее всего, они не указали твоё имя, потому что изначально на эту роль предполагалась Оля, — успокаивающе сказала Алиса, с лёгким недоумением глядя на строки статьи в своём телефоне, — А когда на сцену вышел парень, уточнять они, видимо, не стали. — Охренеть, — разочарованно уселся обратно Антон, пока остальные весело, хотя и с сочувствием, посмеивались над его бурной реакцией, — Я не знаю, почему я так расстраиваюсь, но я жесть как расстроен сейчас! — Технически ты же не актер, — с усмешкой напомнила ему Марина его же любимые слова. — Я, блин, чуть горло не сорвал, пока учил эту песню! — Арс накрыл его плечи рукой, прижимая к себе нервно дергающееся от чувства несправедливости тело. — И чуть не сорвал весь смысл спектакля, — добавила Алиса в микрофон, всё ещё ужасно обиженная на его самодеятельность в день премьеры. — Со стороны редакции журнала это, конечно, свинство. Я им напишу, — пообещала Антону продюсер Маша. — Разнеси их там, — отозвался Шастун, угрюмо скрещивая руки на груди. — Читаем дальше? — предложила Алиса, решив, что вопрос исчерпан. Все согласно загудели, и она снова погрузилась в чтение вслух, но Антон уже не слушал, слишком потрясенный таким предательством со стороны «Совы». Разыскав в интернете статью, он нашел в конце список тех, кто приложил руку к созданию спектакля. Он там был указан как ассистент режиссера. Ну уж и на том спасибо. Слова «неизвестный актер» резали слух, как бритва — он, конечно, никакой не актер, но мог, блять, журналист чуть-чуть пошевелиться и позвонить хотя бы продюсеру и уточнить имя? Нет? Охуенная пара получается: «наша звёздочка» Арсений Попов и неизвестный актер. Прям, блять, неизвестный солдат. А что, очень в тему постановки! — Пизда им сегодня, — прошептал он на ухо Арсу, отважно кивнув, — Я, блять, сегодня так отыграю, что у них слёзы, блять, кровавые потекут. Арс чуть настороженно кивнул, явно встревоженный состоянием парня, но ничего не сказал. *** На правах оскорбленного редакцией «Совы», Антон умудрился занять тупик с качелей и спокойно подготовиться к роли в одиночестве. Вооружившись черным угольком подходящей формы, он исписывал стену фразами из песни «По разбитым зеркалам», с выражением их пропевая, вслушиваясь в чарующее эхо. Жаль, в зрительном зале не такая акустика, словно в церкви — их с Мариной голоса звучали бы злой магией и точно пробирали бы до костей. Но ничего. Антон и без того справится. Он как раз вырисовывал на кирпичах росчерки последних строк, когда его вежливо прервали. — Была-а-а-а-а слаба-а-а-а-а… Бегу-у-у-у… Родная-я-я… Я-я-я-я от тебя-я-я-я… Прощай, сестра-а-а-а! — Очень красиво. Ты превзошел себя. Шастун оглянулся. Арс уже был в сценическом, но выражением лица ещё было далеко от Курта, да и переминался с ноги на ногу он совсем не как уверенный в себе немец — ситуацию не спасали даже берцы. — Спасибо, — улыбнулся Антон, бросая уголёк в банку у своих ног и присаживаясь на качель, чтобы передохнуть, обвив рукой трос, — Как самочувствие? — Как будто сейчас развяжу войну. Тебя там в гримёрке ждут уже. Лера хочет поэкспериментировать с макияжем. — Звучит ужасно, — беззлобно усмехнулся Шастун. — Тебе к лицу подводка, — заметил Арс, протягивая ему ладонь, — Пошли, не бросай меня, умоляю, Настасья хочет прогнать наши диалоги, а я терпеть не могу перед спектаклем репетировать. — Ладно, пошли, спасу тебя от жестокой Франции, — Антон взялся за его ладонь, поднимаясь на ноги, и притянул парня к себе, обнимая, прижимаясь носом к его волосам, как всегда кисло-сладко пахнущим черной смородиной. Арс с готовностью обвил его руками, шумно вздыхая ему куда-то в шею, не торопясь никуда идти. Хотелось стоять здесь, в притаившемся эхе, среди тесных кирпичных стен, где не было слышно шума театра. — Куда ты после смерти? — пробормотал каким-то сонным, расслабленным голосом Попов. Смертью они называли окончание спектакля — так повелось ещё с первых постановок. А как ещё назвать состояние, когда от тебя ничего живого не остаётся? — Есть предложения? — так же негромко спросил Антон, рассеянно поглаживая его между лопаток. — Глянешь, где я живу теперь? — Только без ночёвки. У меня вещей с собой нет. — В таком случае сначала к тебе. За вещами, — невозмутимо ответил Арс, нехотя отлипая от него и окидывая долгим взглядом. Шастун улыбнулся его словам, — Пошли, пока Лера не взъярилась, у неё там очередь будь здоров. В гримёрке было очень тепло, и после сквознячного тупика это было настоящим удовольствием. Антон дремал в кресле, пока Лера старательно обрабатывала его лицо одной ей известными средствами и кистями. — Алис, — в какой-то момент позвала она, и что-то показала режиссеру на столике. Та кивнула: — Попробуй. В итоге Антону аккуратно подвели глаза хмурым зелено-серым карандашом, пройдясь вдоль ресниц, обращая его оливковый взгляд в окончательно колдовской. Шастун долго разглядывал себя в зеркало, принимая разные выражения лица, пытаясь привыкнуть к новому образу. Ну что же, у него хотя бы не потёки туши, как после рыданий, которыми раз за разом украшали Настасью-Ивонну. Антон играл Россию, и ему был нужен соответствующий строгий неподкупный имидж. — Шик, — высказался Арс, возникая за его спиной и принимаясь массировать его плечи. — Проституток вызывали? — издевательски прохрипел Антон, за что тут же получил тычок и доброе, ласковое «Придурок». *** «Вот увидите, после премьеры следующие спектакли играть станет гораздо проще», убеждал их на втором курсе преподаватель кафедры. Бред полнейший — в этом весь театр убедился буквально в первый же прогон, когда они ещё выступали в Учебном. С каждым разом играть было не сложнее, но и не проще — просто по-другому. На это влияли прочитанные за день новости, самочувствие актеров, настроение зрителей, даже освещение. Поэтому Антон, наблюдая за постановкой через стрельчатые окна почти из-под потолка, уже облаченный в сценическое, видел её как в первый раз — потому что роль заключалась не только лишь в словах. Сегодня крики Франции казались ещё истошнее, чем всегда, а Серёжа, игравший Финляндию, напротив, был более уравновешенным, чем обычно, хотя и огрызался с Германией похлеще, чем обычно. И всё это складывалось в невероятную историю взаимодействий стран и поколений. И Антон хотел, чтобы сегодня Россия тоже была другой. Прощение этот зал уже увидел. Пришло время прощания. Когда он размеренно вышагивал к окровавленному Арсению в центр сцены в свете софитов, он услышал перешептывания зрителей — наверное, они читали статью в «Сове». Но на это было легко не обращать внимания, ведь в этот момент мир для него исчез, и остался только Курт, мечущий в него строгие, но растерянные взгляды. — Семь лет в соседстве с подлостью и злобой Я за столом сижу, плечом к плечу, И, став предметом зависти особой, Твержу: «Не пью, оставьте, не хочу!» — с готовностью ринулся в бой Курт, вспыхивая мольбой и ненавистью, как фейерверк. Антон невольно залюбовался, понимающе склонив голову. — Хлебаю свой позор из вашей чаши, Из вашей миски — радости свои, — затянул Арс, меча оскорбленные злобливые взгляды в молчаливо наблюдающих за ними актеров. — На остальные ж притязанья ваши Я говорю: «Потом, друзья мои!», — отрывисто рявкнул он, будто всё ещё рассчитывая быть услышанным после всего сотворенного ужаса, и, подчиняясь жестокому взмаху руки Антона, рухнул на колени, вскрикивая от боли. Шастун зажал ему рот ладонью, повелительно нахмурившись, но Арс быстро высвободился, продолжая шипеть — наполовину проклиная, наполовину жалуясь: — Такая речь не возвышает душу! Себе в ладонь я дунул, и наружу Пробился дух гниенья. Что за черт! — простонал он, кривясь в жуткой муке. — Тогда я понял — вот — конец дороги, — шепчет он, с отсутствующим лицом опуская голову. Кто-то из стран-поколений рычит что-то злое в его адрес, но никто не рискует приблизиться к экзекуции, предпочитая обходить их по кругу медленно смыкающимся водоворотом. Антон вскидывает голову, позволяя слезам блеснуть в переливе зелёного вокруг его глаз. Сочувствие. Жестокость. Праведность. Искренность. — С тех пор я наблюдаю без тревоги, Как век мой краткий медленно течет… — покаянно договаривает Арс, доверительно утыкаясь Шастуну лбом в бедро, будто напрашивающийся на ласку бездомный пёс. И Антону невыносимо хочется его обнять. Но вместо этого он объявляет своё решение. — Целует утро в спину, — зазвучал нежный, как пёрышко, приговор, раскрываясь под сводчатым потолком, — Твой лоб уперся мне в ладонь… Курт, вскинув голову, смотрел пристально, с опаской, следя за каждым мягким, текучим движением Антона, то ли ожидая слабины, то ли боясь удара. — Скорей умру, чем двинусь, Если только осторожно… Ласковое обещание подкрепили доверительные прикосновения а чужим плечам, которые Курт тут же попытался избежать, отшатываясь и пятясь по кругу в давно отработанной хореографами сцене. Было так тихо, что хотелось кричать. — Рассыпались по мне Пряди твоих волос, Я не могу понять, Когда зачем и как Ты стала… ты стала… ты стала мне близка, — прикрывая глаза, Антон податливо запрокидывает голову, ощущая, как раскрывается горло, выпуская невесомые звуки, полные горечи и сожаления. А кого и к кому — решать лишь наблюдателю. Театр — тот ещё представитель квантовой физики. И от этого порой становилось грустно и страшно. Ведь тебя могли понять не так. — По разбитым зеркалам, По кудрявым волосам, Ты гадаешь, в чем же выйти наружу? — Антон одергивает лацканы пиджака Арса резким движением, расходящимся с нежностью пения. Курт подаётся назад, прикрываясь руками, как от яркого света. — Доверяя как себе Нездоровой худобе, До конца не понимаешь, кто тебе нужен, — заключил Антон, отступая легчайшими шагами. Где-то на периферии зрения другие страны разных эпох неспешно перемещаются по кругу, а на пределе слуха слышны печальные трели Фредерики, но всё это было не важно, пока напуганные, но всё ещё жестокие голубые глаза смотрят на него. — Я не буду притворяться, будто мы с тобой друзья! — окрепшим, твердым голосом выпел Антон, наступая на него, пока другие страны, трусливо копошась, извлекают своё оружие, — Я и ты теперь чужие, ты довольна? Я одна-а-а-а! — По разбитым зеркалам, По кудрявым волосам, Ты гадаешь, в чем же выйти наружу… — Антон не услышал, а скорее ощутил, как к его голосу присоединился глубокий голос Настасьи, и припев изумительным вихрем вошёл в уши, пробуждая мурашки, обволакивая холодные стены и холодные умы вокруг них. — Доверяя как себе Нездоровой худобе, До конца не понимаешь, кто тебе нужен! Проигрыш звучит как колыбельная, но, конечно, это похоронная музыка. Все заслуживают мирной смерти. Раскинув руки, запрокинув голову, Антон слушает переливы синтезатора, пока другие страны во внешне неясной картине четко отработанного танца обходят их, не касаясь и даже не глядя, равнодушные и немые, пряча лица, делая вид, что вовсе не при делах, притворяясь, что не было никогда в их руках оружия, никогда и ни за что они не причинили никому ни боли, ни страданий… И вот они все словно исчезают, откатываясь назад, оставляя сцену практически пустой — одни лишь Германия и Россия, одни лишь Антон и Арсений. — Была-а-а-а-а слаба-а-а-а-а, — зазвучало в тишине и пустоте, — Бегу-у-у-у, родная-я-я… Раскрытыми ладонями Антон ложится на голову не сопротивляющегося Курта, размазывая бутафорскую кровь, зарываясь в волосы, показывая зрителю, как его собственные руки становятся окровавлены. — Я-я-я-я от тебя-я-я-я… Проща-а-а-а-ай, сестра-а-а-а! Тело падает на бок и остаётся лежать без движения, выгнувшись напоследок в мучительную дугу. И последние аккорды рвут уши, а яркий свет слепит, и Антон ничего не видит и не слышит, пока в его душе шумит страшный шторм поколений. Вот и смерть.