Пока мы играем свои роли

Когда труппа, администрация и техотдел праздновали успешное завершение второго выступления и начало театрального сезона, Арс и Антон, едва сделав из вежливости по глотку белого вина, быстро и незаметно слиняли на такси, рассчитывая разобраться с вещами Шастуна и успеть ещё погулять в центре. В салоне машины, пытаясь прийти в себя после смерти, они глядели в окна равнодушными взглядами, слушая через наушники Арса IC3PЕAK, и к середине поездки уже чуточку успокоившийся после публичной казни Антон даже привалился к плечу парня, бездумно считая пролетающие мимо мосты. На душе было спокойно ровно на столько, чтобы не утонуть ни в панике, ни в безучастности. Идеальное состояние. Арс, аккуратно высвободив руку, приобнял его за плечи, поглаживая по рукаву куртки. Его губы шевелились, повторяя за текстом песни. — Давай подкинем Алисе идею использовать «Марш» в диалоге Курта и России, — тихо, чтобы не услышал и без того любопытствующе поглядывающий на них водитель, сказал Антон. Арс чуть повернул голову, показывая, что слушает, и Шастун, чтобы показать, что он имеет в виду, зашептал нараспев, зная, как от его голоса бегут по телу Арса мурашки: — «Моё сердце в сколах, а в глазах тоска… Не вернусь обратно больше никогда… Воздух вокруг с каждым годом душней… Я не хочу убивать людей…» — Как говорит Алиса, «нас точно посадят за это». Но знаешь, что? — Арс заговорщицки ухмыльнулся, — Это того стоит. *** — Сядь пока, я сейчас всё соберу, — по-хозяйски распорядился Антон, отпирая свою студию. Проходя первым вглубь помещения, он мимоходом глянул в зеркало и резко остановился, как будто в стену врезался: — Блять! Я забыл смыть грим! Ты почему мне не сказал? — он принялся прямо пальцами стирать из-под глаз серо-зелёные разводы. — Тебе идёт! — возразил Арс, который, кстати, скотина такая, свою подводку и корректор смыл сразу после выступления. — Теперь понятно, чего таксист так пялился, — недовольно заворчал Антон, утирая грим ладонью. Затем плюнул, решив, что просто наденет солнцезащитные очки (эх, надо было взять у Леры средство для снятия макияжа), и принялся кидать свои немногочисленные вещи в рюкзак, — Тебе не хочется заглянуть в Анненкирхе? — Хорошая мысль, — подумав, согласился Арс, — Но я бы предложил пошататься по ТЦ, чтобы поскорее вернуться в реальность. Старые церкви как-то не располагают к этому. — Что, всё ещё живёшь Куртом? — Антон прошел мимо него в ванную, чтобы взять зубную щётку и бритву, — Я уже переключился. — Ну так извини, ты Россию играешь минут пятнадцать, а я все два часа спектакля отдуваюсь! — возмутился Попов, отрываясь от разглядывания разноцветных картонных плакатов на стене. — Ладно, пойдем в ТЦ, — покладисто согласился Антон, — Валяться в Икее и листать книги в Читай-Городе. Вполне современные занятия. — Только не немецкую классику, — предупредил Арсений с таким искренним ужасом в голосе, что Шастун не удержался и подло захихикал. Закидывая полупустой рюкзак на плечо и небрежно надевая на голову темные очки, Антон сообщил, что готов покорять сердца и торговые центры, и они отправились снова на улицу, прикидывая, как скоро подъедет такси, чтобы они могли добраться до квартиры Попова и оставить там вещи. Антон в новом съемном жилище Арса ещё не был, но уже предполагал строгие формы и сплошной монохром — в общем, полную противоположность его дурковатой студии с разномастной мебелью и множеством вывесок и плакатов. Они как-то всегда выбирали разное, чего бы ни касался выбор, так уж повелось. Поэтому Шастун, про себя гадко усмехаясь, уже прикидывал, как притащит в квартиру Арса пару дурацких подушек и, может быть, самую безумную кружку из своей маленькой коллекции. Квартиру Арс снимал в не самом престижном, но одном из самых чистых и спокойных районов, на двадцать пятом этаже, с умопомрачительным видом; интерьер напоминал обложки журналов по дизайну — скромный минимализм в приятных светло-бежевых тонах. Антон вспомнил свои голубые обои в веселенький цветочек, и ему стало смешно. — Кровать двуспальная, — объявил Арс, показывая ему комнату, — Как знал. — Да все ты знал, засранец, — беззлобно отозвался Антон, бросая рюкзак в углу и с интересом осматривая помещение. — Ну да, чуть-чуть знал, — хмыкнул Попов, подкрадываясь к нему со спины и кладя руки на плечи, чуть массируя, — Ты ж без меня не можешь. — Могу, — возразил Антон просто из желания поспорить, прикрывая глаза от удовольствия, — Пока ты не объявился снова, у меня всё было замечательно. — Но стало ещё лучше, — мурлыкнул Попов. — Ой, иди ты, — Шастун рассмеялся, — Твоё самомнение, да бедным людям бы раздать. На всю улицу хватило бы. — Люблю, когда ты дерзишь. Может, не пойдем никуда? — припав щекой к его шее, прошелестел Арс низким голосом, смыкая руки на его животе, — Что мы не видели в той Икее? — Вот ты хитрый черт, — отозвался Шастун, не открывая глаз, прислушиваясь к стуку теплого сердца Арса и к тому, как наливается приятной тянущей тяжестью низ живота, прямо под переплетенными пальцами Попова, — С корабля в постель? — Если дойдем, — Арсений развернул его податливое тело к себе и, властно обвив руками, поцеловал, глубоко и с напором, плотно прижимая к себе. Восприняв его фразу как угрозу сейчас же улечься на жёстком полу, Антон тут же повел его за собой к кровати и первым опустился на мягкий матрас, за воротник жадно притягивая парня к себе. Как он, блять, жил этот идиотский год без этого? — М-м, — промурчал парню в рот Шастун, нехотя отрываясь от его губ на считанные миллиметры, — Надо в душ. — Угу, — явно почти не слыша его, отозвался Арс, вновь впиваясь в него губами, нависая над ним и пробираясь под толстовку тёплыми руками. — Ахах, «угу», — Антон ловко увернулся от него и упёрся рукой ему в грудь, наслаждаясь чуть обиженным выражением лица, — Показывай, где ванная, или мы сейчас реально в Икею поедем, слышишь меня? — Да, — очнулся Попов, и выпрямился, голодно сглатывая, — Первая дверь справа. Она там одна. Вещи в нижнем ящике, а полотенце сейчас принесу. Поднявшись, не разрывая зрительного контакта, Антон в благодарность коротко дразнящие поцеловал его, не позволив снова увлечь в объятия, и скрылся за дверью, ощущая, как колотится живой жаждой сердце и как тянет живот. Как в первый раз, ей-богу. Арс дожидался его буквально под дверью, сидя у косяка, как преданный пёс, в расстёгнутой рубашке и с таким голодным видом, что Антону на секунду стало страшно за себя. Когда он вышел, Попов вскочил и с ходу обвил его руками, зарылся пальцами в чуть влажные волосы, нашел ртом его губы и с удовольствием простонал в них, утягивая парня за собой, позволяя тому скользить руками по своему торсу. Нетерпеливо разведя полы рубашки, Антон вцепился в ремень, расстегивая его, чувствуя, как с него самого стягивают полотенце, улыбаясь в губы. Все было хорошо. В принципе, даже отлично. *** «Традиционные валяния», как их называл Антон, грозили продлиться до глубокой ночи — так уж было комфортно в ещё не остывшей постели, со сбившимся куда-то в ноги одеяло, лежать и чуть-чуть касаться друг друга руками, глубоко дыша и изредка перебрасываясь какими-то ничего не значащими фразами. Но в момент, когда Антон уже почти уснул, варварски пропуская мимо ушей бесконечные рассуждения Арса о причинах поступков Курта, вдруг заиграла мелодия звонка телефона — как назло, где-то на кухне, где Арс бросил свое пальто. Шастун, приподнявшись на локте, успел заметить, как умиротворённое лицо Арса вдруг стало странно сосредоточенным. — Кто тебе звонит в десять вечера? — спросил Антон. Попов ответил нечто вовсе непонятное: — Мама, — после чего поднялся, как был, в наряде Адама, и нехотя направился на кухню. Мелодия звонка не замолкала, пока Арс на вернулся и не показал нахмуренно сидящему на простыне Антону экран, где действительно было написано, что звонил абонент «Мать». — Она звонит постоянно с тех пор как я вернулся в Петербург, в «Расстрел» и к тебе, — пояснил Попов, бросая телефон рядом с подушкой, так и не приняв вызов. — А откуда она знает, что ты ко мне вернулся? Ты ей сказал? — Шастун недоверчиво покачал головой, поражаясь интеллектуальным способностям своего парня. Такой умный, а иногда такой еблан! — Ну, это было легко предположить, — Арс, сев на кровать, посмотрел куда-то вдаль, в окно, где пестрил оранжевыми огнями город, испещренный венами каналов, — Я, конечно, изо всех сил делал вид, что охренеть как люблю Москву, Малый театр и Алёну, но, сам понимаешь, когда узнал, что такое независимое творчество, в государственное уже лезть не хочется. — Алёна, — пробормотал Антон, подсознательно пытаясь увести парня от неприятной темы, — Значит, Алёна. Что-то много людей на букву «а» в твоём окружении, не находишь? — Да я вообще выбираю по первым буквам имён в телефонном справочнике, мне лень листать дальше, — отшутился Арс, даже мельком улыбнувшись, но снова помрачнел, — Короче, вот как я вернулся две недели назад сюда, так она и звонит. Я ей наговорил в прошлый раз много всякого по телефону, но, кажется, это на неё не повлияло. — Может, она извиниться хочет. — Она мне в whatsapp кидает ссылки на вакансии в Московских гостеатрах, — горько ответил Попов, — Как ещё не добралась до сайтов знакомств — ума не приложу. Выбрала бы себе невестку… — Забавно, — пробормотал Антон, хотя, конечно, ничего забавного в этом не было. Потягиваясь, он рассеянно уставился в потолок, — Однажды она поймет. — Я её звал в «Расстрел» на премьеру. Слава богу, она не приехала, — философски подытожил Арс, укладываясь рядом с ним, — Она не понимает независимые театры, а я терпеть не могу государственные. Такая вот история. Они помолчали, слушая отдаленный гул ночного города. Тихое дыхание выдавало предсонное состояние. — Если ещё раз дашь по съебам из «Расстрела», я тебя расстреляю, — пообещал Антон, и ему ответили совсем не сонным задумчивым голосом: — Я дам по съебам из «Расстрела», только если однажды мы сделаем хуевую постановку. — Справедливо, — Антон повернул голову, в полутьме рассматривая профиль давно знакомого лица. Сон не шел, хотелось вытворить что-то живое, чуточку безумное, — Может, на Лиговский? В наш бар. Тимур обещал бесплатно бутылку джина, если мы полчаса будем читать матерные частушки на сцене. Помнишь, которые мы сочиняли в ночь перед сдачей последнего экзамена?.. Тихое дыхание в теплой комнате ложилось волнами, обволакивая, успокаивая. На запястье Антона мягко сжались пальцы. — А давай! *** Матерные частушки про актерское искусство из абстрактного сборника «Стендап на каждый день» публике подвального бара на Лиговском проспекте, состоящей преимущественно из тусовки артистов театра и кино, зашли очень хорошо — некоторые из них вызывались на бис под гвалт и хохот. Антон с Арсом расстарались, как на настоящем выступлении, с подтанцовкой и с чувством, меняя голоса и роли, как перчатки, так что со сцены спустились взмокшие, счастливые и жутко уставшие, и тут же повалились под всеобщие аплодисменты на диван в самом углу заведения, где им со стуком поставил бутылку джина посмеивающийся Тимур. Не теряя времени даром, парни разлили алкоголь по стопкам, чокнулись, хлебнули и синхронно сморщились. — Алкоголизм к актерству прилагается, — выразился фразой одного из их преподавателей Арс. Антон не успел ничего ответить, когда прямо над их головами раздалось ехидное: — Ну ничего себе, вы только посмотрите, они предпочитают общество театра обществу друг друга! На диваны рядом опустились уже развесёлые и не слишком контролирующие конечности Сережа Матвиенко и Дима Позов, с которыми они всего три часа как расстались в «Расстреле» на афтепати. Арс сначала округлил глаза, а затем недовольно чуть сполз на диване, топя взгляд в пустой стопке — явно не рассчитывал, что их тут найдут. — Продолжение банкета? — радостно спросил Антон, с удовольствием наблюдая, как парни ставят на стол ещё две бутылки не пойми чего. — Мы послушали частушки, — сообщил Дима, — Это же те, что вы перед экзаменом речевого искусства сочиняли? — Ты их помнишь? — Конечно, вы же полночи их записывали в общую беседу мастерской, — фыркнул Серёжа, щедро разливая по стопкам джин, — Ну, давайте, за сегодняшнюю смерть! *** К часу ночи за их столиком, подтянув стулья, бутылки и бокалы, сидело уже, по ощущениям, человек сто. За простенькой игрой в «Кто я?» выяснилось, что здесь собралось ещё семь актеров (большинство всё ещё студентов), куча смешливых гримёров, два усталых молчаливых реквизитора, несколько активных продюсеров (явно сидящих на чем-то помощнее энергетиков) и даже один никому не известный кинорежиссёр в годах, который немедленно ввязался с Арсом в ожесточенный спор о теории эмпирического театра. Антон, спокойно выносящий даже большие и незнакомые компании, мирно переключался между тостами, болтовней и сидением в соцсетях для перезагрузки, и только порой под столом успокаивающе сжимал ладонь Арса, когда тот совсем уж расходился, потрясая кулаком и яростно доказывая, что театральная рутина должна остаться в прошлом, а чопорная классика обязана уступить место горькой эмоциональной реальности нынешних дней. Его вообще редко удавалось хоть кому-то заткнуть (Антон давно привык в такие моменты отключать слух и только изредка поддакивать), а уж после выпитой полбутылки джина — его собеседнику с застарелым взглядами можно было только посочувствовать. — Пошли покурим, — в какой-то момент Антон подёргал его за рукав, сказав шепотом, чтобы никто больше за ними не увязался. Арс нетерпеливо кивнул, упорно довел свою мысль до конца, и только после этого поднялся, гордо вскинув подбородок. — Я никогда не презирал киношников, но сейчас начну, — объявил он, гневно выпуская изо рта дым, когда они выбрались на улицу, чтобы надышаться ночным воздухом после духоты бара, — Театр должен расти вместе со зрителем! — Может, домой пора? — предложил Шастун, затягиваясь и весело на него поглядывая. Они курили редко — берегли голоса, но порой во время пьянки просто невыносимо хотелось никотина, — А то я боюсь, что ты там вот-вот поднимешь восстание. — Жаль, я не взял буклетов нашего театра. Сейчас бы раздал всем этим недоумкам, пусть придут посмотрят, что такое культурная независимость! — Мне кажется, они не оценят, — задумчиво пробормотал Антон. Арс, соглашаясь, раздражённо выдохнул дым: — Точно. Алису, что ли, вызвать? Мы бы с ней точно их тут всех разнесли. — Кого всех, ты с одним только чуваком споришь, — усмехнулся Шастун, — И побойся бога, уже полвторого ночи. — Театралы никогда не спят, мой друг! Мой брат. Моя любовь! — поочередно исправился Арс, и Антон снова рассмеялся. Ну каков болван, — Извините, вечно забываю. — Какая же ты скотина, Арс. — И горжусь этим! — подмигнул ему Попов, коснувшись его рукава. Большего на глазах у всей улицы они себе позволить не могли. Когда они вернулись к столику, едва сумев расчистить проход к своим местам, в компании уже начинали играть в одну из университетских игр, направленных на раскрепощение актеров. Вертелась пустая бутылка на столешнице, выкрикивались вопросы и задания, разыгрывались, не вставая со стульев, мини-сценки, и не утихал хохот — когда до Антона дошла очередь, он уже лежал лицом в стол, постанывая от боли в животе и продолжая хихикать. — Так, ты, Антон, — перекрикивая всеобщий гвалт и музыку из динамиков, объявила хорошо поставленным голосом одна из студенток-актрис, имя которой он не запомнил, — У кого есть вопросы к Антону? — По классике — последняя роль! — крикнул кто-то из полчища гримёров. — О, — Антон, оторвавшись от стола, откашлялся и обвел всех присутствующих загадочным взглядом, слыша, как посмеивается под боком Арс, — Я играю жуткое воплощение палача… — Что ты рассказываешь, — расхохотался Дима, — Ты простил Курта ещё пока только выходил на сцену! — Да! Но! Это не отменяет того факта, что изначально я играю палача. Просто, ну, — Антон пощелкал пальцами, подбирая слова, — Всепрощающего. — То есть — херового, — заключил серьёзным тоном кто-то из студентов, и все залились беззлобным смехом. — Факт! — весело отозвался Антон, и вдруг заметил, что Арс рядом с ним неуловимо напрягся, выпрямился и с неожиданной злобой уставился на студента, рискнувшего нелицеприятно высказаться. Он уже даже привстал, явно готовый если не устроить драку и не швырнуть в смельчака бутылку, то по меньшей мере зарядить гневную речь, от которой у всех за столом завянут уши, но Антон ловко поймал его за локоть и утянул поближе к себе, крепко зажимая в объятиях и встревоженно шепча на ухо пышущему жаром ярости парню: — Это просто шутка, не реагируй так, ради бога… — Прощения заслуживает каждый! — рявкнул Арс, не обратив на него внимания, и тут же все лица повернулись к ним, — Чему ещё учит театр, если не этому? — Вы там что-то библейское ставите? — спросил тот же наглый студент. Судя по плавающим, но всё ещё отчаянно-смелым глазам, он уже допился до этапа «море по колено, чёрный пояс по каратэ». — Нет, — передразнил его же тоном Арсений, пока Антон всеми силами пытался удержать его на месте как можно незаметнее, замечая, как обеспокоенно округляются глаза у Димы и Серёжи, которые гнев Попова наблюдали не раз и явно повторять этот опыт не желали, — Мы ставим ПРАВДУ! — Боже, какое позорище, — пробормотал Антон, и громче добавил: — Давайте оставим интерпретации на совесть зрителей и критиков. Мне задание дадут сегодня? — Да погоди ты, — отмахнулся Арс, и снова обратился к студенту, насмешливо улыбающемуся ему прямо в лицо, — Слушай меня! Этот человек, палач, если тебе угодно, — он картинным жестом указал на Антона, и у того возникло желание сползти под стол, но тогда бы он не смог удерживать Арса от попыток ринуться через весь стол к обидчику доказывать своё мнение при помощи пинков, — Этот человек в своём воплощении спас раскаявшегося убийцу, потому что не желал окропить руки кровью! Тут уже Антон воззрился на него с недоумением: — Да в смысле раскаявшегося? Курт же не раскаялся ни черта! В этом смысл постановки! — В моем понимании раскаялся, — заявил Попов. — Эх, сюда бы Алису, — Серёжа радостно, хотя и с толикой беспокойства, потер ладони, — Они бы тут точно передрались. — Скажи ещё, что Россия не простил Курта! — с искренним возмущением добавил Арс, — Слушай, а может, споешь? — вдруг с надеждой спросил он, моментально переключаясь, — Я с Тимуром договорюсь. — Это ещё зачем? — Антон закатил глаза. — Прикола ради. И чтобы доказать этим… Ты же отлично поешь, — Арс подался к нему вперёд, едва не соприкасаясь носами, обдавая его алкогольными парами, и глядя с такой мольбой в глазах, что Антон, отворачиваясь, рассмеялся, — Одну-единственную песню! — «Фариду», — поддержал Серёжа, который слышал вообще, кажется, всё, что происходило в этом баре, — Помнишь, мы её пробовали на последнюю сцену с Германией. — Да-да, — рьяно (и пьяно) закивал Дима. — Ты поешь? — громко спросил кто-то из тусовки, — Ой, как круто! Просим, просим! Ребята, поддержите! — Да что вы, в самом деле, — Антон почувствовал, как заливается краской, но, по крайней мере, Арс перестал порываться начистить студенту морду во славу независимых театров, и он смог убрать руки, — Имейте совесть, мы сегодня выступали, вообще-то. — Шастун, проси что хочешь, только спой «Фариду», — натурально взмолился Серёжа, и, не дожидаясь ответа, порывисто вскочил со стула, крича в сторону барной стойки: — ТИМУР! НАДО МИКРОФОН! На счастье всех желающих послушать исполнение «Фариды», Антон был достаточно в кондиции, чтобы согласиться на любой движ, кроме голодовки, поэтому, едва ему всучили микрофон и выключили фоновую музыку, он почти что по собственной воле выбрался из-за столика, сопровождаемый аплодисментами и свистом, путаясь в собственных длинных ногах, неловко взмахивая руками в попытках удержать равновесие (все равно ухватиться за что-то для этого не представлялось возможным — в одной руке у него был микрофон, а во второй открытая бутылка с остатками джина), и добрался до сцены, взгромождаясь на неё второй раз за вечер. Минут пять, пока Тимур в спешке искал в интернете минусовку песни, он развлекал присутствующих запутанным монологом о смысле этой песни и истории её появления в спектакле, и как-то так забавно у него это получалось в его обычном, привычном образе хорошего мальчика с отличным чувством юмора и самой капелькой милашного стеснения, что все смеялись до упаду, задорно выкрикивая что-то поощряющее в ответ. Сердце билось где-то в горле, и раз за разом глотками жалящего алкоголя он проталкивал его глубже, обратно, на место, ведь поначалу в полумраке бара он не нашел взглядом Арса, и отчего-то даже на секунду решил, что Попов ушел, но затем его взгляд упал на подмостки сцены — и Арс был там, преданно сидел на стуле ближе всех, положив локти на стол, и улыбался почти что трезво, глядя на освещённого тусклыми софитами парня. И от этого стало так тепло, так чудесно… В колонках зазвучало вступление, и Антон поднес к мокрым от джина губам микрофон, чудом не перепутав его с горлышком бутылки (вот умора была бы). Он рассчитывал спеть песню так же, как играл свою мини-роль среди этих людей — беззлобно и легко, чтобы не грузить пришедших повеселиться людей глубокими смыслами и тяжёлым подтекстом, да простит его Курочкин; но с первыми звуками песни что-то в нём вспыхнуло чёрным огнём, ослепляя и обжигая похлеще алкоголя. Отчаяние?.. Ноги, вросшие в сцену, пальцы, обвившие стекло бутылки, губы, утратившие всякие признаки улыбки — всё в нём вдруг обратилось Шастуном-актером. И судя по одобрительному наклону головы Арса — он это тоже заметил. — Скорбью раздражает сердце Этот город, это место, Не вдова и не невеста Среди грязно-желтых стен! Сильный голос закружился в переливе звуков синтезатора, и горькие мурашки заструились по рукам. Под распевку в динамиках Антон тревожно сделал глоток джина, разворачивая плечи, видя, как танцует его тень, длинная, узкая и гибкая, как сама музыка. — Ночью, на бетонном поле, — мрачно заговорил он, обведя рукой зал. Чем не бетонное поле? — Со слезами слабой соли, — он рывком провел пальцем с зажато бутылкой вдоль щеки, вырисовывая слезу под пристальным взором наблюдателей. — Сгусток жути женской доли Выскочит искрой из глаз! Он взмахнул рукой с бутылкой, разбрызгивая джин кругом, и это получилось так ярко, особенно секундный перелив света в разлетевшихся каплях, что он замер, очарованный, втягивая в себя жаркий воздух, пока звучал бридж, и в ритм клавиш начал изгибаться с болезненным выражением лица в диком подобии танца, как неупокоенная душа, чувствуя, как рвется из лёгких долгий крик несчастной женщины, варварски преобращенный в пение. — Поцелуй — да сразу в омут, — приникнув губами к микрофону, словно по секрету зачастил он. Взгляд упал на бледное лицо Арсения, который не отрываясь следил за ним, и в этот миг исчезло всё остальное. — Ферзь свой цвет считает домом. Иногда его корона Камнем тянет у-би-вать! Он надеялся, что Арс поймет отсылку — именно так исполнялась эта песня на первых этапах «Куда идём?» в Учебном. И, судя по печальной улыбке, он понял. — День блеснул опасной сталью Злых обшарпанных трамваев, А душа не хочет в пятки, Иволгой летит на юг! Зал трепетал, внимая чарующим звукам, подчиняясь строгому голосу, у кого-то блестели слёзы, у кого-то улыбки, и только Арсений в этой толпе безмолвных зрителей выглядел как человек, который не просто покорился ужасу чужой судьбы — он был готов вмешаться в неё и её изменить, исправить, помощь, спасти — ценой себя, характера, жизни, всего. Единственный человек, которому было не всё равно. Единственное воплощение смелости и силы в этом зале. В этот момент у Антона родилась задумка для сцены будущего спектакля. И он задрожал в звуках «Фариды», уже зная, кто будет играть там главную роль. Один страшно смелый и ужасающе самоотреченный человек с бездонными голубыми глазами.