ночь упадет, небо уронит

по всем ёбаным законам этого проклятого лизой мира она должна до безумия любить ёбаную кристину захарову, но её имя в глубине души не только не отзывается приятным трепетом, но и стремится выдавить содержимое желудка при первом же упоминании, что именно андрющенко и кому должна. кристина же законы не нарушает, послушно и вполне искренне светит приторными сердечками в глазах, желает доброго утра и вручает конфеты каждый раз, когда считает, что лиза недостаточно бодро выглядит, то есть не меньше трех раз в неделю, а чаще – каждый учебный день. лиза жалеет её, реже – себя, и всегда – мишель, которая саму её выбрала зачем-то ответно. мишель с ней – и лизе хочется то ли обнять её покрепче, то ли расплакаться от комичности, нереальности и просто отвратительной тупиковости ситуации. от простых и до скрипа в легких необходимых прикосновений у андрющенко по коже и внутренностям бегут разряды почти электрического тока, заставляющие выгибаться и сдерживать крики боли за стиснутыми зубами. мишель, которая с собой носит перчатки, только чтоб за руку держать безопасно, у которой на запястье не выведено татуировкой предназначения ничье имя, которая, на самом деле, завидно свободна во всех своих действиях. кристина злится. скалится в улыбке и словно невзначай касается лизиных пальцев, передавая тетрадь, чтоб показать, как всё должно было быть. прикосновения химически приятно отзываются яркими созвездиями цветов в груди, андрющенко их решительно сжигает, а наутро находит на парте букет белых роз. лиза ненавидит розы. лизе нравятся ромашки, которые мишель оставляет ей на подоконнике, утром, протягивая руку через зарешеченную раму окна на первом этаже, пока она еще спит. у мишель аллергия на ромашки, но воспоминания о счастливой улыбке от желтых серединок в волосах заставляют ее, чихая, наклоняться за следующим цветком. мишель – это самая невинная романтика, жгучие прикосновения и абсолютное неумение о своих чувствах в словах. кристина – прямолинейные признания, короткие рукава школьных рубашек, чтоб было всем вокруг видно изящный курсив лизиных имени-фамилии на предплечье, кристина – красивые голубые глаза и лизины сомнения. мишель – снятые линзы, когда андрющенко заявляет, что ей не следует быть похожей на захарову, чтоб лиза ее любила. мишель это тоже сомнения. вся лизина жизнь кажется состоящей из сомнений. она задумчиво и упрямо проводит, жмурясь, по чистому запястью мишель, жадно касаясь чужой свободы, смотрит, как гаджиева хмурится, не совсем понимая зачем. глупая. её собственное запястье до самого плечевого сгиба пересекает глубокий уродливый шрам, прошлым летом едва не ставший причиной глупой смерти. экстренная реанимация не решила ничего, и четкий шрифт, как в средах программирования, как в кодах на информатике, которую так любит мишель, кричит всем вокруг, что лиза до последнего вдоха принадлежит захаровой кристине. каждый первый считает своим долгом напомнить ей об этом, но андрющенко только огрызается, сжимая в груди раздражающее чувство тревоги и с каждым днем растущие сомнения. крис не давит, за это ей лиза благодарна и за это же ненавидит, ведь кристина вся из себя до скучного правильная и явно вариант лучше, чем мишель. у захаровой влиятельные родители, множество необходимых знакомств и кристальное спокойствие во взгляде, пока мишель даже в кино отказывается идти, поскольку нет денег, пока лиза обреченно смотрит на разбушевавшуюся гаджиеву, второй раз за месяц объявляющую, что она лизе смертельно не подходит, и что это вообще такое – они даже поцеловаться не могут – у андрющенко от такого чуть ли не сердце остановится. зато мишель её тащит на заброшку, пачкает её брюки в белой пыли, извиняется и радостно смеется, убирая волосы за уши. зато только от мишель, от её одного присутствия у лизы в легких исчезает воздух, когда дыхание перехватывает тихое-громкое печальное-самое счастливое ощущение. мишель из параллельного класса. они пересекаются чаще, чем взгляды кристины и лизы, но все еще недостаточно часто. не по уставу свитер лизы скрывает татуироку на предплечье, а клетчатая юбка до неприличного идет мишель. мишель вообще идет, кажется, все. кроме лизы. андрющенко считает себя единственным исключением из её безупречного чувства стиля.

***

лиза из дома регулярно сбегает, распахивая решетку на окне, предназначенную для защиты от краж, а по факту легко отходящую от стены. дождь заливает за шиворот и стеной скрывает фигуру, появляющуюся из-за угла дома. мишель подходит в темноте позднего вечера, все еще в белой школьной рубашке. домой она не возвращается до ночи, отношения с родителями оставляют желать лучшего. наверное андрющенко бы хотелось, чтоб она закрыла глаза ладонями, заставляя лизу угадывать, кто в такую погоду еще гуляет. мишель никогда и ни за что не сделает чего-то, что может болью отозваться в лизе, поэтому она только достает из карманов перчатки и тихо улыбается. нежность искрится, треща разрядами громче шума воды вокруг. мишель не подходит со спины, обходит за пару метров, чтоб сразу встретить взгляд серьезных карих глаз, сталкивая их с вечными искрами веселья и безгранично-детской свободой в своих. смешные веснушки потекли от капель, почти полностью смываясь. другой дождливый день практически годовой давности падает тенями на них.       — о, тебе этого не понять! — грубый тон и нотки приближающейся истерики заставляют подойти ближе:       — не трогай меня, пожалуйста, — и ядом сочится каждое слово. мишель останавливается, смиренно и как-то слишком неуместно невольно улыбаясь.       — это не тебе все вокруг твердят, что ты просто обязана забыть про всё, что было между нами, не за тобой бегает крис! мишель молчит, до боли вслушиваясь в слова, которых, может, никогда не поймет, но знает точно, что именно сейчас с лизой должна остаться она, что в такие моменты никто не может оставаться один, а лиза к себе пускает её, а не кристину.       — господи, я иногда думаю, что лучше бы мне действительно встречаться с ней, это же было бы в разы проще, — гаджиева предостерегающе кладет руку ей на рукав, но лиза сбрасывает её, отворачиваясь, — лучше бы тебя, блять, вообще не было! у мишель перед глазами туман, когда она практически в слезах уходит от лизы, упавшей в молчаливой истерике. ей стыдно. андрющенко нужна помощь. её помощь, но именно сейчас они вдвоем наломают больше дров, чем наломала уже кричащая ей вслед лиза:       — ты даже сейчас ведешь себя, как ребенок, сбегаешь, тебе ведь непонятно, ты ведь полностью свободна, да? стоят ли тысячи извинений опрометчиво сказанных слов, слов, которые лиза берет обратно на следующий же день? стоят, однозначно стоят, мишель верит, пристально глядя в глаза напротив, до боли желая коснуться и не имея такой возможности. молчание окутывает их не тишиной вовсе, а нагнетающим биением сердца унисоном в висках. мишель стремительно расстегивает пуговицы рубашки, пока лиза, словно повторяя за ней, стягивает через голову толстовку, оставляя одну только футболку с дурацким рисунком. андрющенко до боли невинно касается взглядом оголенных ключиц, прежде чем помочь мишель надеть ее влажную толстовку. в конце сентября на улице холодно, мокрая футболка липнет к телу, неприятно морозя кожу, но, если честно, сейчас все равно, когда сквозь тонкую ткань белой рубашки на ее губах остается след поцелуя, когда поцелуями покрыто все ее лицо, шея, оба предплечья, когда она в нетерпении рубашку у мишель забирает, чтоб целовать в ответ и замирает, закатав рукав толстовки. на бледном запястье под ее губами темно-синяя татуировка заставляет остолбенеть, шокировано и вопросительно глядя на девушку.       — миш?.. неровными буквами, руша строчки, на руке написано:

лиза анд

рющенко

      — миш, что это? мишель смущенно и так до безумия красиво улыбается, но молчит, пока лиза пытается оттереть предплечье, до последнего не веря, что татуировка настоящая. да ни один мастер в мире не согласится подделать имя предназначенного! а даже если найдется, у мишель же постоянно нет денег, откуда?       — откуда?.. как?       — сама. в глазах гаджиевой решимость и необходимая им обеим нежность. лиза проводит пальцами по собственному имени, почти не морщась. при ближайшем рассмотрении буквы немного кровоточат, но выведены довольно четко, чтоб не поплыть.       — больно было?       — да не то что бы, если честно, явно не больнее, чем тебе. лиза чувствует, как дрожат ее ноги, как сердце банально выпрыгивает из груди, и пытается унять тремор в пальцах. их первый поцелуй это больно. их первый поцелуй это ярко. лиза захлебывается в эмоциях, получает разрядами по коже, прижимается ближе, пока дождь остужающе капает на их волосы, на горящие руки, в которых она держит лицо мишель. как же это глупо и безответственно, если честно, как же ей это было необходимо. до горячих слез, самостоятельно навернувшихся на глаза, непонятно от чего, то ли от яростной признательности, то ли от жжения в губах и на языке. какая, к черту, разница, пока они еще дети и могут творить то, что нарушает все законы? какая, к черту, разница, если с каждым поцелуем, с каждыми объятиями, боль будет запираться всё глубже внутри, пока не утихнет до почти приятных покалываний? какая, к черту, разница, если они так сильно и нетерпеливо любят?