Альфа и Омега

Арто стоял на коленях в своём кабинете - перед диваном, на котором лежала его мать. Он вплетал свои тонкие пальцы в её разбросанные по подушке волосы, а по щекам его бесшумно текли слёзы. Он всё ещё ждал, что её теперь непроницаемое, спокойное лицо вот-вот озарится улыбкой, а глаза откроются и весело поглядят на него, и мать счастливо скажет: «Смерти нет». Но смерть была. Смерть заполнила весь дом и грозила заполнить весь город и всю страну. Арто прокручивал в памяти последние недели, когда мать была ещё жива, и думал, мог ли он что-то изменить, чтобы с ней этого не произошло. Но последние недели — это время, когда появился Луций, время, разваливающееся в памяти, как замок из песка. Память о ключевых событиях этих дней сохранилась в голове Арто лишь фрагментарно. Большая часть того, что он помнил, была связана с будничной работой по магазину и волнением по поводу выставки в «Сапфо» — этим он и жил в последнее время. Но в какие-то моменты появлялся Луций, и время разделялось на до и после, а в промежутке — зыбкая муть, полная вожделения, необъяснимого экстаза и абсолютной свободы сознания вкупе с безграничной полнотой восприятия. Это были сильные чувства, такие сильные, что мозг Арто будто не был способен всё это вместить, отчего и образовывались теперь провалы в памяти, и недавнее прошлое становилось таким рваным и сумбурным. С появлением Луция темп жизни Арто кардинально изменился, и если раньше его жизнь шла плавно, размеренно и совершенно предсказуемо, то теперь всё ускорилось, словно он сперва шёл пешком, а затем побежал, перепрыгивая целые дни и забывая о них. Как он мог проспать три дня с пятнадцатого по восемнадцатое число? И как его могли не найти, чтобы разбудить? Где он был? Неужели тот казавшийся таким реальным сон на неведомой планете всё-таки не был сном? «Бред какой-то!» — подумал Арто, вспоминая огромное цунами, в котором бы он не выжил, случись такое на самом деле, а затем в его памяти всплыли и страшные глаза Луция, и его тёмные большие крылья… Арто пробрали мурашки. Он снова вернулся мыслями к матери, и его лицо искривила скорбь, а горло душил подступающий приступ плача навзрыд. Но Арто сдерживался; он уже устал плакать, и отчаяние иссушило его. Луций стоял позади, не издавая ни единого звука и как будто вовсе не шевелясь. Но Арто чувствовал его присутствие, оно словно жгло ему спину, и от этого покалывающего тепла Арто становилось немного легче. Это казалось ему странным, парадоксальным. Арто не сомневался отчего-то, что Луций — виновник всего, что происходит с ним, да и не только с ним — будто мир не выносит присутствия этого человека, его поступь слишком тяжела. Но у Арто не было ни одного логического объяснения этому — лишь ощущения. Однако некая сверхъестественность Луция уже была очевидна. Если раньше Арто мог так думать, опираясь лишь на странные сны и галлюцинации, то теперь к доказательствам добавилась и страшная расправа над бандитами. Луций убивал легко, играючи, не проявляя страха, не меняясь в лице, и с такой нечеловеческой силой — словно машина. Но он не был машиной. И человеком он не был. — Кто ты такой? — Спросил Арто тихим выплаканным голосом. — А разве ты ещё не догадываешься? — Спокойно произнёс Луций, будто ждавший этого вопроса. — Я чувствую, что ты…другой, — Арто не смог найти более подходящего слова. — Как и ты. Потому что ты это чувствуешь. — Что…что это значит? — Это значит, что мы с тобой одно целое. Были одним целым. Арто ничего не понимал. Снова слова Луция казались каким-то бредом сумасшедшего, как и тогда, на берегу безумного океана, набросившегося на них своим безмерным телом. А сейчас Арто, как никогда, хотелось простоты и ясности, слов, которые могли бы притупить его боль и утешить. Арто вдруг почувствовал себя одиноким и обронил очередную слезу, сжимая в руке локоны матери. Тогда Луций тихо подошёл к нему и положил руку на голову. Рука нежно прошлась по волосам, щекотно скользнула по уху, затем красивые пальцы Луция аккуратно просушили своим тёплым прикосновением дорожки слёз, спустившись до подбородка и чуть потянули его вверх. Арто поддался и поднял печальное бледное лицо на Луция, который словно одним только чутким взглядом просил Арто подняться. Арто медленно встал с колен, почувствовав в них боль после долгого стояния на твёрдом полу, и его лицо оказалось напротив лица Луция. — Мой бедный мальчик, — прошептал Луций и осторожно поцеловал слезу на мокрой щеке Арто. Это подействовало как обезболивающее. По спине Арто пробежал холодок, тогда как щёку словно лизнуло пламя; а затем Арто почувствовал свои руки в сильных руках Луция. Арто закрыл глаза и ощутил себя почти невесомым, словно все суетные и тяжелые мысли стали его покидать, а семена горечи распускались нежными цветами. Вновь от касаний Луция Арто стал воспринимать мир по-другому, и даже смерть начинала казаться лишь частью жизни, её преображением, метаморфозой — как куколка превращалась в бабочку, как сверхновая превращалась в новые звёзды. Стало легче, словно тяжелый груз сняли с груди Арто, и он открыл глаза. Он даже не удивился, когда обнаружил себя в другой локации. Как будто он даже знал, что так будет, и сам этого захотел. Или это Луций внушил ему такие мысли? Если он так играет с сознанием Арто, то всё возможно. Перед глазами Арто предстала та самая злополучная галерея «Сапфо». Они с Луцием стояли посреди зала, который уже трудно было узнать: вокруг было грязно, всё побито, сломано, из стен торчали трубы, с которых капала вода. Словно сто лет прошло с того дня, когда Арто был здесь в последний раз. Он огляделся — никого больше не было, лишь гулкое эхо отвечало на каждый его шаг. — Почему мы здесь? — Спросил Арто. — Приглядись, — ответил Луций и сам внимательно стал смотреть куда-то вбок. Арто проследил за направлением его взгляда и увидел на стене картину, показавшуюся ему странно знакомой. Она как-то неуместно выглядела на сырой и замызганной стене. Арто подошёл поближе, оглушая тишину своими шагами. Это была довольно большая, узкая, прямоугольная картина, на которой была изображена смуглая женщина в полный рост. Она была в пустыне, как будто кочевница, — в грязном тряпье и покрытыми платком из грубой ткани волосами. Её лицо, до боли знакомое, выражало какое-то глубокое спокойствие, а взгляд, направленный в пустоту и замерший тусклыми изумрудами глаз, будто видел будущее, которое было страшным, но неотвратимым, а потому женщина его стоически принимала. Арто прочувствовал это в картине сразу, будто женщина на картине ожила и сама рассказала ему о своих чувствах. Ему казалось, будто он и написал эту картину, но это было не так. — Узнаёшь? — Спросил Луций. — Это твоя картина. Арто оглянулся и бросил на него вопросительный взгляд. — Ты это написал…в прошлой жизни. Как и вот это, — Луций жестом указал на соседнюю картину, где была уже странная абстракция в печальных бледно-розовых тонах, которые вдруг напомнили Арто о далёком детстве. — Как и вот это, и это, и вон то… Луций каждый раз показывал на новый холст, и каждая новая картина как-то отзывалась в душе Арто, как иголкой тонко колола память, обнажая какой-нибудь нерв. Арто не верил Луцию, но чувствовал, что он не лжёт. Это правда его картины, это он их написал. Но как это возможно? И когда он думал об этом, внутри него что-то происходило, что-то менялось, словно открывались секретные замки и потайные двери. Он словно вспоминал обрывки прошлых жизней, которых было много, и они калейдоскопом закружились в его сознании. Века и эпохи сменялись одна за другой перед его внутренним взором, и везде был он, Арто, и везде был Луций. — Я вижу, тебе всё меньше нужно объяснять, и ты всё больше понимаешь сам, — удовлетворённо сказал Луций, глядя, как меняется в лице Арто, открывая всё новые воспоминания, которые он нёс в себе, даже не догадываясь о них. — Я каждый раз находил тебя и следил за твоими произведениями. По ним я пытался понять, чего же ты хочешь…к чему ты стремишься. Я пытался рассмотреть аналогию между твоими картинами и твоим главным творением, твоим magnum opus. Хотел понять, зачем тебе это было нужно. Арто, ощущая себя совершенно по-новому, прожив в памяти за пару мгновений сотни жизней, с трудом уже мог сосредоточить сознание на одной из них, на настоящем моменте. Но он вслушивался в слова Луция, отражаемые эхом, и силился уловить суть. — Твои картины… — продолжал Луций. — Ты создаёшь их по инерции. Как вселенная всё расширяется после импульса акта творения, так и ты с тех пор продолжаешь творить. Только начинал ты с создания скоплений галактик, а теперь можешь лишь писать картины… — Луций медленно ходил по галерее и оглядывал каждую картину, иногда легким касанием дотрагиваясь до холстов в тех местах, где особенно тонко легла краска. — И я раньше пренебрежительно относился к…твоему новому хобби, ведь масштаб-то очень сильно измельчал. Но затем я стал замечать в твоих картинах какие-то поиски…закономерности. Ты как будто что-то искал и ищешь до сих пор. Мне казалось, я всё узнал об этом мире, который ты создал, но ты сам…ты сам словно так и не понял, что ты сделал. И я хотел найти то, что ты ищешь, — вместе с тобой. Но находил лишь боль и страдание. — Ты хочешь сказать… — Я хочу напомнить тебе о том, кто ты есть, — Луций сделал паузу и остановился перед тем самым недописанным автопортретом Арто, который он уже видел в мастерской «Створечника». Теперь автопортрет тоже висел здесь, и Луций смотрел на него, как на икону — как будто бы с едва уловимыми грустью и благоговением. — Ты тот, кого люди называют богом. Ты — Альфа и Омега, начало и конец, первый и последний… Ты растратил свою абсолютную полноту на создание этого мира, а сам стал его частью, одухотворив жизнь, подарив ей разум. Ты стал Прометеем, принесшим людям огонь, о который они обожглись. И ты сам стал одним из них, чтобы раз за разом проживать человеческую жизнь и понять, видимо, в чём ты ошибся. Для этого ты забыл себя, потратив остатки своей божественной силы на…меня. Я был создан тобой для того, чтобы, когда ты окончательно запутаешься, я мог указать тебе путь. Луций посмотрел на печальный и задумчивый вид Арто и подошёл к нему. — Ты не мог сделать всех такими, как я, — тихо проговорил Луций почти на ухо Арто, приблизившись к нему вплотную. — Тогда какой в этом смысл? Этот мир знает лишь страдание и смерть. Ты создал Ад, Арто. Это тот ответ, который ты искал, но боялся найти. Но я устал смотреть на твои метания и мучения. Ты думал, что ты разделишь муки людей, став одним из них, но ты сам не вынес этого. Ты спрятался от них. Ты всегда прятался. Вот и теперь ты сидел в своём магазине, не зная никого, кроме одного старика и двух людей, выбранных тобой в качестве родителей. Да, Арто, ты теперь сам знаешь, что ты выбирал. Почему ты не рождался в диких племенах? Или во время чумы? Или в концентрационном лагере? Как ты мог что-то понять, если ты отгородился от созданной тобой жизни и искал ответы только в себе и своих картинах? Арто поднял глаза и стыдливо заглянул в глаза Луция. Он чувствовал суровую правду в его словах, но ещё не мог её до конца постичь. Что-то внутри него пробуждалось, но никак не могло найти себе места, чтобы встать в полный рост; что-то огромное и невыносимое для простого смертного. — На этот раз я не дал тебе отсиживаться, — продолжал Луций. — Я вытолкнул тебя к людям, в жизнь. И самую малость форсировал события. И что случилось? Эти варвары уже готовы развязать войну. Сейчас они громят улицы, выплёскивая свой гнев, но скоро диктатор направит их гнев своей отеческой рукой в нужное русло — на уничтожение своих врагов и укрепление своей власти. Конечно, ты не виноват. И без твоих картин эту выставку сделали бы предлогом для бунта. И даже без выставки они нашли бы другой предлог, просто чуть позже. Я лишь показал тебе толику безумия, которое ты породил. Но ты не увидел даже сотой доли того кошмара, который видел я. И ты уже пожелал смерти своему творению. — Они не ведали, что творят… — Шёпотом протестовал Арто. — Они…не знали любви. — Любви? — Насмешливо и громко спросил Луций, отстранясь от Арто. — А что такое любовь? Это лишь осознание своей недостаточности, неполноценности! Это болезнь ущербных! Нас с тобой тянет друг другу, потому что мы были одним целым. Что-то в тебе ещё помнит то чувство полноты. А что такое человеческая любовь? Мы с тобой можем соединиться и удовлетворить сполна это чувство, а они? Они обречены лишь жалкими фрикциями симулировать единение и гармонию, пока не одряхлеют и вовсе не забудут, что когда-то что-то чувствовали. Нет, Арто, их любовь — это болезнь… Луций снова прильнул к Арто, одной рукой нежно взяв того за талию, а второй поглаживая его бледную щёку. — Зато наша любовь может закончить их страдания… — Луций подарил Арто нежный недолгий поцелуй в губы. — …и избавить материю от чумы жизни. Мы можем слиться воедино и вернуть нашу силу, забрав её у этого мира, который не умеет ею распорядиться. Она не для людей, смертные слабые существа не в силах вынести этого. Они не знают, куда себя деть, чтобы забыть о смерти, а любовь — это лишь компенсация. Для них любить — всё равно что смотреть на солнце в упор. И они, ослеплённые, множат страдания друг друга, не ведая, как ты сказал, что творят… Их лица медленно сблизились, и губы аккуратно слились в уже долгом поцелуе. В этом поцелуе не было страсти, но была необходимость. Они оба нуждались в этом. Луций много говорил, но знал, что далеко не всё Арто способен пока понять, а Арто не в силах был выразить того, что он чувствовал. Потому им необходимо было это слияние, чтобы понять друг друга вполне, чтобы прочувствовать всё до конца. У Арто на миг появилось желание плакать, оплакивать этот мир, но он уже не мог, уже ощущал всё совсем иначе и даже по своей матери он больше не мог пролить ни слезинки, хотя ему, конечно, было её жаль, но равно как и всё живое, обречённое на смерть. И если жизнь обречена на смерть, то облегчить страдания может лишь тот, кто эту жизнь подарил. Луций и Арто сплелись в обьятиях, и их руки чувственно двигались по изгибам тел. Вдруг Луций сильно смял рубашку Арто на пояснице и потянул вверх, так что та выскользнула из брюк, и уже второй рукой впился в голую талию. Арто снова почувствовал ожог от прикосновения Луция и тяжело выдохнул через нос, и Луций почувствовал этот тёплый воздух на своей губе. Затем Арто, увлекаясь этой игрой, но всё ещё робко просунул руку между пуговиц на животе Луция и впервые коснулся его рельефного, твёрдого живота. Вокруг всё закружилось и начало заливаться ярким светом, и Арто чувствовал, как Луций проникает в него, словно абсорбируясь всеми порами кожи. Их сознания сливались воедино, восприятие расширялось и усиливалось, превращаясь во что-то новое, запредельное, а их тела становились одним телом, но не из плоти, а как будто из света и огня. Происходила великая и непостижимая метаморфоза — пробуждался бог.