Альфа и Омега

Арто открыл глаза и обнаружил себя в своём кабинете, на том же месте, где они недавно стояли с Луцием. На диване всё с тем же непроницаемым лицом лежала мадам Зарау. Теперь и для Арто она была просто мадам Зарау. Или даже просто женщина. Труп женщины. Да и Арто больше не было, как не было и Луция. Был кто-то другой. Или даже что-то другое. Но внешне это всё-таки был человек. Почти. ЕМУ уже трудно было сохранять человеческий облик, ЕГО переполняла странная энергия, которой ОН ещё не овладел до конца. Но ОН был холоден и спокоен. Вдруг с улицы под окном раздался усиленный громкоговорителем голос: — Мы знаем, что вы там! Вы окружены! Выходите с поднятыми руками и не сопротивляйтесь — так будет лучше для вас! На ЕГО лице не дрогнул ни один мускул, оно не выражало вообще ничего, как лицо каменного истукана. Казалось, ЕГО больше ничто не могло удивить, и ОН видел будущее так же ясно, как и прошлое. ОН выверенными шагами подошёл к дивану и медленно взял мадам Зарау на руки, будто боясь причинить ей боль, словно некое фантомное чувство жалости ещё теплилось где-то глубоко у НЕГО внутри. И так же неторопливо ОН понёс её вниз. Медленно, шаг за шагом ОН спускался по лестнице, как бы что-то обдумывая в этой своей неторопливости и привыкая к каким-то новым невообразимым ощущениям. Наконец он оказался внизу, в свете фар и мигалок полицейских автомобилей, которые сейчас разъезжали по всему городу, пытаясь создать видимость наведения порядка, что у них, конечно плохо получалось. — У вас в руках женщина? — Спросил страж порядка с мегафоном, увидев ЕГО странный силуэт в глубине магазина, но ещё не различая деталей. — Ей требуется помощь? Положите её на землю и поднимите руки! ОН не реагировал и всё так же медленно и неотвратимо продвигался вперёд со своей ношей. Полицейские вперемешку с гвардейцами, стоявшие между трёх полицейский автомобилей, как заворожённые наблюдали за ЕГО приближением. Вот ОН уже прохрустел разбитым стеклом витрины и оказался на улице. И продолжал идти прямо к человеку с мегафоном. Одним своим видом ОН внушал страх, хотя как будто вёл себя совершенно безобидно. Но что-то было в НЁМ, в ЕГО походке, в ЕГО лице — что-то сверхъестественное, нечеловеческое и холодно-величественное. Несколько полицейских направляли на НЕГО оружие, но что-то убеждало их в том, что это совершенно бессмысленно, а потому они просто стояли, как манекены, и продолжали держать на мушке ЕГО лишь из страха, который не в силах были бы подавить, чтобы спустить курок. ОН остановился перед человеком с мегафоном. Это был сам Энцо Грют. Но человеческие лица и имена уже вряд ли имели для НЕГО какое-либо значение. Казалось, ОН уже даже слабо понимал, чем отличается живой человек перед НИМ от мёртвого человека на ЕГО руках. ОН стоял в метре от Энцо Грюта и смотрел ему в лицо несколько секунд, словно чего-то ждал. У Грюта выступил пот на лбу; он чувствовал себя как на Страшном Суде, где был «взвешен на весах и оказался слишком лёгким». Его гвардейцы и полицейские тоже не могли пошевелиться и издать хоть малейший звук; все были скованы жутким внутренним холодом, как будто у них забрали души. А сирены всё выли, и моргали мигалки, освещая эту немую сцену то синим, то красным светом, что делало картину вовсе фантасмагоричной. Наконец ОН медленно перевёл взгляд с лица Грюта на лицо мадам Зарау. Кажется, её безмятежность была ЕМУ приятнее ужаса Грюта, если вообще ОН ещё делил ощущения на приятные и неприятные. ОН смотрел на мадам Зарау, и в этот момент одна, затем вторая капля упала на её лицо. Заморосил редкий мелкий дождь. Под ЕГО взглядом капли стали вдруг замедляться и зависать в воздухе, и через мгновение уже всё кругом замедлилось и тянулось, как воспоминание. Звуки смолкли, и полицейские огни перестали моргать, а бесконечно долго горели одним цветом. ОН почувствовал время и пространство единым полотном, холстом, на котором волен был творить всё, что захочет. ОН растянул этот холст, замедлив время, чтобы прочувствовать каждый миг — словно пытаясь заметить нечто важное, но неуловимое в обычном стремительном потоке событий. Невозможно сказать, как долго продолжалось для НЕГО это созерцание, но для мира прошла лишь секунда, а потом…потом время, которое ОН сжал, как пружину, вдруг резко начало разгоняться. Остатки дождя разом свалились с неба, словно все капли упали одновременно; всё закрутилось, задвигалось неуловимо, и солнце бешено замелькало на небе, моргая, подобно полицейским мигалкам. А ОН всё смотрел на лицо мадам Зарау, поддерживая её голову, и это лицо стремительно искажалось от бега времени, иссыхало и морщилось прямо на глазах, теряя кожу, подобно змее, и оголяя белые кости. А кругом в этот момент неузнаваемо менялся лик города. Потоки людей смазанными пятнами скользили по улицам, и сами улицы резко меняли свои очертания, то теряя дома, как молочные зубы, рассыпающиеся руинами вдоль дорог, то погружаясь в чёрный дым, а затем заново вырастая, чтобы почти сразу вновь исчезнуть в огне. Война действительно пришла, не заставив себя долго ждать. Но для НЕГО она была лишь мгновением, взмахом крыла огненной птицы, растворившейся в закате, тысячу раз сжигавшем горизонт, пока война не завершилась. И эту войну человечество ещё выдержало, она была не такой разрушительной, какой могла быть, и завершилась в самом разгаре со смертью одного диктатора, превратившегося в пыль времён, смешавшись с прахом тех, кого он даже не считал за людей. И город вокруг НЕГО снова рос, не замечая ЕГО, не чувствуя ЕГО тяжёлый взгляд. Небоскрёбы уже возникали всюду, как гигантские надгробия жертвам прошедшей войны; краткие мгновения ночи сошли на нет, потому что иллюминация города стала слишком яркой, и день не отступал никогда; дороги становились всё шире и больше, уходили вверх, закручивались в спирали, в узлы, а затем спускались под землю, где тоже обустраивался отдельный мир, так как людям становилось тесно на поверхности. Империя людей, залитая светом и блеском металла и стекла, восстановилась и продолжала своё развитие — всё дальше и шире, выше и глубже; казалось, это будет продолжаться вечно; казалось, что скорее погаснут звёзды, чем неоновая реклама. Но суетный муравьиный бег людей, строящих свою безмятежную утопию, был прерван в одно роковое мгновение, когда будто бы Солнце своим неосторожным касанием подожгло небо ослепительным светом. Это был чудовищный взрыв апогея науки — бомбы, пожравшей город испепеляющей вспышкой гнева человечества к самому себе. Всё вокруг НЕГО превратилось лишь в яркую белизну, а после залилось огнём, которому, казалось, не суждено будет погаснуть уже никогда — настолько он был прожорлив и вездесущ. И ОН знал, что этот город не единственный, что превратился в уродливую воронку, ставшую братской могилой миллионов людей. Вся планета, ЕГО прекрасное творение, превращалась в пепелище, в радиоактивное кладбище цивилизации, изнывая под ударами катастрофических взрывов, сводящих на нет миллионы лет эволюции, породившей лишь боль и агонию материи. А затем наступил покой. День пролетал за днём, год за долю секунды таял на ЕГО глазах, сплетаясь в тысячелетия бессмысленного существования Земли, ставшей обугленным камнем, что продолжал нестись сквозь безразличный космос, не заметивший безумную вспышку жизни на этой убогой пылинке, которая утратила свою голубизну. Руки ЕГО давно были пусты, от мадам Зарау не осталось ничего, как и от других таких же, как она. Перед ЕГО глазами был лишь выжженный кратер и руины до самого горизонта — последние декорации спектакля человеческой жизни, о которой напоминал теперь своим обликом только ОН, Альфа и Омега, начало и конец, первый и последний…