Альфа и Омега

— Вы уже слышали про разгром выставки современного искусства в галерее «Сапфо»? — Да, конечно. — Как вы оцениваете этот поступок гвардейцев? Вам не кажется это варварством? — Да что вы! Какое варварство? Никто же не пострадал из этих мажоров бездарных. Разве что, может, в штаны кто наложил, но так это ж, как они любят говорить, — перфоманс. Из динамика смартфона Арто раздался трескучий смех человека, довольного своей шуткой, и Арто выключил видео. Таких видео было в интернете уже много: интервью, опросы, репортажи. И всё говорило только о том, что люди в основном довольны акцией гвардейцев. Каждый опрошенный с видом знатока говорил, что, мол, всё равно у них там в этом вертепе, который и музеем не назовёшь, нет настоящего искусства — только дрянь и непотребства. Поэтому так им и надо. Никого ж не зашибли — так чего волноваться? Вот государственный музей — другое дело. Если бы там пострадала хотя бы самая захудалая гравюрка, скажем, Дюрера, то можно было б возмутиться: всё-таки культурное достояние. А тут что? Огромный хрен раздолбали. Да и правильно сделали! Этим гвардия и должна заниматься, иначе по всей столице уже и вместо уличных фонарей начнут писюны ставить. Таким был глас народа. Но оппозицией большинству выступали немногочисленные голоса интеллигенции, продолжающей отстаивать свою свободу самовыражения. И основной трибуной для таких людей был тот самый журнал «Пантагрюэль», где достаточно оперативно стали друг за другом выходить материалы, посвящённые сорванной выставке и скандалу вокруг неё. Арто жадно их все просматривал, выискивая что-нибудь про себя, хотя уже не понимал, хочет он этого или нет. Совсем не так он себе представлял вход в большое, профессиональное искусство, как оно произошло. И, когда в очередной статье он не находил своего имени, а лишь жалобы организаторов и аффектированное нытьё уже именитых художников, явно довольных, что они стали провокаторами такого громкого скандала, тогда Арто уже даже начал надеяться, что о нём никто и не вспомнит. Но вспомнили. И началось это даже не с «Пантагрюэля» в его уютном уголке интернета со своей атмосферой, а сразу с местного телевидения, добравшегося до самого Энцо Грюта, как представился тот седой гвардеец, который разговаривал с Луцием под взглядами своих прихвостней. И как оказалось, Энцо Грют обратил внимание не только на статуи половых органов. — Знаете, этот огромный…как это поприличнее сказать…орган, который так нас возмутил поначалу — это ещё полбеды, — говорил в камеру седой гвардеец сухим и строгим голосом. — Это, допустим, просто глупость и неумение ответственно пользоваться свободой, которое тебе дало государство. У нас же свободная страна, ничего никому не запрещают. Хочешь быть идиотом — будь идиотом. Но мы это не поддерживаем, мы за порядок. Во всём должен быть порядок. Должны быть какие-то ценности, традиции…а если говорим про искусство, то духовность. Конечно, да. Потому мы и выступили против. Против вот этого всего бесстыдства. Но, говорю, этот…орган…это даже не самое страшное оказалось. Это к слову о традициях и ценностях. Знаете, какая там была картина? Как называлась? Была там одна… «Чучело матери»! То есть кто-то нарисовал портрет своей матушки и насмехается, мол, ха-ха, чучело, посмотрите! Мол, я свободный человек, делаю что хочу, никто мне не указ, мне всё можно, и даже мать родная для меня ничто. Это нормально вообще? Что может быть дороже матери вообще для человека? Это каким моральным уродом надо быть, чтобы вот такие вещи делать? Про мать. Это просто…даже не знаю… Если б не камера, я бы сказал, как это по-простому называется. Но я вам больше скажу. Я человек неглупый. Это они, художники эти нас тупыми всех считают, продавая свою мазню за миллионы. Миллионы! Понимаете? Да у меня внук лучше рисует в садике. И вот этот урод, который про мать такое выставил, он же это не только про биологическую мать. Это он и про страну свою. Понимаете? Про родину! Родина — это вторая мать же. И вот она ему, выродку, жизнь подарила, вырастила, выкормила, а он ей в лицо плюёт. И это не только про биологическую мать, которая его родила. Это и про родину. Они же там циники все, атеисты, у них ничего святого нет. Это они родину свою ненавидят, нас с вами всех ненавидят, а мы их терпим! Не художества надо было их громить, а самих этих творцов. Творцов от слова «тварь». По рукам лупить просто. И говорить: слышь, сволочь, вспомни, благодаря кому ты вообще тут в музеях выставляешься. И по пальцам, по пальцам! Будут знать, как родину любить. На этом моменте Арто стало страшно. Он понимал, что такие люди словами не разбрасываются. И сразу перед глазами Арто всплыла та ужасная сцена на дороге, где этот самый седой, Энцо Грют, нещадно избивал пьяного собрата. Если уж они так поступают с оступившимися гвардейцами, то что говорить о людях, которых эти патриоты до мозга костей считают врагами своей страны и своих ценностей. Арто не мог найти себе места. Он часами сидел и мониторил новостные ленты во всех доступных источниках. Он уже давно не смотрел телевизор, но теперь находил в интернете трансляции федеральных каналов и боялся, что там тоже уже засветится. Он точно не разделял радости тех коллег по цеху, которые после скандала везде вылезали и упивались сомнительным вниманием возмущённой толпы. Арто хотелось уже провалиться сквозь землю, когда на сайте «Пантагрюэля» появилась небольшая статья уже конкретно про него. Арто понял, что статья основана на некой беседе с ним, которой он совершенно не помнил. Точнее, он помнил, что с кем-то разговаривал, пил шампанское, его собеседники сменяли один другого, но они в его памяти были безликими и немыми: он не помнил ни конкретных людей, ни конкретных слов. В тот момент он всё ещё был ослеплён тем невероятным чувством, которое он испытал, прикоснувшись к Луцию. А статья красноречиво говорила о том, что рассказал он довольно многое, но, видимо, совсем не то, что нужно было, потому что его представляли как какого-то фрика, которого большой оригинал Луций Тентат, широко известный в узких кругах, нашёл чуть ли не на улице. И вот теперь эта «находка» в лице Арто ходит по приличным местам с шишкой на лбу, показывает свои не шибко примечательные картины с провоцирующими названиями. «…В визуальном аспекте работы Арто Зарау привычны и конвенциональны. Техника художника, как и темы, с которыми он работает, не выдают в нём большого оригинала, но вы всё равно остановитесь перед этими картинами, даже если не знакомы с личностью художника и его неординарным бэкграундом. Всё дело в нейминге. Название картины для художника в данном случае — не формальность, а продолжение творчества. Через творческое «называние» Арто Зарау переходит из области сугубо эстетического в область манифестации и скандализации…» Этот отрывок статьи разозлил Арто, так как он, если что и помнил из разговоров на выставке, так это то, что доказывал остолопам из «Пантагрюэля», что названия придумывал не он. «…Это игра на контрасте. Конвенциональное содержание картины получает дополнительное измерение через скандализирующее его название, к чему прибавляется ещё и сам автор как арт-объект. Автор, создающий и поддерживающий определённый имидж затворника, социопата и юродивого, продолжает свои картины, расширяя их пространство посредством приватизации пространства музея, играя как бы персонажа своих картин, а не являясь лишь их автором…» А в этом отрывке Арто решительно ничего не понял, отчего к нему пришло отчаянное осознание того, что эти люди такие же, как злосчастный куратор, переименовавший его картины на свой лад, так как любил прибирать к рукам любое творение, которое, что называется, плохо лежит. Только обычно он это делал через совершенно произвольную интерпретацию, а в случае картин Арто — вовсе стал почти соавтором, дав дурацкие названия, в контексте которых только и говорят о картинах Арто. Так же и «критики» из «Пантагрюэля»: сами что-то себе напридумывали, чтобы мудрёнее и претенциознее звучало, а как дела обстоят на самом деле, их абсолютно не интересует. «…его картины настойчиво требуют внимания реципиента, что очевидно и в другой представленной картине — «Город последнего человека, который смотрит в окно». Картина призывает вглядываться в каждое окно каждой громады дома в поисках этого последнего человека, но эта затея обречена на неудачу, потому что в окнах этих домов нет абсолютно ничего, кроме заброшенной пустоты. И в итоге зритель, подобно Диогену, ищет человека в самом, казалось бы, людном месте, но находит лишь бетон, сталь и стекло. Таким образом, вглядываясь в этот безлюдный человейник, в эти неразрушенные руины, в этот железобетонный оксюморон, зритель сам оказывается последним человеком, который смотрит в окно-картину. Как известно, если долго вглядываться в бездну…» Арто поражался неукротимой фантазии автора статьи. «…Арто Зарау рискует стать самым парадоксальным художником страны, потому что создаёт себе имидж тихого и скромного автора-затворника, который не принимал непосредственного участия даже в подготовке выставки (на которой его работы вовсе каким-то чудом появились лишь в самый последний момент), но картины которого кричат так громко, как и не снилось провокационному гипсовому фаллосу, сколько бы метров в длину он ни был…» Дочитав статью, Арто сперва растерянно лежал, пялясь в экран смартфона, на котором и читал статью, и не мог поверить, что его мечта о своих картинах на выставке и известности как художника превратилась в ужасный фарс. Казалось, он должен быть счастлив, что о нём написали в «Пантагрюэле», но он испытывал по этому поводу лишь стыд. Да и работы его у него словно отняли, потому что, судя по всему, никому не было бы до них дела, если бы они назывались просто «Городской пейзаж №2» и «Портрет матери», как это изначально и было. А так — получалось, что об Арто заговорили лишь из-за бестолкового куратора, да ещё и заговорили такое, что уже просто страшно. В этот момент раздался стук в дверь. Арто вскочил, быстро прошёл из кабинета в мастерскую и на ходу настороженно выпалил: «Войдите». Вошёл Луций. Арто вздохнул с облегчением, потому что после интервью седого гвардейца, Энцо Грюта, он уже ждал самых неприятных гостей, из которых полицейские были бы самым безобидным вариантом — всё лучше, чем разъярённая толпа патриотов с вилами, как это бывало в стародавние времена. — Здравствуй, — поздоровался Луций и стал оглядываться в поисках стула. Ничего похожего не нашлось, как обычно, и он поднял глаза на Арто. — А ты чего такой встревоженный? Арто уже и забыл, что они с Луцием вчера перешли на «ты», и всё не мог к этому привыкнуть, хотя так ему было гораздо приятнее. Видимо, дело было в природной скромности. — А то ты не знаешь. Арто сразу почувствовал облегчение. Луций одним присутствием внушал спокойствие и безопасность. Для Арто оставалось загадкой, отчего так происходит: потому что Луций просто как-то особенно красив? или потому что харизматичен? или всё вместе? — Видимо, ты ознакомился со свежей прессой, — отвечал Луций. — А я-то думал, что ты тут в своём творческом бункере совсем никаких связей с внешним миром не поддерживаешь. Потому и пришёл — новостями делиться. Арто пригласил гостя пройти в кабинет, где уселся на кровать, тогда как Луций, по обыкновению, вальяжно устроился на подоконнике. — Ты слышал, что меня назвали фактически предателем родины? — Спросил Арто, пытаясь посмеяться над своими словами, но вышла лишь кривая, потерянная улыбка. — Угу. — Похоже, это серьёзно. И неизвестно, чем кончится. — Ну, ты теперь фигура известная. Можно сказать, медийная личность. А известность — это в известной степени бронежилет. — Но ведь вряд ли гвардейцы читают «Пантагрюэль», правда? Про меня же только там написали… Так что какая же я медийная личность? — Ты, кажется, просто не в курсе, как громко на каждом шагу верещат твои коллеги по цеху, чьи работы тоже были на выставке. Они хотели скандала, они его получили, и они им теперь пользуются по максимуму. Знаешь, как ревнует к тебе общественное внимание Фогель? Ему пришлось сутками лепить член до потолка, чтобы на него обратили внимание, а ты просто две картинки повесил, да ещё и выскочил из ниоткуда в самый последний момент, как чёрт из табакерки. — Но ведь я тут вообще ни при чём! — Арто в возбуждении встал с кровати и принялся ходить по маленькому пространству кабинета. — Это всё недоумок куратор! Если бы не его наглость, мои картины и не заметил бы никто! — Ну, похоже, в своём первозданном виде они не вписывались в концепцию выставки, какой её видел куратор. Но инцидент печальный, соглашусь. — И что теперь делать? Надо куда-то пойти и сказать, что к названиям этим я отношения не имею! — Разве ты уже не говорил? Мне казалось, я сам слышал. — Говорил. Но бестолку. Эти дураки из «Пантагрюэля» всё равно написали по-своему! — Потому что так интереснее. — А нормальным людям, думаю, будет интереснее узнать, что я не называл свою мать чучелом, и уж тем более не насмехался над своей страной! Господи, как можно было вообще до такого додуматься?! Ещё ведь неглупым человеком себя назвал этот болтун-гвардеец, чтоб его… — Да, красивую он теорию задвинул, — усмехнулся Луций. — А мне вот не смешно, — обиделся Арто, взглянув на весёлое лицо собеседника. Какое-то время Луций наблюдал, как Арто кружит по кабинету, но в один момент, когда тот проходил рядом, Луций поймал своей рукой запястье Арто. — Остынь, а то у меня сейчас голова закружится, — сказал он. Прикосновение Луция обожгло руку Арто даже через рубашку. Он покорно замер у окна и наткнулся своим взглядом на взгляд Луция. Обычно, встречаясь с кем-то взглядами, Арто быстро и застенчиво отворачивался, ощущая это столкновение взглядов как вторжение в личное пространство, но сейчас он не отвёл глаз. Он смотрел в неморгающие глаза Луция и чувствовал, как тепло от его прикосновения распространяется от руки по всему телу. Луций словно разом соприкасался со всеми участками его тела, не совершая при этом никаких движений. Арто чувствовал себя в полном распоряжении Луция, как загипнотизированный, и в очередной раз поражался, как легко он поддаётся влиянию этого необъяснимо властного человека, будто они были одной крови, и эта кровь, помимо воли Арто, словно замирала в жилах под взглядом Луция. — Ты не замечал, как мы с тобой похожи? — Тихий голос Луция будто отдавался приятной вибрацией в голове Арто. — Глаза, овал лица, губы… Мы словно братья. Тебе так не кажется? Арто готов был смутиться, но рука Луция, всё ещё державшая его запястье, своим нежным и тёплым касанием внушала ровное спокойствие. И в этот момент Арто и правда ощутил странное родство с Луцием и смотрел ему в лицо, как в своё отражение в зеркале, но рассудком отказывался это принимать, потому что ощущал себя одурманенным, комната вокруг плыла, и лишь глаза Луция сохраняли свою ясность и чёткость. — Если и так, то некоторым внешним сходством всё и ограничивается, — отвечал Арто, слыша свой голос так, будто говорил не он, а кто-то посторонний. — Ты ведёшь себя совсем по-другому, не боишься людей, и они следуют за тобой. Я даже завидую. Мир будто был создан для тебя, ты чувствуешь себя в нём, как рыба в воде. Это явственно ощущается. Потому и я так слепо доверился тебе. Глаза Луция азартно блеснули и он подался головой вперёд. — Да, мир был создан для меня. Для нас, — лицо Луция медленно приближалось к лицу Арто. — Ты всё знаешь, но не можешь вспомнить. Я помогу тебе. Арто завороженно вглядывался вглубь приближающихся тёмных глаз напротив и погружался в них, как в холодную воду огромного, бурного океана. Вдруг перед ним стали возникать непонятные видения: призраки былого и небывалого; странно знакомые, но пугающе далёкие пространства; тени погибших миров и рождение новых. Это было то же чувство, что и тогда в галерее, но уже сильнее, чётче, оно требовательнее врывалось в мозг. Наконец Арто, будто вернувшись из глубин космоса на землю, начал видеть знакомые очертания своего города и узнавать знакомые лица. Вот он стоит на площади перед «Сапфо», вокруг толпа негодующих людей, некоторые из которых трясут плакаты в руках. Пестрят лозунги: «За здоровое поколение!», «Извращены, прочь из музеев!», «Искусство — для народа!»… Перед толпой стояла группа гвардейцев, одним из которых был, конечно, Энцо Грют. Он выглядел мрачным, но самодовольным. И он говорил страшные вещи: — Долго мы ещё будем терпеть северян у наших границ? Очевидно, что это с севера пошла мода на разврат! Их дети живут на улицах, умирают от наркотиков или гниют в тюрьме, пока их высоколобые родители устраивают оргии и сорят деньгами, заработанными на нефти! А нефть — это кровь людей, которых северяне сочли второсортными и поработили ради «чёрного золота». И на эти кровавые деньги и устраиваются такие выставки со статуями половых органов и…чучелами матерей! Вы позволите им сделать покорное чучело из вашей страны? Вы будете это терпеть? Я — нет! И толпа оживилась, заволновалась, как море, и была готова выйти из берегов, границы которых обозначало полицейское оцепление. Арто сделал неимоверное усилие, и сознание вернулось к нему. Он вновь увидел глубину чёрных глаз Луция, но уже прямо перед своим лицом, и вырвал свою руку из горячей хватки. Отшатнувшись на несколько шагов от Луция, Арто почувствовал сильное недомогание и боль в голове. Он лёг на диван и закрыл глаза. А когда он их открыл через несколько секунд, он был в комнате уже совершенно один. И тогда он забылся крепким сном.