Альфа и Омега

Здание «Сапфо» не представляло из себя ничего выдающегося. Внешне это был просто большой зеркальный куб, отражающий в себе всё, что происходило вокруг. Хотя и большим его можно было назвать лишь с натяжкой, особенно если сравнивать с государственным музеем искусств, где выставляли классиков вроде Рафаэля и Рембрандта. Современное же искусство, зачастую кричащее и эпатажное, жаждущее приковать к себе внимание, как это ни парадоксально, пряталось по закоулкам в зданиях поскромнее. Но по меркам остальных его пристанищ, «Сапфо» было крупным и знаменитым. Поэтому у Арто по спине пробежали мурашки, когда он оказался перед этим зданием уже в качестве художника, чьи работы там выставляют. Хотя в это ему до сих пор не верилось, нужно было убедиться, скорее увидеть своими глазами. Похожие чувства испытывала и мадам Зарау, разве что без особого трепета; но зато любопытство её было раздражено до предела: очень необычным ей показался Луций, очень необычными ей показались сложившиеся обстоятельства, в которых они с сыном оказались из-за этого человека. И всё ещё немного подавленные после происшествия на дороге, они вошли вслед за Луцием в стеклянную пасть галереи. Один из охранников учтиво поздоровался с Луцием, как с завсегдатаем, и что-то ему негромко сказал. Пройдя металлоискатели, троица, минуя главный зал, направилась к лестнице на второй этаж. Луций расспрашивал мадам Зарау про её предыдущие посещения «Сапфо», и она отвечала, что была здесь лишь однажды, несколько лет назад, когда галерея только открылась. — И это был настолько обескураживающий опыт, что вы решили больше не возвращаться? — Ну, как сказать, — улыбнулась в ответ мадам Зарау. — Просто всё было так непонятно и абстрактно: какие-то брызги на холстах, цветные фигуры, странные и очень долгие видео, на которых ничего не происходит… В общем, странная экспозиция. К тому же ещё много, простите, фаллосов… В смысле — скульптур. После этих слов мадам Зарау бросила на Луция как бы извиняющийся взгляд. Она вдруг осознала, что в первый же день знакомства с человеком она уже говорит с ним про фаллосы, и ей стало неловко: не забылась ли она? Луций засмеялся, и в этот момент они подошли к залу, к которому стягивался народ. Войдя в него, первое же, что бросилось всем троим в глаза — это огромный белоснежный фаллос, возвышающийся над головами собравшегося в просторном зале множества людей. — Что-то модно, а что-то вечно! — смеясь сказал Луций, повернувшись к мадам Зарау и припоминая её впечатления о первом её посещении этого места. Та растерянно улыбнулась. По выражению её лица можно было подумать, что она уже собирается скорее сбежать, но Луций уже уводил их с Арто к скопившейся в углу горстке людей, среди которых даже были, судя по всему, местные журналисты с парой камер и микрофонами. Людей вокруг было много, но не под завязку. Зал был просторный и занимал почти весь этаж. Арто плёлся за Луцием и матерью и вглядывался во всё, что видел вокруг. Сперва он беглым взглядом пробежался по стенам в поисках своих картин, но не увидев их, стал разглядывать то, что есть. Рядом с ним, на стене, вдоль которой он шёл, была копия «Джоконды» Леонардо, которая была нарисована прямо на стене, как граффити; и это была нарочито дилетантская копия, искажённая, будто её писал любитель. Название на табличке было очень длинное, и Арто из любопытства подошёл поближе, чтобы прочитать. Название было следующее: «Здесь должна была висеть картина Леонардо Да Винчи «Мона Лиза», но в целях безопасности, чтобы на шедевр никто опять не покушался, мы решили заменить её менее совершенной копией, насколько позволял бюджет, большую часть которого мы разворовали». Арто двинулся дальше, но от разглядывания следующей картины его отвлёк смех сзади. Он обернулся и увидел сгрудившихся вокруг некоего экспоната людей. Арто, конечно, заметил их и раньше, но не проявил большого интереса, однако теперь ему стало любопытно, что заставляет людей смеяться. Он протиснулся между двумя кучками людей и предстал перед постаментом, на котором разворачивалась целая батальная сцена: маленькие, пластмассовые и безликие солдатики застыли в моменте сражения друг с другом. Непонятно было, кто из них в кого стреляет и кто побеждает. Арто решил, что это будничное и измождённое лицо войны, когда всем уже всё равно и совершенно невозможно разобраться в безумном хаосе, который происходит кругом, — люди просто пытаются выжить. Но только Арто стал углубляться в интерпретации, как вдруг заметил по краям этого довольно длинного пьедестала восковые фигуры людей в полный рост, которых сперва в толпе принял за настоящих. Эти фигуры изображали политиков, о чём говорили бейджи на их смокингах: «Президент Людоед» и «Президент Нефтехлёб». Их лица были искажены экстазом при виде бойни между солдатиками, а позы были какими-то неестественными, с подкошенными ногами, а руки уходили под стол. И Арто, проскользнув сквозь горстку улыбающихся зрителей, обошёл пьедестал сбоку и увидел, что у фигур политиков спущены штаны, а сами они занимаются мастурбацией. И только Арто собрался уйти подальше от этого смутившего его экспоната, как кто-то, будто узнав о его намерениях, твёрдо взял его за локоть и куда-то повёл. Арто обернулся и понял, что это Луций. Он отвёл Арто немного в сторону, где их уже ждали несколько человек, у одного из которых был диктофон. Арто ещё не успел спросить, в чём дело, как Луций уже начал его представлять: — Вот тот самый загадочный человек, чьи картины попали на выставку практически уже перед самым её открытием, — сказав это, Луций бегло осмотрел Арто с ног до головы, поправил воротник его рубашки и, к ужасу Арто, смахнул рукой прядь его волос на другую сторону лба, выставив напоказ синяк, который Арто так старательно скрывал, приглаживая волосы на лбу. — Он очень скромный и не любит появляться на людях, потому, как можете видеть, мне пришлось хорошенько садануть его по голове, чтобы сюда притащить. Знакомьтесь: Арто Зарау! Мужчина с диктофоном и женщина, стоявшая рядом с ним, озадаченно переглянулись. Бритый старичок позади них довольно улыбнулся. Видимо он был знаком с Луцием и его авантюризмом. Неподалёку стояла мать Арто и почему-то умилённо улыбалась. Человек с диктофоном нажал кнопку на своём приборе и обратился к Арто: — Очень приятно. Я Ульфен Штатс из издания «Пантагрюэль». Правильно ли я понимаю, что вы автор работ «Город последнего человека, который смотрит в окно» и «Чучело матери»? — Что? — Изумился Арто и растерянно вылупился на старичка, который всё так же довольно улыбался и с интересом наблюдал за Арто. — Вы меня с кем-то путаете. Тут к нему наклонился Луций и прошептал на ухо: — Так уж вышло, что твои работы здесь и правда так называются. Наш знакомый куратор немного похозяйничал, но с этим придётся потом разбираться. Кстати, твои работы висят прямо позади тебя. Арто обернулся и на стене увидел две свои висящие рядом картины: безлюдный городской пейзаж, который так перегрузил смыслами куратор, и портрет матери, которую за какие-то такие заслуги обозвали чучелом. Под картинами действительно были размещены таблички с теми странными названиями, которые озвучил представитель «Пантагрюэля». И если бы кто-то сказал Арто, что, впервые увидев свои картины в галерее, да ещё и в «Сапфо», он не то что не испытает восторга, а, напротив, несколько устыдится этого, то он бы в это не поверил. Но тем не менее всё именно так и было. — Это…да, это мои картины, — негромко сказал он, указывая на картины пальцем, как бы показывая, что именно картины — его, а названия — не его. Но вслух он не возразил, потому что боролся внутри со сложными чувствами, не понимая, радоваться ему или нет, потому что его картины от него будто отчуждают. Арто взглянул на мать и уже увидел на её лице не умилённую улыбку, а скорее недоумение. Видимо, она сперва обрадовалась за сына, увидев его картины, но не обратив внимания на таблички под ними, а потом только услышала, что её портрет назвали её чучелом. Тем временем допрос от пантагрюэлевца Ульфена Штатса продолжился, но он задавал лишь общие вопросы, какие можно задать любому художнику, чьи работы впервые попали в поле зрения публики: где учился, почему решил заниматься искусством, кто вдохновлял… И только Арто успокоился и начал было наконец испытывать хоть какое-то счастье по поводу интереса к себе как к художнику, как вдруг подружка Штатса, с которой тот переглядывался и которая всё молча стояла и слушала, внезапно ляпнула от себя: — Является ли «Чучело матери» объективацией женщины вообще, или же это только извод вашей детской травмы, вызванной борьбой с пресловутым эдиповым комплексом? Таксидермия женщины — это протест против феминизма? Вы сторонник патриархата и патерналистской политики? Что вы думаете о деколониализме?.. Арто, не перебивая, выслушал все её вопросы, постепенно выходя из себя, а потом, чуть не скрипя зубами, ответил: — Это название не моё. И спрашивайте об этом не меня! А если меня спросить больше не о чем, то я пойду... И он пошёл, пока ещё не зная куда, но лишь бы подальше от своих картин. Ему было страшно обидно. Это должен был быть его триумф, праздник, лучший день в жизни и начало жизни новой. А что в итоге получилось? Нет, он, конечно, ждал подвоха, готовился к чему-то плохому и чувствовал, что не может всё быть так просто и сказочно, но он считал плохим сценарием лишь то, что Луций его как-то обманет. А как раз Луций-то не обманул, и вправду протащил картины Арто в галерею и даже интервью организовал! Но кто мог предположить, что эти казалось бы счастливые моменты можно так извратить! Что за самодеятельность себе позволил этот чёртов куратор?! Да и что это вообще за должность такая идиотская — куратор?! Да он только языком чешет и почему-то решает, что и как показывать, а сам-то и говна не стоит! Как теперь матери в глаза смотреть? Такие мысли бушевали в голове Арто, пока он продирался куда глаза глядят через прогуливающихся по галерее зевак. Вдруг он понял, что неосознанно ищет глазами куратора, который так поглумился над его картинами. Мысль о том, что, найдя его, Арто может вытворить что-нибудь неприличное, немного отрезвила его. Тогда он пошёл в уборную — благо знал, где она находится, — чтобы умыться и унять эмоции. В уборной он пробыл минут пятнадцать, хотя ему казалось, что минут пять максимум, потому что он всё напряжённо размышлял над сложившейся ситуацией и думал, как ему следует теперь поступать. Неизвестно, сколько бы времени он ещё пробыл в этом белоснежном и пахнущем лавандой с нотками человеческих отходов укрытии, если бы не робкий стук в дверь и голос матери: — Арто, у тебя всё хорошо? Арто вышел к ней и постарался придать себе бодрый вид. — Да, я в порядке, просто эмоции переполняют. Мадам Зарау поправила вечно задирающийся воротник на рубашке сына и, поглаживая того по плечу, сказала: — Я же тебе говорила, что ничего хорошего от этой богемы ждать нельзя. — Им лишь бы из всего сделать сенсацию! — Снова завёлся Арто. — А сами не могут придумать ничего умнее, кроме как слепить огромный хер из гипса! Прости, маман. — Ничего-ничего. Главное же — картина, а не название. А твои картины показывают теперь в главном музее современного искусства страны! — Теперь мадам Зарау пыталась подбодрить сына, а не мучить своими «я же говорила», потому что видела, как он переживает и как это для него важно. — Да я прямо сейчас пойду и выскажу всё этим Гаргантюа и Пантагрюэлю! Если они что-то про меня напишут, то пусть пишут правильные названия моих картин! Я им ещё и другие картины покажу. Пусть пишут — хоть упишутся. Раз я сюда попал, то воспользуюсь этим по максимуму! Луций мне поможет. Пойдём поищем его. Они вернулись обратно в большой зал и стали искать самое большое скопление людей, где наверняка и собраны все сливки местного общества, включая Луция. По пути они мельком разглядывали экспонаты, к которым было приковано больше всего внимания. Какие-то молодые девчонки фотографировались возле плаката с милыми большеглазыми котиками в военной униформе и обвязанными взрывчаткой. Текст на плакате гласил: «Раз не жалко людей, то давайте набирать в армию котиков — и никто не посмеет развязать войну!» Арто заметил, что много работ были посвящены теме войны. Он не смотрел телевизор и не особо следил за новостями, но краем уха что-то слышал про набирающий обороты конфликт с соседним государством из-за границ. Арто не придавал этому большого значения, ведь это обычное занятие глав государств — грызться за любой, даже самый бесполезный клочок земли, который и даром никому не нужен был бы, если бы не национальная гордость масс обывателей, которым больше нечем гордиться, кроме как величием своей страны. И даже если сделать всю планету общей, а таких людей — гражданами мира, то и тогда они не смогут жить спокойно, а станут заглядываться в космос: нет ли там кого-то, у кого можно что-то отжать, чтобы доказать, что земляне — самые крутые? Такая самоидентификация через множество, через общность, всегда была чужда Арто, который был индивидуалистом и в каждом человеке хотел видеть отдельный, полноценный мир, а не «ещё одно повторение вечного нуля». Он всё никак не мог понять, боится ли он людей или тянется к ним? Ему хотелось иметь друзей, хотелось славы, любви и понимания, но при этом среди людей он всегда терялся, конфузился, не проявлял инициативу, зависел от других. Так и Луций, едва появившись в жизни Арто, сразу и легко стал им верховодить, а Арто и рад, что кто-то проявляет заботу о нём, а самому решать ничего не надо при этом. Хотя Луций совершенно особенный, как казалось Арто; он и мать Арто легко очаровал, да и вообще люди как-то легко ему поддаются, как глина, из которой он лепит то, что ему нужно. Но к чему же Арто привели эти покорность и невмешательство? К тому, что теперь о нём могут понаписать чёрт знает что. И если раньше Арто мечтал, чтобы о нём и его работах написали в издании вроде «Пантагрюэля» (а это крупный журнал об искусстве, появившийся в стране одним из первых), то теперь он уже надеялся, что Штатсу и его подруге (или кто она там ему) он, Арто, показался скучной персоной, и они ничего не станут о нём писать. — Вот вы где! — Внезапно раздался со стороны голос Луция, подходившего к Арто и мадам Зарау. — А я вас везде ищу. Простите, было очень нехорошо с моей стороны оставлять вас одних, но я посчитал нужным закончить беседу с журналистами, у которых вдруг появилось много неудобных вопросов благодаря стараниям нашего друга-куратора, будь он неладен. Потом я уже побеседовал и с ним самим. Он, кстати, вовсе не считает себя виноватым, а думает, что оказал вам, мой дорогой Арто, услугу. Что ж, среди феминисток уж точно слава вам обеспечена на какое-то время… — Мы как раз сами хотели вас найти, Луций, чтобы вы мне помогли с этими недоразумениями... — Сейчас уже ничего не сделать. Я виноват: не проследил, хотя обязался взять все хлопоты на себя. Всё-таки не стоило отказываться от бумажной волокиты... Арто тяжело вздохнул. Ему стало казаться, что и Луций его подвёл, провернув всё за его спиной, и в итоге облажавшись. Но Арто не мог его обвинять, так как сам с удовольствием спихнул с себя всю ответственность. Но теперь ему хотелось наверстать упущенное и взять ситуацию в свои руки. — Ну что ж, тогда скажите, где его найти. Раз тут все такие любители скандалов и эпатажа, я сейчас тут устрою шоу! Луций даже удивлённо поднял брови, не ожидая такой прыти от своего скромного протеже. - Он подошёл к журналистам почти сразу, как вы от них сбежали. Арто этого было достаточно, и он чуть ли не бегом бросился мимо Луция, но тот ловко, но достаточно мягко перехватил его за руку. Арто резко развернулся и хотел возмутиться, но осёкся, почувствовав в своей руке ладонь Луция. Его тут же пронизало что-то очень странное. В его душе будто что-то проснулось; родилось, как вспышка, какое-то новое чувство. На мгновение он словно почувствовал что-то вроде дыхания мира, его тяжесть и бесконечность. Невозможно было передать словами, что именно он ощутил, но он как будто охватил разом всю вселенную непонятным, вдруг пробудившимся в нём чувством. Прикосновение Луция было как прикосновение Будды, позволившее за долю секунды прожить тысячи тысяч жизней, равнодушно окутанных беспросветным Ничто. В Арто словно ударила молния, пропустив через его тело ток в миллионы вольт и по странному стечению обстоятельств оставив его в живых. Арто высвободил свою руку и посмотрел на неё. Рука как рука, такая же, как и раньше. Но уже как будто другая, словно и не его. Он поднял глаза на Луция, и их взгляды встретились. И во взгляде Луция Арто как будто прочитал: «Я знаю, что ты почувствовал. Я чувствовал то же самое. Нам обязательно нужно это повторить». И Арто на какое-то время выпал из реальности. Он продолжал внешне вести себя почти как обычно, он ходил по галерее вместе с матерью и Луцием, с кем-то общался, что-то обсуждал, отвечал на вопросы, даже пил шампанское, но совсем не ощущал вкуса. Он чувствовал себя воскресшим Лазарем, который был там, откуда не возвращаются, и видел что-то такое, что человеческий разум не в силах объять. Вдруг со стороны лестницы послышался шум. Люди в зале замельтешили перед глазами Арто, всё пришло в движение, и Арто почувствовал, как кто-то крепко вцепился ему в локоть и что-то встревоженно говорил ему на ухо. Но лишь услышав голос Луция, говоривший повелительным тоном, он начал приходить в себя. — Идите к пожарному выходу и не создавайте паники. Луций говорил это каким-то представительным людям, которые выглядели напуганными. Арто огляделся и увидел, что посетители выставки, прижимаясь к стенам, торопятся к выходам из зала, в центре которого, крича и размахивая дубинками, куражились гвардейцы. Люди их мало интересовали, они их лишь пугали ради забавы, а целью же ударов их дубинок были экспонаты. — К чёрту эту дрянь! Богохульство! Стыд! Содом! Разврат! Извращенцы! Бездарности! — С примесью мата кричали гвардейцы, разбивая вдребезги очередную статуэтку фаллоса или снося очередную голову восковой фигуры, изображающей какое-нибудь непотребство. Доставалось и безобидной абстрактной живописи, которую заливали краской из специально заготовленных банок, как заливали и изображения голых тел, и картины просто не устраивающего гвардейцев качества. Но главным, естественно, центром притяжения для них стала четырёхметровая статуя полового члена посреди зала, ради которой, видимо, они и явились на выставку в первую очередь. Гвардейцы постепенно окружали её, лупя дубинками и оставляя в статуе дыры. При этом ряды гвардейцев всё пополнялись пробивающимся сквозь убегающих людей подкреплением. Арто узнал одного из гвардейцев, это был тот самый седой мужчина, который избивал пьяного собрата на дороге. Значит, это были те же самые гвардейцы, которых они видели. Кто бы мог подумать, что Арто с матерью и Луцием направлялись в одно и то же место с этими полуофициальными стражами порядка, но с разными целями. Хотя, если они узнали заранее, что тут будет огромный фаллос, то в их появлении нет ничего удивительного. — Кто здесь главный?! — Закричал уже знакомый Арто седой. — Кто за это всё отвечает?! Крики, гогот и мат на минуту затихли, и гвардейцы стали злобно вглядываться в немногочисленных, бог знает почему оставшихся людей. Лишь удары дубинок периодически шумно впивались в очередную рукотворную жертву. — Надо было тоже убегать! — Испуганно зашептала мадам Зарау, всё так же крепко держась за локоть сына. — Не волнуйтесь, мадам, они нам ничего не сделают, — успокаивал её Луций. — Разве что прочитают нудную дилетантскую лекцию по искусствознанию и этике. — Кто это организовал?! — Не унимался седой гвардеец, тоже добавляя удары по многострадальному гипсовому фаллосу. — Удрал самый первый небось, крыса обосравшаяся! Все причастные к организации выставки уже и правда ретировались. Именно им Луций советовал пробираться к пожарному выходу и не создавать паники. И именно с ними общался и пил шампанское Арто, пока ещё находился в неестественном состоянии сознания, а потому ничего не помнил. — Ну я это организовал, — неожиданно сказал Луций, двинувшись в сторону седого. — Хотите что-то обсудить? Арто почувствовал, как рука матери ещё крепче вцепилась в его локоть. Он смотрел вслед Луцию и ждал, что произойдёт, ощущая при этом уверенность, что всё в порядке, Луций казался ему неуязвимым. Да и себя он в данный момент чувствовал неуязвимым и совершенно спокойным, что ему было совсем не свойственно. Он просто ждал, поглаживая мать по руке, чтобы передать ей своё спокойствие. — Ты кто такой? — Рявкнул на Луция седой. — Директор заведения, в которое вы бесцеремонно ворвались и распугали всех моих гостей. Которые, прошу заметить, заплатили некоторую сумму денег, чтобы сюда попасть. А у вас, как я понимаю, билеты бессмысленно спрашивать? Луций встал перед седым, сложив руки за спиной и со скучающим видом оглядывая гвардейцев вокруг, большинство из которых бросили вандализм и глазели теперь на храбреца, подошедшего к их, по всей видимости, вожаку. — Ля какой смелый! — Ухмыльнулся седой. — У нас лекарство от смелости имеется. Прописать? Его «свита» довольно загыгыкала. — Спасибо, но воздержусь. Мне смелость ещё пригодится: вечером к тёще ехать. По залу прокатилось гулкое «ха-ха-ха». Тогда седой сменил тон на более суровый: — Да после того, чё ты тут устроил, ты вечер скорее в камере проведёшь. Мы тебе эскорт обеспечим. — Разве я сделал что-то противоправное? — Хм, давай подумаем… — Седой оглянулся вокруг и указал дубинкой на гипсовый фаллос, который был уже весь в пробоинах. — А четырёхметровый хуй — это нормально?! Луций проследовал взглядом по направлению дубинки седого и притворно задумался, остановив взгляд на статуе члена. — Согласен, ненормально, — ответил он. — Нормально — это сантиметров двадцать или даже поменьше. Гвардейцы снова заржали. — Тихо! — Рявкнул седой, выходя из себя. — Это не искусство! Это разврат! Это плевок в лицо нашей многовековой культуры, за которую умирали наши деды и прадеды. Через дорогу отсюда — храм Богородицы, где иконы висят, люди молятся, а тут — натуральное язычество! Идолы и содомия! Кем вырастут мои дети в этой стране, если тут в музеях такая бесовщина? Сегодня вы в музее хуй воздвигли, а завтра во дворе сделаете? Слепите в детской песочнице? — Да с этим дети и сами справляются прекрасно, — стал успокаивать Луций обеспокоенного родителя. — Статуя фаллоса — это как раз очень инфантильное искусство. Ну, или — хорошо — не искусство, а шалость в рамках арт-пространства. Это отсылка к нарисованным фаллосам на школьных партах или на стенах в том же дворе, за девственную чистоту которого вы так переживаете. Вы уже давно погружены в семиотическое пространство фаллократии. И этот фаллос воздвигнут здесь, чтобы просто вас об этом проинформировать. — Всё сказал? — Пожалуй. — Херня полная. — Согласен. Но художником…простите, художницей (для неё это важно) заявлено именно так. И, кстати, детей-то на выставку не пускают. «Восемнадцать плюс». — И чё, блин? Дебилы нафоткают, в интернет повыложат, а мои дети увидят! — Если бы вы умели пользоваться интернетом так же, как ваши дети, вы могли бы найти контент и поинтереснее в этом плане. Знаете, как-то раз, проходя мимо школьного двора, я краем уха услышал ответ на вопрос, который бы меня самого никогда не заинтересовал, но… Вот как вы думаете, сколько бильярдных шаров может уместиться в женской ва… В этот момент в зал вошли полицейские. Их было всего пятеро, но они были в касках, бронежилетах и с оружием. Судя по тому, что они просто вошли, а не ворвались с криком «всем лежать!», они либо не ждали особых неприятностей от гвардейцев, которые всё-таки тоже уже почти полиция, либо видели по камерам наблюдения, что обстановка в зале спокойная. Полицейским Луций уже признался, что никакой он не директор, и его вместе с Арто и мадам Зарау скоро отпустили, выпытав все их данные, какие можно было. Седой гвардеец выругался вслед Луцию за то, что тот морочил ему голову, в ответ на что Луций лишь с фирменной улыбкой пообещал угостить седого пивом, если тот будет проезжать мимо его родного городка Шора. — Как думаешь, их накажут? — Спросил Арто Луция, когда они поехали обратно в «Створечник». — Размечтался. Как я понимаю, галерея особо не пострадала, а до художников и их работ никому дела нет. Хотя как раз художники только выиграли от этого: это ж какой шум поднимется! — Вряд ли это будет шум восторгов от их творчества, — вставила мадам Зарау, которая, хоть и не вполне отошла ещё от пережитого шока, но, в целом, во многом была согласна со взглядами гвардейцев на такое современное искусство, где только картины Арто, по её мнению, заслуживали внимания. Но и те извратил бессовестный куратор. — Чёрный пиар — тоже пиар, — пожал плечами Луций. — Меня больше пугает, что гвардейцы почувствуют вседозволенность, если не понесут никакого наказания за такую акцию, — выразил опасения Арто. — Они и так слишком нагло себя ведут в последнее время. — Они и без того скоро получат карт-бланш. Времена нынче неспокойные. Сказав это, Луций бросил странный заговорщический взгляд на Арто, как бы говоря: «Скоро ты сам всё увидишь. Это будет наше с тобой время. Сегодня между нами кое-что произошло — и это не просто так».