Александрия

«Как упоительны в России вечера!.. Любовь, шампанское, закаты, переулки, Ах, лето красное! Забавы и прогулки, Как упоительны в России вечера. Балы. Красавицы. Пролëтки. Нумера. И вальсы Шуберта, и хруст французской булки, Любовь, шампанское, закаты, переулки, Как упоительны в России вечера!..» Виктор Пеленягрэ, 1998 год

      Багратиона я обнаружила в компании рядовых солдат, разбежавшихся по Бородинскому полю, подобно муравьям в кондитерской лавке.       В обществе бывалых вояк уровень нравственности был на порядок ниже, чем в обществе светском, однако именно здесь била ключом настоящая жизнь.       Пылкий, грузинский князь Пётр Иванович Багратион, как это часто с ним случалось, ввязался в спор с генералом Барклаем де Толли, педантичным, худощавым немцем. Этим двоим было противопоказано находится вместе. Разность их темпераментов неминуемо приводила к ссорам.       Глядя на ругающихся генералов, я внезапно вспоминаю об Александре. Своим мудрым решением примириться с врагом, он спас не только солдат, но и весь генеральский состав, который вечно делил между собой воинскую славу, награды и почести. Единство армии напрямую зависит от взаимовыручки старших чинов, ведь рыба, как известно, гниёт с головы. Определить главнокомандующего при таких обстоятельствах, когда генералитет грызёт друг другу глотки, – задача не из лёгких. Александру повезло, что таинство выбора его миновало.       Бардак, царящий в армии, лишал рядовых солдат сплочённости. Всякий командующий полагался только на себя, не доверяя окружающим – интриги и коварные пересуды пронзали царскую армию насквозь. Стоит ли удивляться, что русское войско всегда били?       Вместе с тем, в минуту опасности, когда враг забирал надежду на победу, генералы забывали о своих обидах и становились единым целым. В доблести русских офицеров не сомневался даже Наполеон.       Подобравшись ближе, взираю на компанию сослуживцев из укрытия, опасаясь, что меня могут пригласить к разговору.       Уличив момент, начинаю активно размахивать руками, стараясь перехватить внимание горячившегося князя. К счастью, Барклай стоял ко мне спиной, а потому не мог уличить моих подозрительных манипуляций.       В какой-то момент Багратион чертыхается и бросает случайный взгляд в глубину леса, силясь перевести дух, и как раз в этот момент встречается с моими глазами. Вытянув руку, я демонстративно засовываю письмо Екатерины Павловны между ветвями дерева, дабы Багратион смог взять его в удобное время.       Заметив оцепенение собеседника, Барклай интуитивно оборачивается, пытаясь понять причину странного поведения князя, но меня уже и след простыл.       Спотыкаясь об ухабы, я поспешила выбраться из леса на тропинку, боясь наступить в темноте на змею, чей вид вгонял маня в истерику.        Все эти любовные приключения зародили в голове странные мысли. Мне показалось несправедливым, что наши отношения с Александром начались в то время, когда закончились отношения Великой Княгини и Багратиона. Сегодня Екатерина Павловна написала для князя, быть может, последнее письмо, тогда как моя переписка с её братом находилась на первоначальном этапе.       В груди сидело неприятное чувство...       Я общалась с Александром на протяжении восьми лет, на правах друга, но он по-прежнему представлял собой закрытую книгу. На первый взгляд могло показаться, что нам больше нечего сказать друг другу. Но такое мнение было бы ошибочным. Едва наши отношения переродились из дружбы в любовь, как тут же отыскались те редкие тайны, которыми нам безумно хотелось поделиться друг с другом. Например, Александр признался, что умеет играть на скрипке, чем произвёл на меня неизгладимое впечатление! Ведь я слышала, что именно музыка была той единственной дисциплиной, которую Екатерина Великая вычеркнула из программы великокняжеского обучения. Желание овладеть инструментом появилось у Александра само, что страшно нервировало августейшую бабушку. Сдаётся мне, Екатерина невольно вспоминала скверную игру своего мужа, Петра Фёдоровича, из чего можно заключить, что Александр учился играть на скрипке ей назло...        О себе я рассказала, что предпринимаю робкие попытки развить в себе кулинарный талант. Правда, пришлось уточнить, что из всех блюд у меня получались пока только омлеты, да Скородумки.       Однако сердце не теряло надежду на лучшее. Будучи бесприданницей, я не могла позволить себе содержать постоянную прислугу в доме, а с учётом моего круглосуточного проживания во дворце, это и вовсе теряло смысл.       Потому и баловалась время от времени кухонной утварью под присмотром опытной горничной, которую периодически одалживала у добродушного соседа. Александр писал, что желает когда-нибудь попробовать мою стряпню, а я в свою очередь призналась, что мечтаю услышать его игру на скрипке.       В большинстве своём, мы делились друг с другом эмоциями полученными за день. А также мыслями, которые посещали нас при общение с теми или иными личностями.       В последнем своём письме, отправленном вчерашним вечером, я поделилась с Александром сравнительным анализом, проведя невидимые параллели между миром литературы и реальностью. О любви я узнавала не только из книг. Общение с опытными дамами также помогало набираться опыта, что позволяло сравнивать теоретические знания об отношениях мужчины и женщины с реальностью, и описывать всё это Александру. Мне было важно, чтобы он знал, как я чувствую. Возможно, эти описания помогут ему лучше узнать меня и понять, какие эмоции я испытываю и похожи ли они на его собственные.       Выбравшись на поляну, упираюсь рукой о ближайшую берёзу, осматривая подол платья, дабы не притащить на нём какую-нибудь гадости.       Вспомнив о великовозрастных кумушках, окружающих Великую Княгиню, мне вовсе не захотелось к ним присоединиться. И только мысль о Наташе, оставшейся один на один с обязанностями, гнала меня вперёд.        Я двигалась не спеша, чувствуя утомление после беготни за Багратионом, как вдруг до моих ушей доносится детский смех.       С удивлением оглядевшись, замечаю, как недалеко на поляне лежат трое мужчин.       Одного из них я узнала сразу – князь Сергей Петрович Трубецкой, носитель древнейший аристократической фамилии. Каждая фрейлина знала лидеров «Бархатной книги» в лицо. А лицо Трубецкого было ещё и тем примечательно, что имело крупный, с горбинкой, нос, являющийся наследственной чертой его знатного рода.       Трубецкой не так давно получил чин подпоручика; ему исполнилось всего двадцать два, а бравые генералы уже пророчили юнцу головокружительную карьеру военного. Умом юный князь превосходил многих сверстников, поскольку обучался заграницей, в элитном Парижском пансионе. А ещё, как я слышала, он отличался необычной скрытностью, часто хмурился и не любил праздных разговоров.       Подле него на траве лежал пучеглазый юноша, по-видимому, курсант кадетского корпуса. Скорее всего, именно его смех привлёк моё внимание. На вид этому мальчику не дашь и семнадцати.       Третьим же героем компании оказался креолец – принц Эжен Богарне, сын Жозефины, синеглазый красавец, похожий на мать как две капли воды.       — Маршал Ланн пал смертью храбрых! – голос юного кадета звонким эхом разносился по лесной опушке.       Разговор шёл, судя по всему, о почивших героях Франции. Их перемолола война, подобно тому, как перемалываются зëрна пшеницы в мельничных жерновах. Жан Ланн был моим любимым Наполеоновским Маршалом.       Поняв, что разговор идёт именно о нём, я непроизвольно замедляю шаг, настолько, насколько позволяло приличие.       Богарне нахмурился, и я заметила, как на его красивое лицо опускается густая тень:       — Я видел смерть. Поверьте, в ней нет ничего героического. – Как преданный стране солдат, как принц Империи, Эжен, в отличие от многих других Маршалов, любил Наполеона по-настоящему, как сын отца. Он никогда не ставил ему в упрёк идею мирового преобразования, но оставаться равнодушным к множащимся смертям не позволяла совесть. Маршал Ланн был не единственным, кто погиб, отдавая честь Родине. Сколько братских могил, сколько неизвестных имён потерялось в бесконечной череде сражений? Сколько жён и детей лишилось кормильцев? Говорят, что война уравнивает всех, но кто-то всё равно оставался ровнее.       Одним павшим солдатам возводятся памятники, о других мы не знаем ничего.       Одни имена остаются в веках, поскольку их обладатели обласканы властью, другие, большей частью рекруты – всего лишь пушечное мясо, о них вспомнят только их родные, но не история.       На смену павшим отрядам придут новые, а героями всё равно назовут тех, кто обладает влиятельным положением в обществе.        Эжен не ставил юному кадету в вину его любовь к военным подвигам, в конце концов, у каждой победы должны существовать яркие персонажи, вдохновляющие народы на борьбу с врагами.        Но продвигать в массы идеи «доблестной смерти» и милитаризма, по мнению Богарне, было дикостью. Смерть не должна служить примером для подражания, поскольку флёр романтики обесценивает человеческую жизнь.        Кадет смотрел на старших товарищей с лёгким недоверием во взгляде. Он, сколь я поняла, не нюхал пороха и ни разу не ходил в бой. Его дуэль со смертью ещё впереди. Но для него было удивительным, что офицеры императорской армии не вдохновляли его на подвиги, а наоборот, говорили, что нет ничего ужаснее, чем военное поприще. Это не то, к чему должны стремится дети.       Русые волосы юнца трепал ласковый ветерок, отчего он стал походить на взъерошенного воробушка, бойкого и настырного:        — Евгений Александрович, скажите, правду ли говорят, что перед смертью Маршал Ланн умолял Бонапарта покончить с войнами? – приняв сидячее положение, кадет открывает дневник в кожаном переплёте и вытаскивает из-за уха сломанный грифель.        Вероятно, Богарне понравилось, как курсант переложил его имя на русский лад. Улыбнувшись, он украдкой переглядывается с Трубецким, в то время как я удивилась тому забавному факту, что его отца звали Александром!       Наполеон неспроста полагал, что это имя превратилось в его персональное проклятье.       Если честно, меня давно мучил вопрос предсмертной просьбы Ланна, поэтому, окончательно остановившись, я навострила уши.        Маршал Ланн погиб при Эсслинге в сражении с австрийцами три года назад. Ужасная смерть досталась этому храбрецу, который позволял себе разговаривать дерзко даже с Наполеоном. Пушечное ядро раздробило ему обе ноги, ампутацию проводили на месте. Последующая за тем гангрена спровоцировала жар. Он умирал в бреду на руках рыдающего Бонапарта, давшего клятву перед Богом отомстить австрийцам за страдания друга.        Эта утрата стала ещё одним ударом для Наполеона, провожающего на тот свет третьего по счету боевого любимица. Два других генерала – Клебер и Дезе, покинули его в начале карьеры, они погибли в один день и едва ли не в один час, находясь при этом в разных уголках земного шара. Клебер был зарезан обезумевшим фанатиком в Египте, а Дезе прошила вражеская пуля в сражение при Маренго, и тоже австрийская...       Наполеон с той поры ещё сильнее обозлился на мир. Терять своих детей всегда тяжело, поэтому он мстил, как мстит Сатана.        — Нет, мой юный друг... История о предсмертной просьбе Ланна, это не более, чем красивая легенда. – Вздохнув, Эжен отводит взгляд в сторону, понимая, что подверг юного война разочарованию.       Богарне и рад бы подтвердить, что Наполеон нарушал предсмертную клятву друга, ведь тогда бы его можно было ненавидеть, и заслуженно обвинять в стремление разрушать окружающий мир. Однако Наполеон никогда не обещал того, чего не мог исполнить.        — Когда-то, мы все сражались за что-то большее... За нечто, что стояло выше короля и наград, а сейчас... – креолец не нашёл подходящих слов, чтобы дать определение терзающим его душу эмоциям.       Но зато их нашёл князь Трубецкой, лишённый сентиментального начала:        — А сейчас уже слишком поздно становиться клятвопреступником, правильно? – этим вопросом Сергей Петрович уличил всех французов в лицемерии.       Столько крови уже было пролито, а сколько слов сказано, но никто до сих пор не поднял головы, продолжая хранить верность Бонапарту и его непомерным амбициям. Присягнувший на верность обречён вовек оставаться рабом своего сюзерена, а нарушивший клятву, обречён покрыть своё имя вечным позором.       Выбор был не велик, однако для истинно благородного человека его не существовало вовсе.       — Прошу, не обличайте при мне славы Брута! – ощутив прилив страха к сердцу, Эжен резко меняется в лице. — Вы, как и я, являетесь солдатом. Вы давали клятву защищать Государя. Помыслы иного рода оскорбительны для меня. Клятва чести – священна! И я не жалею, что дал её... – честность французского принца не подлежала сомнению.       Мне не хотелось проводить параллель между Эженом Богарне и Александром, но сравнения напрашивались сами собой. Александр – законный наследник престола, родной сын своего отца, поступился с принципами чести, поднял руку на Государя. Эжен Богарне – пасынок Наполеона, принц не по крови, а по избранию, проявлял преданность достойную Библейского сюжета.       Эжен по сию пору оставался верным сыном, и потому Наполеон любил его сильнее других. Он мог уйти из армии, мог вернуть отцу все награды, но он не предаст его, ибо знает, что всё, что делает Наполеон, делается не напрасно. Он верил ему, и верил в него.        Я не обвиняла Александра в дворцовом перевороте, потому как не знала всех нюансов той страшной ночи, однако, если бы он исповедовал те же принципы, что и Богарне, Павел Петрович, скорее всего, был бы сейчас с нами...       — Позвольте! – возразил курсант, подвергая громкое заявление французского принца сомнению. — Если предположить, что правящей монарх бесчестен, разве это не освобождает солдата от клятвы чести? – неразумный вопрос юноши заставил обоих офицеров испытать напряжение. По сути, он говорил о цареубийстве.       Я и представить не могла, что в юных умах дворян, в особенности тех, кто несёт военную службу, рождаются помыслы преступного склада. Времена Калигулы давно уж миновали, в современном мире не осталось правителей жарящих младенцев на совковой лопате. Вопрос порядка в стране упирался теперь исключительно в принципы государственного управления, а поскольку принципы у всех разные – разные партии, и взгляды на развитие страны – то единого порядка в государстве не сложится никогда.       Так стоит ли предавать одного правителя, ради другого? Какие благие цели способны оправдать предательство Государя?       Заглянув в ясные, не обременённые житейской мудростью глаза курсанта, а затем в холодные глаза Трубецкого, Богарне ответил с оглядкой на своё прошлое:       — Клятва чести тем и священна, что от неё нельзя освободиться, – ни один мускул не дрогнул на его красивом лице. Вера в общечеловеческие принципы не раз помогала Богарне выжить. Он знал, что его устами глаголет истина. Пройдя через слом монархической системы, он познал все грани человеческой подлости, которую видел всюду, и в нищем предместье Сен-Марсель, и при Версальском дворе. Для него так и оставалось загадкой всё то, что впоследствии окрестили Французской Революцией.        А спустя время Эжен понял главное: любая система, будь то монархия или республика, неотвратимо сгниёт изнутри, если в ней не останется людей, верных своему долгу. Нет смысла менять одну власть на другую единственно из нежелания принимать её принципы. В противном случае это развратит народ, люди будут вечно чем-то недовольны, так что же теперь, постоянно свергать правителей?       Вот почему клятвопреступникам следовало хорошенько подумать, прежде чем поднимать смуту. Недаром израильский пророк завещал: «Тот, кто сеет ветер, пожнëт бурю…»       — Мадемуазель, Вы позволите пройти? – хриплый голос раздаётся аккурат возле моего уха.       Не сразу сообразив, что обращаются ко мне, я рассеянно оборачиваюсь, утыкаясь носом в красную ленту. Великий Князь Николай Павлович стоял на моём пути, вернее, это я разместилась поперёк тропинки, мешая его свободному передвижению.       — Ваше Высочество... – присев в книксене, я мигом забываю о присутствующих на поляне людях, чувствуя себя в высшей степени неловко.       Сердце отбивало тревожные ритмы: рядом с этим царевичем почти все придворные ощущали беспомощность. Николай был облачëн в мундир лейб-гвардии Измайловского полка, шефом которого числился с начала века. Тугой красный ворот удерживал его неподвижную голову, подчёркивая рыжие волосы, уложенные в идеальную причёску.       Величие, присущие всем членам императорской фамилии, в Николае проявлялось в какой-то изощрённой форме. Он не ходил, а плыл по придворному паркету, взирая на окружающих с таким видом, будто ему принадлежал целый мир.        — В порядке ли Вы? – учтиво интересуется юный принц, не понимая причины, по которой я застыла на месте как вкопанная.       Приподняв робкий взгляд, поражаюсь бледности его лица. Николай почти всегда выглядел неважно, но сегодня он выглядел плохо по-особенному. Скулы впали, а высокий лоб покрылся испариной. Обладая крепким от природы здоровьем, Николай, тем не менее, страдал от серьёзных проблем с желудком. Он мало ел и мало спал. При росте почти в два метра – воздадим похвалу Петровской наследственности – Великий Князь был чрезмерно худ, и имел невероятно тонкую талию. Он, как цыплёнок, клевал в день по зёрнышку, исключая из рациона сладкие и жирные блюда. Откуда же, спрашивается, здесь взяться силам?        — У меня всё хорошо, Ваше Высочество, благодарствуйте за беспокойство, – голос предательски дрогнул.       Было неловко разговаривать с человеком, нагоняющим страх на армейские чины. Николай слыл любителем строго распорядка и безукоризненной дисциплины, порой придавая слишком большое значение мелочам, будь то плохо отутюженный мундир или сбитый на долю секунды чеканный марш.       Александр тоже обладал этими несимпатичными свойствами, только старался всячески их скрывать, не желая быть похожим на отца.        — Вам не следует бродить в одиночестве, Мадемуазель. Поспешите вернуться к гостям, – отдавая приказы, Николая ждал от придворных безоговорочного подчинения.       Мимолëтно коснувшись моих плеч, он ловко меняет нас местами, так и не дождавшись, когда я сойду с дороги. Прикосновение его рук обожгло кожу. Колючие и вместе с тем приятные мурашки покрывают моё тело с головы до пят. Острый профиль Николая навевал воспоминания об Императорах Древнего Рима...       Он быстро откланялся, удерживая направление к накрытому столу. Офицеры, распивающие в том месте вино, мгновенно испаряются, по-видимому, не желая попадать под горячую руку.       И всё-таки мне не понравилось, как он выглядел.       Массируя виски, Великий Князь с трудом добирается до обозначенной цели, рывком отрывая от стола графин с водой. Только сейчас я осознала, что он гулял без свиты. Если ему действительно было дурно, он не расскажет об этом женщине, то есть мне, а значит, опасность всё-таки существовала.        Я вдруг подумала, что у него опять разыгралась мигрень, которая периодически давала о себе знать в самые неподходящие моменты жизни. Бывало, он сутками не выходил из комнаты, страдая от полуобморочного состояния. Доктора утверждали, что это тоже часть наследственности...       К счастью, Николая, как и младшего члена семьи – Михаила, отец подвергал физической закалке, оберегая от дурных привычек; подобное не позволило усугубится дурным наследственным качествам.        Результат был налицо: оба младших брата не касались вина, не нюхали и не употребляли табака, не имели фавориток, знали цену каждой копеечке, берегли одежду и мебель, следуя благоприятному для здоровья распорядку дня.       Александр не мог похвастаться той же скромностью в их возрасте, а всё потому, что его воспитывала бабушка, которая, пусть и старалась держать внука в разумной строгости, всё же периодически подкармливала его медовыми пряниками.       Влив в себя три бокала воды, Николай морщится, длинными пальцами цепляясь за край стола. От былой прямой осанки не остаётся и следа – его гордый вид таял на глазах, словно мираж в пустыне. Запрокинув голову, он с жадностью хватает ртом кислород, чем привлекает уже не только моё внимание, но и внимание лежащей на траве троицы.       Первым на ноги приподнимается князь Трубецкой, точно гончая учуявшая добычу. Развернувшись на каблуках, Николай спешит ретироваться с места событий: успешно преодолев несколько метров, он вдруг замирает, медленно оседая на землю...       — Николай Павлович! – раздаётся истошный крик молодого кадета. На мгновение мне показалось, что этот вопль слышала вся Москва.       Испуганным зайцем метаясь из стороны в сторону, я терялась в предположениях относительно того, что мне нужно делать. Как поступить? Бежать ли к Николаю или звать скорее на помощь?       Поднимать панику было опасно... Велик риск спровоцировать общественный конфликт. Бросившись к раскидистому клёну, я решаю довериться князю Трубецкому: он был военным, а значит, имел какой-никакой опыт по оказанию первой помощи.       Князь подлетает к лежащему на траве Николаю быстрее ветра. Эжен срывается следом, роняя по дороге шёлковый плащ, расшитый золотыми инициалами Наполеона. Грохот бриллиантовых подвесок и орденов ничуть не беспокоит его: не страшно, если что-то из этого потеряется. Во всех его движениях читается мысль, что важнее – спасти человека! Труднее всего приходилось юному кадету, в чьих глазах плескался настоящий ужас. Он бездумно падает перед Великим Князем на колени, поскользнувшись на сырой траве.        — Он задыхается! – при взгляде на бледное лицо Николая, курсант едва сам не лишился сознания. — Надобно отправлять за доктором! – обернувшись к Трубецкому, сохранявшему ледяное спокойствие, он не понимает, для чего тот подкладывает под голову Великого Князя свою шляпу.       Трубецкой с первого взгляда определил нехватку кислорода, а шляпу подложил на тот случай, если вдруг начнётся судорога, чтобы голова не билась о землю. Бледное лицо Николая продолжало терять краску, отчего медно-рыжий оттенок его волос становится почти красным.        Трубецкой начал расстегивать каменный воротник царского мундира, практически вырывая пуговицы вместе с петлями, в то время как над ухом продолжал скулить всполошившийся мальчишка. Недаром князь считал рекрутский набор и дворянскую воинскую повинность – варварскими явлениями. Он полагал, что воевать должны люди, у которых от природы стальные нервы, а при взгляде на кадета совсем ведь не скажешь, что тот готов к ужасам войны. Мягко оттолкнув мальчишку в сторону, чтобы не мешал оказывать помощь, Трубецкой осматривает ближайшие окрестности, дабы убедиться, что его вопли не привлекли внимание подвыпивших офицеров.       — Сергей Петрович, извольте я сбегаю за помощью, пока беды не случилось! – не унимался юнец, с трудом поднимаясь на ноги.       — Нет, остыньте! – схватив кадета за руку, Богарне заставляет того остановиться. — Опасно поднимать панику! Мы рискуем создать прецедент в благородном семействе. Не бойтесь, я знаю, в чём тут дело ... – опустив руки в район пояса, креол одним щелчком избавляет Николая от армейского ремня, и на бледных губах мгновенно появляется дыхание.       — Дышите, милый, дышите... – произносит он с облегчённым вздохом, тепло улыбаясь очнувшемуся пациенту.       Как оказалось, Николай упал в обморок по собственной глупости. В былые времена женщины привычно лишались чувств из-за тугого корсета, не потому что сильно затягивались, – корсет никогда не служил механизмом для придания телу стройности, а потому, что плотная ткань создавала парниковый эффект, а теперь вот и мужчины повально увлеклись модой на строго очерченные силуэты, начав использовать корсет не по назначению: для формирования тонкой талии.       С внедрением в европейские армии нового покроя мундира, укороченного, упитанные красавцы галантной эпохи поголовно кинулись к портным для приобретения корсетов. Девятнадцатый век не любил пухлых щëголей, а любил длинных и стройных франтов. Николаю, с его безупречной фигурой, корсет был не к чему, однако он не смог остаться равнодушным к повсеместному увлечению стройностью.       Вот и затянулся, дурак, до полусмерти!        У меня камень с души сходит, когда понимаю, что самое страшное уже позади. Трясущимися руками цепляясь за ветки старого клёна, я опускаюсь на массивные корни, убирая со лба налипшие пряди. Шутка ли, видеть, как представитель царской фамилии падает в обморок?       Хорошо, что у Богарне хватило опыта не допустить кадета до врачей, а то поползли бы потом слухи об отравлении и прочих мерзостях. В случае реальной угрозы, Эжен, безусловно, достал бы докторов из-под земли, но обыкновенный обморок считался проявлением слабости – такое лучше никому не демонстрировать. Как принц Франции, Эжен знал все нюансы придворного мира, что помогло сегодня спасти честь другого принца.        Распахнув глаза, Николай обнаруживает себя в обескураживающим положении. Эжена Богарне он узнаёт с первого взгляда, удивляясь его схожести с портретом Жозефины, который лицезрел однажды во французской газете.       — Благодарю... Вас… – шепчет цесаревич на русском, ртом поглощая желанный кислород. На скулах его проступает нежный румянец. Окинув присутствующих рассеянным взглядом, Николай пробует пошевелить руками, ощущая лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Голова всё ещё кружилась, но гораздо меньше, чем до падения. Он привык к головокружениям от голода, но к недостатку кислорода привыкнуть было сложнее. Теперь, когда убийственный ремень не стягивал рёбер, Николай понял наконец, как это здорово – дышать полной грудью! Запах лесной чащи проникает в лёгкие, как лекарство. Он не мог вспомнить, когда в последний раз дышал таким вкусным, а главное свежим воздухом.       — Николай Павлович, что ж Вы нас так пугаете? – вопрошает Трубецкой охрипшим голосом, смотря на Великого Князя, словно впервые в жизни. Он тоже перенёс тяжелейшее эмоциональное потрясение, только вида не показал, являя миру пример безупречной аристократической выдержки.        Но больше всех радовался, конечно же, перепугавшийся курсант, у которого руки трястись от перенапряжения, ведь он впервые имел честь познакомиться с представителем правящей династии.       Убедившись, что опасность отступила, Богарне решает разбить атмосферу неловкости и вернуть русскому принцу уверенность:        — Позвольте оказать помощь, Ваше Высочество? – поднявшись на ноги, креол протягивает Великому Князю руку, понимая, что тот не привык чувствовать себя беспомощным.       Слабо улыбнувшись, Николай натужно приподнимается на локтях, стараясь возобладать над хворью.       — Позволяю, Ваше Высочество, – в тон собеседнику отвечает он, цепляясь ослабевшими пальцами за любезно протянутую ладонь. Ноги, казалось, налились свинцом, зато мигрень отступила, что позволило Николаю проявить решимость.       — Осторожнее, умоляю... – испугался Эжен, подхватывая упрямого пациента под локоть. Николай посчитал, что уже достаточно окреп для самостоятельного передвижения, однако, сделав шаг, лишь сильнее обмяк в руках Богарне.       — Простите, господа... Право, я обескуражен случившимся. – Вопреки нахлынувшей слабости, Великий Князь старался выглядеть безучастным. — Никогда прежде мне не доводилось лишаться чувств на глазах у офицеров. Прошу, не запоминайте меня таким, слабость не делает солдату чести, – чувство неловкости пожирало царевича изнутри.        Будь Николай Императором, этот нелепый инцидент изранил бы его самолюбие куда сильнее. Проявлять немощь при гвардии – значит зарекомендовать себя неблагонадëжный правителем.       Разделяя стремление русского принца оставаться мужчиной, Богарне, чуть отстранившись, помогает ему обрести баланс, на всякий случай удерживая одну руку на талии.        — Ваше Высочество, не извиняйтесь! – встревает в разговор неугомонный курсант, рассматривая Великого Князя очами полными безграничной любви. — Мы не властны над своей природой! Важнее всего, что беда отступила, а за тайну не беспокойтесь, мы сохраним её. Вы можете на нас положиться! – напор юнца переходил уже всяческие границы, отчего Трубецкой легонько толкает его в бок, возвращая с небес на землю.       Курсант вспоминает, что не имел права заговаривать с особой царской фамилии не будучи пред тем представленным и заливается краской до кончиков ушей.       Оставшись под впечатлением от бездумной преданности, Николай выразительно приподнимает брови. Осмотрев курсанта с ног до головы, он приходит к выводу, что перед ним совсем ещё ребёнок. Веснушки под носом, непослушные волосы... Кадетский китель придавал юнцу стати, но сердце его переполняла наивность.        — Позвольте, сударь, Вы... – нахмурившись, Великий Князь пытается вспомнить, не встречал ли этого бойкого воробушка раньше. Быть может, поэтому тот осмелился обратиться к нему без чинов?       — Кондратий Фёдорович Рылеев – кадет Первого Петербургского корпуса! – громко отрапортовал паренёк, выпрямляя спину, как на военном параде.       Николая одаривает юношу призрачной улыбкой – это было то немногое, на что оставались силы. Первый вопрос, который Великий Князь задал себе: что курсант Петербургского кадетского корпуса делает в Москве, да ещё и на празднике взрослой жизни? Но спустя секунду сам же на него отвечает: скорее всего, тайком приехал с кем-то из старших товарищей.       Пройдут годы, и мальчик перед ним превратится в полноценного офицера, став опорой российского престола. Николай был рад увидеть, что в рядах русской армии служат не только взяточники и подхалимы, но и чистые сердцем люди, открытые душой для целого мира.       — Мне приятно Ваше внимание, Кондратий Фёдорович. Благодарю за учтивость, – склонив голову, он чувствует, что невольно попадает под очарование шумного повесы. И когда вновь поднимает взгляд, то решается сделать ему аккуратный комплимент. — Чуткое сердце Ваше способно обращать к Вам внимание окружающих. Мне остаётся надеяться, что военное поприще не очерствит его с годами. Вам очень к лицу искренность, Кондратий Фёдорович. Оставайтесь таким, как можно дольше. – Улыбнувшись уже более уверенно, царевич отмечает, что имя "Кондратий" – уникально для дворянской среды, и обещает себе запомнить его обладателя.       В свою очередь курсант заключил, что Николай совершенно не похож на того грозного, придирчивого деспота, каким описывали его петербургские гвардейцы. Темперамент Великого Князя не был холодным. Николай – пламя, заключённое в сосуд; он пожар за стеклом, которое лучше бы никому не разбивать.       — Вам не следует изводить себя излишками, Николя... – дождавшись подходящего момента, Богарне вновь перетягивает на себя всё внимание. Он смотрел на русского принца в упор, размышляя о том, что из него получился бы превосходный гренадëр. — Осмелюсь напомнить, что истинная доблесть скрывается не в мундире, а в человеке, что носит его. Кроме того... – осторожно приподняв голову царевича за подбородок, креол с восхищением всматривается в глубину его невероятных очей. — Ваши глаза... Поверьте, друг мой, именно они являются Вашим главным достоинством и украшением. Гордитесь ими, – очаровательно улыбнувшись, Эжен ненароком вовлекает русскую душу в смятение.       Николай опускает взгляд, пытаясь совладать с несвойственным его темпераменту смущением. Глаза у него и впрямь роскошные: тускло-голубые, почти прозрачные. Я не раз слышала комплименты придворных дам в их адрес, и мне было приятно, что иностранцы также отмечают природную красоту русского принца.        — Премного благодарен, Ваше Высочество... – вновь опустив голову, Николай остаётся под впечатлением от французского гостя, не до конца понимая, что должен ему ответить.       Он не умел вести себя так же раскованно, как Александр, раздаривая комплименты направо и налево.       Вспомнив уроки наставника по этикету, Николай приходит к выводу, что любое доброе слово должно брать начало прежде всего от сердца, а не от желания польстить собеседнику, поэтому решил остаться честным:        — Вы человек истинного благородства, мсье... Даю слово, что учту каждое Ваше замечание, – встретившись глазами с Богарне, он находит в них благодарность, сознавая, что всё сделал правильно. Простой и лаконичный ответ, лишённый фамильярных излишков, понравился французскому принцу куда больше светового кокетства.       Трубецкой в это время возвращал пуговицы распотрошённого мундира обратно в петли, оправляя алую великокняжескую ленту:        — Николай Павлович, нам нужно показать Вас доктору. – Офицер чувствовал надобность выйти в люди, чтобы у царской охраны не возникло идеи отослать на поиски Великого Князя конвой.       Николай подумал о том же, желая отсидеться где-нибудь в прохладном месте.       Позволив себя придержать, он перемещает руку на шею Трубецкому:       — Сергей Петрович, не отпускайте меня, – заглянув в непроницаемое лицо князя, Николай примечает, как расширяются его зрачки. Трубецкого поразило, что царевич знает его отчество, хотя ранее им не доводилось встречаться, и уж тем более служить в одном полку.       Сегодня князь воочию убедился в отменной памяти Николая, который, как оказалось, знал в лицо всех представителей аристократической верхушки, от самых старших чинов до младших.       Не желая более оставаться холоднокровным, он растягивает на губах тёплую улыбку:       — Никогда, Николай Павлович... – то была не просто фраза, а заверение в безграничной преданности. Трудно поверить, что ещё несколько минут назад Трубецкой беспристрастно рассуждал на предмет чести и бесчестия, развивая теорию государственной измены.       На моей душе воцаряется спокойствие, когда я получаю наглядное подтверждение любви подданных к представителям императорской фамилии. Если таких знакомств станет больше, кто знает, быть может, дворцовые перевороты навсегда отойдут в прошлое?       — Софи, Mon Cheri, вот ты где! – голос Наташи вытягивает меня из забвения. Обернувшись, вижу, как подруга семенит по узкой тропинке, шурша многочисленными юбками.       — Их Высочество ищут тебя! Гневаются! – сообщает она тревожным голосом, вплотную приближаясь к ветвистому клёну.       Заметив, что я сижу без движения, Натали незамедлительно опускается рядом:        — Что стряслось? Отчего ты так печальна? – коснувшись моей щеки, она проверяет, не пострадала ли я. Мне охватывает стыд за своё беспечное поведение. Давно следовало вернуться к гостям, а не тревожить близких людей ненужными домыслами.        — Я в полном здравии, Наташа, нет нужды беспокоиться. Всего-то притомилась после беготни... – перехватив уверенной рукой дрогнувшую ладонь подруги, показываю ей, что ничего страшного не случилось.        В нос ударяет аромат лаванды, любимых духов Натали, распространивший уют в моём беспокойном сердце. С приходом подруги, я почувствовала себя в безопасности, будто сидела не в лесу, а дома возле камина, окружённая заботой родной матери.       Совершенно очевидно, что Наташа ждала немедленных объяснений. Потянув меня за руку, она поднимает нас обеих на ноги.       — В каких же закоулках ты плутала, коль от усталости с ног валишься? Неужто их Сиятельство в Киеве праздник отмечали? – растирая мои озябшие ладошки, Натали снимает с себя шаль и заботливо перекладывает её на мои плечи. А ведь я даже не заметила, как переменилась погода...       Голоса на поляне вновь привлекают моё внимание. Развернувшись к источнику звука, подруга раздвигает ветви клёна и замечает Великого Князя, вышагивающего по тропинке с опорой на Трубецкого.       Мне пришлось срочно объяснять случившееся:       — Ох, Наташа... – вздохнула я, отбегая прочь от дерева. – Кабы ты знала, что тут стряслось, усталость моя не показалась бы тебе удивительной… – приложив указательный палец к губам, демонстрирую знак тишины, после чего приманиваю подругу ладошкой к себе, украдкой поглядывая на приближавшуюся троицу. Нехорошо получится, если Николай нас заметит; женское внимание заставит его устыдиться, к тому же он велел мне уходить, а я не послушала.       Преисполненная радостным волнением, Натали опрометью выбегает на тропинку. Если причиной моего исчезновения стал Великий Князь, значит, история обещает быть интересной.        — Ага! Выходит, ты угодила в передрягу? – лихорадочно сверкнув глазами, она хватает меня под локоть, увлекая к свету, туда, где ещё грохотал оркестр. — Идёмте же, несносная женщина, доложите мне обо всём по дороге! – сияя, как золотой червонец, подруга принуждает меня перейти на бег.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      — И всё же, Сир, я прошу Вас ещё раз подумать над моим предложением, – лёгкой походкой пересекая опушку леса, Александр уводил Наполеона всё дальше и дальше от посторонних глаз.       Он не боялся заблудиться в чаще, предчувствуя скорый рассвет.       Кроме того ему следовало освежиться: кружева французской речи периодически обрывались, а на разум медленно накатывала сонливость. Зря он бездумно глотал коньяк, распитие которого Наполеон давно превратил в культ, знал же, что не сможет составить ему достойную конкуренцию...       К счастью, на процессе переговоров опьянение никак не сказывалось, ибо дипломатия, даже в таком плачевном состоянии, оставалась для Александра примитивной игрушкой.       — Я говорил Вам о том раньше и повторяю снова – европейские державы восстанут против французского гнёта. Мы не сможем удержать позиций. Необходимо заключать долгосрочный мир… – вздохнув, Александр оборачивается к молчаливому оппоненту, который, в отличие от него, сохранял завидную бодрость. Наполеон плëлся позади с угрюмым видом, заложив руки за спину, неотрывно наблюдая за попытками русского царя казаться трезвым.       Мрачно улыбнувшись, он с ядовитой улыбкой замечает:       — Вы не веруете в дееспособность своей армии? Считаете, что наши позиции непременно будут оставлены? – отставая от Александра на несколько шагов, в связи с привычкой гулять размеренным шагом, Наполеон загорается идеей узнать, насколько далеко тот готов зайти в переговорах.        Сколько ещё аргументов у него осталось?       И как долго продлится его любовь к Европе?        — Просто они правы, Сир... А Вы – нет… – Александр не нашёл другого разумного аргумента, понимая, что собеседник продолжал упираться из принципа.        Наполеон открыто усмехнулся, поражаясь детской наивности русского царя. В два шага догнав златокудрого Ангела, он берёт его под локоть, заставляя идти нога в ногу. Этих детских "прав-не прав" вообще не должно существовать в политике. Англия оттого и живёт хорошо, что никогда не задумывается на тему собственной правоты. По нескромному мнению Наполеона, в мире существует лишь один способ для решения всех проблем, только не все его открыто признавали – насилие. Император Французов был уверен, что глядит в воду: война в Европе всё равно начнётся. Хочет этого Александр или нет, ему придётся воевать, так что зря он отказывался от вторжения в Англию. Не успеет лето закончиться, как английские корабли возьмут Петербург в блокаду. Наполеон хотел примириться с Европой хотя бы ради того, чтобы стать свидетелем собственной правоты.       — Александр... – шумно выдохнув, он разглядывает тонкий профиль собеседника, на котором залегла тревожная тень. — Когда же Вы, наконец, вразумите: этот мир существует для того, чтобы ломать людей. Или – взрастить тех немногих, что его покорят. Хочешь выжить – повергни своих врагов на колени. Такова жизнь, мой друг, в ней не прощают слабостей. – Наполеону казалось смешным объяснять эти простые вещи человеку, прошедшему через кровь. Александр бежал от насилия, как чёрт от ладана. Предыдущий боевой опыт сломал его, но это не значит, что воевать больше не придётся. Придётся. И возможно гораздо раньше, чем Александр надеялся.       — Понимаю, Вам сложно мириться с моими взглядами... – согласился корсиканец, отдавая отчёт, что разность их мировоззрений упирается в воспитание. Александр рос в окружении какой-никакой любви, чего нельзя было сказать о Наполеоне. В двадцать четыре года Александр стал Императором, Наполеон – победителем Тулона. Александр получил власть путём обмана, Наполеон добился успеха исключительно упорством и трудолюбием и, быть может, наглостью, совсем чуть-чуть. Настоящее всегда является следствием прошлого. Неудивительно, что имея, в силу политических обстоятельств, несхожее детство и юность, они выросли противоположными личностями и по-разному смотрели на окружающий мир.       Наполеон обнаружил, что Александра до сих пор живёт в нелепом обмане.       Русский царь верил, что весь мир исповедует принципы благородства.       О, как это было ни так!        — Вы оранжерейный цветок, Александр, Вы хрупки и имеете цену. И Вы совсем ничего не ведаете о мире за пределами дворцовых стен... – остановившись, он преграждает союзнику путь, хватая его за плечо, не позволяя отвести взгляд. – Что до моей жизни, скажу прямо: она не стоит и ломаного гроша. Я сорняк, который случайно был занесён ветром на европейскую клумбу. Я как никто знаю, насколько тяжело пробиваться к солнцу, когда все вокруг презирают тебя, считают выскочкой, корсиканским чудовищем, ошибкой в истории страны. Лишь силой я заставил врагов уважать себя. Если бы я, подобно Вам, исповедовал законы морали и добродетели, моя голова слетела бы с плеч ещё при Директории. Вы не знаете, что такое гильотина, Александр... Ваше счастье, что не знаете. Избежать её можно было только путём обмана. Я сковал себя из страха и ненависти, потому как знаю с детства, что бедняк с добрым сердцем – шут! Но Вам легко оставаться добрым, не правда ли? У Вас есть статус, с которым вынуждены считаться окружающие. Благородство – это забава для богачей, Александр. Вы вправе играть в него сколько угодно, ведь благородство придумали аристократы для аристократов. Но когда бедняк тянется к тому же, над ним потешаются, друг мой. И потому, я повторяю: люди подробные мне спасаются лишь силой. Силой и умом. Ума в мире мало, так что, знаете, у меня с самого начала имелись неплохие шансы взобраться на вершину, – хлопнув собеседника по плечу, отчего тот был вынужден согнуться, Наполеон отходит прочь, оставляя Александра теряться в предположениях.        Горькая правда сочилась с уст корсиканца, выявляя истину древнюю как сама жизнь: слабые должны умереть.       Александр вспомнил, с каким неуважением относились европейские короли к молодому генералу Бонапарту, который единственный из всех искренне желал мира. Наполеон пытался быть хорошим – он был хорошим! Но Европа вопила, что не позволит безродному бедняку завладеть французским престолом. Он шёл на примирение, но все его предложения отвергались. Монархи Европы желали принять мир только от равного, от такого же благородного человека, как они сами, поэтому Наполеону приходилось применять силу.       Император Французов ошибся только в одном:       — Но ведь, Сир... Вы давно уже не бедняк... – смирив гордыню, Александр следит за удаляющимся силуэтом Наполеона, замечая, как тот останавливается возле деревянного моста, перекинутого через приток мелкой речушки.       Выступив вперёд, ему приходится говорить громче, чтобы корсиканец услышал:       — Переступив черту, обратной дороги нет. Вы часть мировой системы, один за нас, а потому обязаны проявлять благородство. При этом мне известно, что Вы... – Александр хотел сказать "устали", но побоялся задеть полководческое эго Наполеона.        Александр видел, что стремление поступить благодарно, пойти на мир, живёт в корсиканце само по себе. Благородство, пусть и придумано аристократами для аристократов, однако присуще почти всем людям на земле, в независимости от их социального статуса.        Никто не хотел оставаться диким зверем до конца своих дней. Благородство должно победить в Наполеоне желание утопить Европу в крови. Так было правильно.        — Вы верны своему сердцу, Сир? – подойдя к деревянным перилам, Александр опирается на них поясницей, опуская локти на тонкую жердь. Он хотел удостовериться, что Наполеон всегда делает то, что хочет, сохраняя верностью любимым предметам.       — Разумеется, – впиваясь взглядом в сияющие глаза златокудрого Сатира, Наполеон чувствует, как тот подобрался к опасной черте.       — А верно ли оно Вам? – вздëрнув светлые брови, Александр тихо смеётся, любуясь негодованием, проступившим на бледном лице.        Этот смех показался Наполеону каким-то волшебным, он не смог найти в себе сил, чтобы возмутиться, а ведь его только что открыто упрекнули в самообмане.        В глубине сердца Наполеон давно принял решение пойти на мир, но сопротивлялся благородному порыву по привычке. Расклад был простым: если Наполеон предложит Европе кондиции мира сейчас, то в случае, если она вновь развяжет войну, он останется с чистыми руками и привлечёт на свою стороны все народы. Пренебрегнув предложенным миром, монархи вызовут недовольство собственных подданных.       После того, как Император Французов разобьёт их коалиции, они согласятся с какими угодно условиями, лишь бы восстановить авторитет в глазах народа. Потерявший мир, будет вечно желать его возрождения; чувство вины перед поданными принудит старых королей навсегда сложить оружие.        Но если войну развяжет именно Наполеон, и уже после навяжет Европе заветные кондиции, его навсегда заклеймят тираном, а условия кондиций будут восприниматься обществом, как подачка. Такой мир не просуществует долго, поскольку жажда мести не позволит покорённым народам играть по правилам узурпатора. Они захотят реванша, окончательно убедившись, что в Наполеоне нет ничего святого.       Вот почему правда оставалась на стороне Александра.        Тихо выругавшись, гордый полководец был вынужден признать, что Александр добился своего. Да, Наполеон не хотел ввязываться в интригу с примирением, не хотел тратить время на Европу, которая развяжет войну в любом случае, но, похоже, предложение русского монарха было самым разумным, так как сулило долгосрочную перспективу.       Если воевать всё равно придётся, то хотя бы не Наполеон станет виновником трагедии. Так будет даже легче навязать Англии идею совместного похода на Индию: после подписания кондиций, англичане убедятся, что Наполеон искренне желает снискать с Европой дружбу.       Александр оказался прав и по совести, и с точки зрения дипломатии.        — Должен отметить, что Вы стали гораздо самоувереннее с нашей последней встречи... – наблюдая за скользящей в лунном свете фигурой Александра, корсиканец огибает его и выступает вперёд на середину моста.        — С Эрфурта? – уточняет русский царь, самодовольно улыбаясь.       У Наполеона зачесались руки – настолько сильно захотелось стереть эту самонадеянную улыбку! Рядом с Александром корсиканец чувствовал себя чересчур уязвимым...       — Со вчера, – угрюмо буркнул полководец, вновь закладывая руки за спину.       От реки веяло отрезвляющей прохладой. Запах затхлой тины щекотал ноздри, а в траве прыгало десяток маленьких лягушек, время от времени попадавших на деревянные подмостки. На укрытом тьмой холме отблёскивали далёкие окна деревенских домов, из которых струились бледные клубы печного дыма.        Александр прибывал в отличном настроении, будучи уверенным, что всё сделал правильно. Ночной пейзаж служил источником вдохновения, не позволяя дурным эмоциям задерживаться надолго в сердце. Пройдя дальше, он вновь облокачивается на жердь, устремляя взгляд к серебристой дорожке лунного света, простиравшейся на водяной глади.        — Ночью, Сир, мужчинам хочется проявлять настойчивость. Уж не взыщите за мой дерзкий тон, – мягко улыбнувшись, Александр чувствует себя на вершине мира.       Подумать только, он стоит подле Наполеона, средь русского леса, любуясь ночными водами какого-то лягушатника, а где-то там, в Европе, не спят короли, напуганные перспективами русско-французского союза.       Какой, права, дикий, неописуемый сюр... Александр приходит к грустному осознанию, что этот момент не войдёт в учебники по истории. Никто никогда не узнает о том, что здесь произошло и что он чувствовал.       Наполеон смотрел на него не отрываясь, с трудом подавляя улыбку на тонких губах:        — А ещё ночь ослабляет внимание... – как бы между делом роняет он, скользя глазами по деревянным перилам, через которые проходила опасная трещина. Он не стал предупреждать Александра о конфузе, могущем с ним приключиться, стараясь ничем не выдать своего внутреннего ликования.       К счастью, Император России нисколько не подозревал об опасности:        — А Вы думаете, почему я затеваю разговоры о любви к Европе исключительно по ночам? Днём, Сир, Вы слишком неприступны ... – с безмятежным видом щебетал златокудрый монарх, подтягивая перчатку на пухлом запястье, чем провоцирует треск в деревянной конструкции.        Неприступен? Наполеон удивляется, что его сравнивают с крепостью, впрочем, он спешит внести одно маленькое уточнение:       — Просто Вы не умеете брать штурмом, – непринуждённо напоминает он, ткнув русского царя в его неумение вести боевые действия. В целом этот разговор начинал всё больше походить на извращённый флирт, причём с обеих сторон.       — Зато я умею брать в любви, – легко отмахнулся Александр, прислоняясь боком к накренившейся жерди.       Ещё немного и...       — Мы ещё о политике говорим? – сделав шаг вперёд, Наполеон провоцирует собеседника на откровенность, намеренно отвлекая его внимание. Между тем Александр вспоминает слова корсиканца касаемо своего происхождения, больно царапнувшие сердце.       — А разве нет?.. – развернувшись, он возвращает собеседнику его упрёк. — Если Вы не успели заметить, Сир, мы, оранжерейные цветы, все с небольшими причудами. Терпите, коль уж изволили по ошибке разместиться на нашей клумбе! – скрывать раздражение оказалось непросто.       Пусть Александр не рос среди третьего сословия, однако ничто человеческое ему не было чуждо. Он также видел человеческие пороки, бедность, неуважение богатых к представителям крестьянского класса. Наполеону даже в чём-то повезло: он хотя бы не видел мерзких лиц аристократов каждый божий день. Александр нервно вздыхает, стараясь беспечными улыбками отомстить собеседнику за недальновидность.        Однако мгновение спустя деревянные перила под его локтями с оглушительным треском ломаются, роняя говорливого монарха в проточные воды.       Наполеон смеётся, открыто и беспринципно, воздавая благодарность Провидению за столь удачное стечение обстоятельств. Брызги серебристой воды поднимаются высоко к луне, распространяя череду больших кругов на зеркальной поверхности. Скользким лягушкам пришлось в срочном порядке перебраться на песчаный берег, а водомеркам прятаться за кувшинками.       Приблизившись к краю моста, Император Французов устремляет орлиный взор на того, кто ещё секунду назад всем видом источал напыщенность. Теперь же златокудрый баловень судьбы, на радость Наполеону в прямом смысле слова "сел в лужу".       Но, как известно, нет худа без добра: холодная вода помогает Александру протрезветь.       — Докрасовался, радость моя? – в нравоучительной манере интересуется корсиканец, скрещивая руки на груди, наблюдая за тем, как побеждённый им повелитель Запада отплёвывается от тины.       Оказавшись в ледяной реке, Александр на полминуты теряет связь с окружающим миром. Мундир на нём тяжелеет, неприятно прилипая к телу, а голенище сапог становятся неподвижными, почти деревянными. Запах водорослей заставляет поморщиться... Проморгавшись, он с трудом возвращает своим глазам способность чётко различать объекты.        — Боже правый... Вода ледяная! – стараясь сохранить равновесие, Александр упирается ногами в песчаное дно, выпрямляя спину, надеясь, что не провалится куда-нибудь поглубже. Плаванью его обучали с раннего детства, но против сильного речного течения он вряд ли бы устоял, так что ему повезло, что в этом месте оказалось мелко.        — А ведь я предупреждал по поводу внимания... – напоминает Наполеон, даже не подумав принести извинения.        — Вот как?... – осознав, что его подставили, Александр вылавливает из темноты пару пронзительных очей, горящих восторгом. Что ж, он сам виноват, что потерял бдительность. — Вы сама любезность, Сир. – В груди разливается нечто напоминающее счастье, такое странное и непривычное, что Александр удивляется сам себе.        Смахнув с лица намокшие кудри, он отталкивает от себя сломанную перекладину, желая как можно скорее выбраться на берег. Ноги вязнут в илистом дне, отчего шаги получаются медленными и тяжёлыми. Наполеон видел, как склизкие водоросли цепляются за сверкающие в лунном свете русские ордена и как Александр брезгливо их смахивает.       Поддавшись вперёд, он протягивает Императору России руку, хватая намокшую ладонь, одним рывком вытаскивая утопающего обратно на мостик. Водопад холодной воды в ту же секунду окропляет доски под ногами. Проведя ладонью по лицу, Александр стирает с него излишнюю влагу, после чего спешит избавиться от вымокших перчаток, мягкая кожа которых огрубела.        — Что насчёт Европы, Сир? Мы договорились? – наслаждаться забавами, конечно, было в радость, однако вопрос примирения сторон по-прежнему оставался открытым.        Наполеону понравился политический аппетит русского монарха и то, как он менялся, постепенно превращаясь из необязательного, лживого дипломата – в истинного война.        Какое-то время они стояли друг против друга молча, смотря глаза в глаза. Александр дрожал от пробирающего его холода, тогда как Наполеон оставался неподвижным.        — Не скажу, что позволю Вам многое ... – потупив взор, корсиканец вздыхает с таким удручённым видом, будто только что проиграл в карты годовой бюджет Франции. — Я готов пойти на ряд уступок, способствующих восстановлению баланса сил в Европе, но, Александр, хочу предупредить Вас сейчас...       Когда он вновь поднимает взгляд, то заставляет златокудрого льстеца поëжиться, ибо в глазах его билось яростное пламя:       — Не смейте заигрываться. Вам понятно? – это было не просто условие, а настоящий приказ. Наполеон не хотел, чтобы Александр бросил его, как тогда, в Эрфурте, когда в очередной раз предал их союз; не хотел, чтобы англичане вновь подкупили царя золотом, обманом перетащив на свою сторону.       Император России знал, что у него не было права на ошибку. На кону стояла уже не только его жизнь, но и будущее всей России.       Выбросив испорченные перчатки в воду, он нервно ведёт плечом, не позволяя себе пойти на поводу у страха:       — Даю слово, – протянув корсиканцу ладонь, Александр не улыбается, поскольку понимает, что ситуация отнюдь не располагает к веселью. Он был твёрд и мрачен, как перед Аустерлицем, надеясь, правда, что в этот раз ему удастся одержать заветную победу.       Наполеон видит волю на дне голубых радужек и мысленно отпускает ситуацию. Будь что будет.       Он готов проявить милосердие.        — В таком случае считаю наш союз заключённым, – пожав предложенную ладонь, Наполеон отказывается от идеи наступательной войны. Пусть Англия живёт. Пусть живёт Европа.       Время бури миновало, настало время засевать сад.

⊱⋅ ────── • Рубрика • ────── ⋅⊰

«Мода и быт»

🌿 Несмотря на то, что Император Николай I славился богатырским телосложением, исполнял ружейные приёмы и ведя спартанский образ жизни, с юности он мучился головной болью. Приступы жесточайшей мигрени, мучившие его по 12 часов подряд, он переносил в полном одиночестве, лежа в своём кабинете на походной кровати: всем было запрещено входить к нему, а шторы в кабинете были спущены (страдающие от мигрени невыносимо раздражает яркий свет – это называется фотофобия или по-другому светобоязнь). Из-за нарушения функции вестибулярного аппарата, он не переносил долгую езду, а на воде жестоко страдал от морской болезни. В документах лечащих врачей упоминаются также «приливы и отливы крови к голове», что современные медики, с большой вероятностью, связали бы с вегетососудистой дистонией. Желудок Императора почти не знал пищи. Из воспоминаний Великой Княжны Ольги Николаевны, дочери Николая I, можно узнать следующие: «Он любил спартанский образ жизни, спал на походной кровати с тюфяком из соломы, не знал ни халатов, ни ночных туфель и ел только раз в день по-настоящему, запивая еду водой». Однако у Николая Павловича всё же существовала одна гастрономическая традиция: по вечерам пить чай с солёными огурцами! Он просто не мог без них жить, и ежедневно утром ему приносили по пять солёных огурцов. Медики регулярно контролировали состояние здоровья Императора. По воспоминаниям И. Соколова, который был ассистентом лейб-медика Н. Арендта, они «обязаны были являться к Государю к 7-8 часам утра, когда приготовляли чай или кофе, и в это время обыкновенно завязывался не служебный, а простой разговор». Спасибо за Внимание!) 💜❤💜❤