Александрия

«Правление в России есть самовластие, ограниченное удавкою» Из дневника Пушкина 1833-1835 годов, посвящëнного исследованиям переворота 11 марта 1801 года.

      Лето промчалось ослепительной кометой – кометой тысяча восемьсот двенадцатого года, чей серебристый шлейф в последний раз фиксировали над Землёй в начале августа. Вместе с летом и угаснувшим небесным телом, название которому ещё предстояло придумать, завершилось и удивительное приключение французов в России. На первое августа Наполеон запланировал отъезд в Европу, а жители северной столицы разом почувствовали, что осиротели. Александр уговаривал новообретённого друга задержаться в Петербурге до третьего числа, чтобы с размахом отпраздновать его сорок третий день рождения: из-за разницы между Юлианским и Григорианским календарями торжественная дата сместилась на двенадцать дней. Однако Наполеон вежливо отклонил предложение русского царя, считая неразумным тратить свободное время на безделье. Он дорожил каждой минутой.       Союз России и Франции получил название «Северный мир» и стал логичным продолжением «Тильзитского» с одной единственной поправкой – Наполеону пришлось отказаться от губительного для обеих сторон пункта английской блокады.        Александр впал в уныние, когда подошёл момент расставаться... Мрачные мысли об ответственности перед страной ежедневно атаковали его впечатлительный разум, рисуя самые страшные и вместе с тем нелепые картины будущего: переворот, революция, хаос. Скрывать меланхолию от окружающих оказалось тяжело.       Впервые Александр тяготился ношением масок, с которыми, как ему казалось, сросся ещё в раннем детстве. Наверное, он и вправду изменился, раз впервые за много лет пересмотрел своё отношение к лицемерию. Если раньше лгать приходилось, за малым исключением, всем подряд, то сейчас Александра пугала даже тень мысли, что от него могут отвернуться последние друзья.        Наполеон не хотел расставаться на грустной ноте, особенно после того, как узнал подлинную натуру Александра, разительно отличающуюся от той, что наблюдал в Тильзите и Эрфурте. Александр напоминал большого ребёнка, капризного, как все царские дети, избалованного, но при этом необыкновенно трогательного, с изысканными манерами аристократа старого режима, отнюдь не наигранными, а врождёнными, ибо такую грацию, какая есть у златокудрого монарха подделать невозможно. Наполеон и рад бы задержаться в России на осень, но дела – есть дела. Проблемы Государства не решатся сами собой.       Франция – как женщина: её не следовало оставлять надолго без присмотра, слишком велик риск измены.        — Обещайте, что в следующем году непременно порадуете меня ответным визитом ... – потребовал Наполеон уже на площади, прощаясь с Александром холодным, дождливым утром. — Я не приму отказа, – добавляет с нажимом, стараясь развеять тоску в беспокойном русском сердце.        Александр вёл себя так, будто они расстаются на век, а между тем разлука не продлится дольше трёх месяцев – Наполеон не раз упоминал об этом, ссылаясь на возобновление военных действий.       Настроение публики, столпившейся на Дворцовой Площади, соответствовало августовскому ненастью: дамы плакали, кавалеры – рыдали. Петербург наполнился водой, слёзы смешивались с дождём, колючим и холодным, точно таким, какой встречал Наполеона месяц назад. Только на сей раз воздух над площадью был пропитан печалью, а не искрящейся радостью, и солнце не пробивалось сквозь свинцовые облака.       Мы все понимали, что приезд Наполеона в Россию – это чудо, какое не повторится на нашем веку. События подобного масштаба случаются раз в сто лет, и поскольку расставаться с чудом всегда тяжело, никто не считал себя обязанным сдерживаться – рыдали искренни и навзрыд. Александр чувствовал, что всё сделал правильно, Союз с Императором Французов стал самой большой дипломатической победой, он жалел лишь об одном, что не имеет возможности уехать в Париж прямо сейчас, в эту самую секунду, запрыгнув к Наполеону в карету.       — Как прикажете, мой Император, – поймав на себе тревожный взгляд серо-голубых глаз, Александр дивится обнаруженному в них упрёку. Очевидно, Наполеон беспокоился за него, и беспокоился отнюдь не беспочвенно.       Стоит Александру остаться одному, как из тёмных коридоров дворца, потаённых уголков страны и даже из соседних государств к порогу его Империи потянутся "крысы" – свирепые разносчики болезней; они заполонят столицу, как чума, отравят умы легковерных вельмож и беззащитных жителей, пока в конечном итоге не перегрызут основу трона.       По мнению Наполеона, Александр должен употребить все силы на упрочнение царского авторитета, а не заниматься демонстрацией слабостей, поэтому и проявлял к нему разумную строгость.        Стиснув пальцы на чужом плече, корсиканец совершает уверенный шаг вперёд:       — И, пожалуйста, Александр... Насколько это возможно, не задерживайтесь с посылкой, – выразительно выгнув брови, он напоминает русскому визави о негласном договоре, заключённом на лавочке в Летнем саду.       «У меня возникла идея, мой Ангел; идея, которая поможет Вам спасти свою жизнь... » – воспоминания месячной давности молнией проносятся в голове Александра.       В тот день он поведал властителю Запада о традиции Дворцовых переворотов, получив взамен весьма ценные и практичные советы о том, как предотвратить надвигающуюся катастрофу. Наполеон потребовал от Александра извлечь часть гвардии из Петербурга и перебросить её на манёвры в Париж, тем самым лишив заговорщиков верных штыков. Без опоры на военную элиту произвести переворот в стране не получится при всём желании. Наполеон знал это наверняка, поскольку сам пришёл к власти в ходе военного мятежа. Де-юре – русские полки посетят Францию для обмена боевым опытом, де-факто – сыграют роль политических заложников.       В том случае, если в Европе вспыхнет война, а, по мнению Наполеона, она вспыхнет в самое ближайшее время, русская гвардия, включённая в состав французской армии, выполнит важную часть союзного договора – окажет содействие Франции в борьбе с политическими врагами, так что и с этой стороны план Бонапарта выглядел безупречным.       Остальное зависело от Александра, от его умения просчитывать события наперёд.       Окинув собеседника затравленным взглядом, Александр чувствует, что ещё немного – и его вынесут с Дворцовой площади на носилках – настолько тяжело ему давалось прощание с бывшим врагом:       — Сир... Я не забуду ни Вас, ни Ваших напутствий. Мы прожили чудеснейшие время, я бы многое отдал за возможность продлить его... – усилием воли заставив себя улыбнуться, Александр смахивает невидимые пылинки с серого сюртука Наполеона, вспоминая, как облачился в него в день их встречи. В глазах застывают слёзы, и улыбка тотчас исчезает с дрогнувших губ, будто мираж в пустыне.        Прощание – истинная пытка, оно выворачивает человека наизнанку, открывает на обозрение публики самые потаённые уголки души. Французское выражение: «filer à l’anglaise» – «уйти по английски» заиграло для Александра новыми красками. Он на собственном опыте убедился, сколь мудро поступают англичане, когда не приходят прощаться с друзьями: они берегут себя и близких от нестерпимой боли, разрывающей сердце в клочья.        Наполеону повезло больше: не обладая от природы сентиментальной натурой, он остался равнодушным к слезам окружающих. Сегодня даже бойкий Мюрат, бесстрашный герой Революции и знаменитого Египетского похода, переживший тяжелейшее ранение в челюсть в битве с разъярёнными мамлюками, разревелся, как девочка, бросаясь за утешением на шею к первому встречному.       Но он, Наполеон, не имел права терять самообладание. В конце концов, на него смотрели солдаты обеих армий, и не в его правилах раскрывать им свои слабые места, тем более, накануне войны.        — Александр, ради Бога... – закатив глаза, он перекладывает в руку собеседника батистовый платок. — Вы точно Жозефина, льёте слёзы из-за пустяков. Прикáжете и Вам дарить бриллианты в утешение? – радушно хмыкнул корсиканец, пытаясь обратить внимание собеседника на то, как нелепо он выглядит со стороны.        Александр лишь тихо смеётся, безобидно толкая наперсника в грудь.       Разумеется, он понимал, что напоминает кисейную барышню, провожающую на фронт горячившегося супруга, и всё же для себя определил, что стыдиться здесь нечего. Зажав двумя пальцами переносицу, он медленно опускает веки, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Александр взял под уздцы эмоции исключительно ради спокойствия Наполеона, чтобы не заставлять его волноваться в дороге.       Ненастье к этому времени превратилось в настоящую бурю. Дождь усилился, ветер покрыл чёрную глянцевую поверхность Невы волнующей рябью. Генералы свиты заметно нервничали, ветер с остервенением трепал плюмажи на круглых шляпах.        Убедившись, что русский монарх обуздал порыв отчаяния, Наполеон осматривает переполненную людьми площадь. Карета давно заложена, Мюрат расцеловал на прощание всех командующих русской армии, а значит, настал момент выдвигаться в путь.        — Держитесь, друг мой, и помните, что скоро Вам предстоит заплакать по другому поводу... – намекнув на неотвратимость военных действий, корсиканец криво улыбается, с маху хлопнув Александра по плечу. — Увидимся. – На дне орлиного взора вспыхивает пламя; Наполеон в очередной раз сделал ставку на свой интеллект, не имея причин сомневаться в собственных прогнозах на будущее, веря, что его счастливой звезде далеко до заката.       Посчитав, что сказал достаточно, он отдаёт Александру честь и резко поворачивается на каблуках, направляясь к свите. Стук армейских сапог о брусчатку разлетается по всей округе, брызги мутной воды сопровождали Наполеона до самой кареты.       Сотни глаз взирали на него с сожалением.

⊱⋅ ──────  • ✿ •  ────── ⋅⊰

      Разобравшись с бунтами в Мадриде, в котором пришлось вводить ряд послаблений для восстановления внутреннего порядка, Наполеон с лёгким сердцем возвратился в Париж, и первое, что он услышал от Талейрана, было: «Англия выдвинула России ноту протеста, Сир.»        Предчувствие беды никогда не обманывало Бонапарта, не обмануло и в этот раз. Англия надумала проверить «Северный мир» на прочность, а ведь он от чистого сердца предлагал ей дружбу...        Так началась война восемьсот двенадцатого года.       Сплоченная английским золотом Европа объединилась для последнего рывка. Александр смог предотвратить вторжение французов в Россию, не сумев, однако, защититься от агрессии остального мира. События складывались в точности как предсказывал Наполеон: Европа не захотела подписывать кондиции мира "по-хорошему", чем загнала себя в политическую ловушку. Теперь, разбив вражеские коалиции, Наполеон принудит Европу выплачивать России контрибуции, но самое главное – он добьётся от старых монархов надёжного перемирия, которое в первую очередь защитит интересы франко-русского Союза. Дело шло как по маслу. Скоро на его сторону переметнутся все европейские народы, а политики и подстрекатели останутся в меньшинстве.       Наполеон был доволен собой.       В России, ввиду военной угрозы, подготовку реформ пришлось временно приостановить. К счастью, большая часть гвардии благополучно отбыла во Францию, а её жалкие остатки встали на защиту Государя. Угроза дворцового переворота сошла на нет, Александр мог спать спокойно. Пока что.       Он удивился, узнав, что свободомыслящих людей в России гораздо больше, чем когда-то докладывал в записках Карамзин. Сперанский набрал команду, состоящую из умнейших людей Империи, среди которых затесались, как поэты, так и заслуженные ветераны политической сцены, отсиживающееся до сего момента в далёких загородных поместьях. Но никто из них не собирался прыгать с места в карьер: так называемые "либералы" никоим образом не романтизировали окружающую реальность, отдавая себе отчёт, с какой страшной системой надумал поиграть Государь.       Вводить полный набор свобод в Россию было сродни безумию.        Время глобальных преобразований, гласности, Государственной Думы ещё не пришло. Как говорил Сперанский: «Начинать нужно с малого». Модернизация в России должна происходить точечно, а не комплексно, без вмешательства общественного мнения; необходимо разработать последовательный план действий, желательно разбитый на секции, который неспешно, кирпичик за кирпичиком заложит новый правовой фундамент в стране. Только так Россия сможет перебраться в девятнадцатый век – в настоящий девятнадцатый век, а не в то жалкое подобие современности, в котором существует ныне.        Как водится в подобных случаях, когда начинаешь заниматься внутренними реформами, наружу, как грибы после дождя, вылезают обстоятельства, тормозящие ход событий.       Одна проблема тянула за собой другую.       Вдовствующая Императрица Мария Фёдоровна по-прежнему грозилась сплотить вокруг себя кружок консерваторов, не подозревая, что Александр вынашивает в голове идею разорвать брак с Елизаветой... Страшно представить, что Императрица учинит в будущем, едва завеса тайны опустится, явив во всей красе зачинщика политического скандала.       Как бы то ни было, Александр не унывал. Он получал от Наполеона срочные депеши, черпая из них поддержку и вдохновение. Александр помнил главный совет Французского Императора: «стисни зубы и терпи» и ещё один, не менее важный: «если существуют на свете вещи, способные облегчить Ваше бремя, не бойтесь к ним обращаться...»       На сердце Александра лежало всего одно бремя, под гнётом которого он раз за разом совершал ошибки, – убийство отца, но облегчить его было не так уж просто. Самый верный способ освободиться от страха – вновь пережить события той страшной ночи, а после похоронить эту историю с потрохами, чтобы впредь никогда к ней не возвращаться.       В мечтах о примирении с прошлым Александр провел остаток лета. Наступил сентябрь. Ещё один лист календаря укрыл уходящий тысяча восемьсот двенадцатый год.       За это время случилось многое: отгремело Бородино, Смоленск и Москва выгорели дотла. Кутузов был назначен главнокомандующим русской армии. Шли приготовления к совету в Филях.       Оправившись от первых потрясений, Александр определился с датой посещения Петропавловского Собора: двадцатое сентября, день рождения отца. Навестить Батюшку он планировал в компании братьев и сестёр, наплевав на предостережения Марии Фёдоровны. Сказать, что члены царской фамилии удивились – не сказать ничего. Братья до последнего были уверены, что Государь под тем или иным предлогом откажется от задуманного. Их сомнения улетучились в тот момент, когда в назначенный день и час Александр лично зашёл за ними в апартаменты, дабы сопроводить до кареты.       Погода в середине сентября разыгралась не на шутку: накануне ночью выпал первый снег. Придворные шептались о ранней зиме, угрожающей прервать снабжение русской армии. Если их предположения окажутся верны и в ноябре стукнут первые морозы, дороги России покроют трупы замёрзших солдат, что неминуемо приведёт к разложению дисциплины в обеих армиях.       Несмотря на сгущающиеся краски, внутренние и внешние проблемы Империи не занимали сегодня голову Александра. Он приехал к отцу для покаяния, запретив себе думать о государственных делах.       Петропавловский Собор использовался царской семьёй исключительно для проведения траурных церемоний и прочих праздников, связанных с почитанием памяти усопших: дни рождения, тезоименитства, дни восшествия на престол, дни коронации и конечно годовщины упокоения.       К несчастью, Александр и другие Романовы уже давно не воспринимали Собор за памятник архитектуры; это место ассоциировалось у них со смертью, не вызывая ни малейшего восхищения. Пётр Великий, работая над устройством семейной усыпальницы, отказался превращать её в мрачное, понурое место, овеянное печалью, какой является усыпальница Рюриковичей в Архангельском Соборе в Москве, выполненная в грузном древнерусском стиле. Залы Петропавловского Собора олицетворяли собой светлый гений Петра и походили скорее на Эрмитажные павильоны Зимнего дворца, нежели на храм. Над величественным золотым иконостасом возвышалось круглое окно, из которого струился ослепительный солнечный свет, будто из Райского сада. Государственная казна выделила для позолотных работ двести килограммов червонного золота. Роскошь Империи сконцентрировалась в одном месте, а потому никто из иностранцев, кому посчастливилось увидеть Собор изнутри, не осмелился в последствии утверждать, что Россия – страна рабства и бедности.       Александр стоял возле кованой решётки, ограждающей могилу отца, и буравил взглядом чугунный саркофаг, укрытый светло-жёлтой императорской мантией, отороченной белым мехом горностая с характерными чёрными хвостиками. Надгробие окружали высокие вазы с букетами свежесрезанных цветов – их яркий аромат был услышан ещё у входа. На тонких стеблях и нежных лепестках мерцали слёзы его матери, Марии Фёдоровны, покинувшей храм некоторое время назад.       Когда Александр сделал только первый шаг к саркофагу, к эпицентру своих страданий, он признался себе, что все эти двенадцать лет боялся вовсе не могилы отца, а чувства вины, что она пробуждала. Страх перед встречей с прошлым сформировался в нём ввиду нежелания смотреть правде в глаза.       Александр ненавидел людей, опутавших Павла паутиной лжи, ненавидел сплетников, очерняющих его доброе имя, тогда как себя будто намеренно вычеркнул из цепи тех роковых случайностей, приведших страну к государственному перевороту. Ненавидеть других оказалось легче: ненависть перекрывала запоздалые сожаления. Он чувствовал себя спокойно, пока врагом был кто-то другой. Но стоило ему признаться себе, что виноват в смерти отца не меньше, а может быть даже больше, чем тот неизвестный гвардеец, который нанёс Павлу роковой удар табакеркой в висок, как пелена перед глазами тотчас развеялась. Покаявшись и признав себя виновником гибели Государя, он понял наконец, что нужно делать, куда двигаться дальше.       Александр сказал, глядя в зеркало: «Я – убийца! Раскаяние моё безмерно. И я проведу остаток дней в работе над собой и более никогда не вернусь к тем скользким принципам, сделавшим из меня марионетку. Я посвящаю дальнейшую жизнь служению моему народу.»        Людям неподвластно изменить прошлое, но они могут извлечь из него уроки. Господь завещал земным чадам прощать: если раскаяние человека искренне, Небеса смилуются и даруют возможность начать жизнь с чистого листа.       Недаром первым, кто вошёл в Рай, был уверовавший в Божью милость убийца, распятый подле Христа на Голгофе.       За спиной молчаливого Александра возвышалась мрачная фигура Константина, опасавшегося, что в порыве бурных эмоций августейший мученик наговорит "детям" лишнего, переложив на их хрупкие плечи своё тяжкое бремя.       В отличие от сердобольного старшего брата, Константин никогда не искал себе оправданий. В год переворота он жил с мыслью, что в столицу проникло зло. Тревогу чувствовали все: и взрослые, и дети. Однако определить, с какой стороны начнётся "атака" не удалось. Смирившись, что преступники оказались хитрее, цесаревич не испытывал ни малейших угрызений совести, только страх – страх перед мыслью, что подобное когда-нибудь повторится. Константин отчётливо запомнил тот миг, когда на следующий день после трагедии его посетило непреодолимое желание ворваться к Александру в комнаты и хорошенько вдарить ему, да так, чтобы сломать нос до хруста, до крови. Не смог. Пожалел дурака, а зря – надо было ломать!        Александр обманывал не только их мать – Бог с ней, она в любом случае не располагала достаточным авторитетом, чтобы помешать преступникам – в первую очередь он обманывал его, Константина, родного брата, обладателя безгранично преданного сердца. Открой Александр правду, про Панина, про шантаж Зубова и прочие интриги двора, Дворцовый переворот удалось бы, если не предотвратить, то хотя бы отодвинуть на неопределённый срок. Константин готов был оказать брату какую угодно поддержку. Вместе они бы справились, но Александр как всегда сделал по своему, и вот результат – их отец лежит в гробу, а преступники гуляют на свободе. Тот же Бенигсен занимал в армии не последнюю должность, совершенно незаслуженно: ему впору кандалы на руках носить, а не медали на груди развешивать.       Наблюдая за безмолвными стенаниями брата, цесаревич всерьёз обеспокоился состоянием его душевного здоровья. Личности, подобные Александру, не созданы для горя, они рассыпаются под напором жизненных испытаний подобно песочному замку в момент бури. В попытке защитить его хрупкую психику, Константин двенадцать лет назад пошёл на сделку с совестью.       Александр был слишком молод, чтобы разбираться в превратностях судьбы, поэтому Константин сказал ему, что он виноват только в одном – в излишней наивности, а наивность, в свою очередь, даётся человеку природой. Стало быть, Александр не виноват в смерти Батюшки.       Великий Князь из кожи вон лез, стараясь всеми правдами и неправдами убедить брата продолжать жить. Возможно поэтому, разглядывая в эти секунды надгробие отца, Константин не чувствовал в душе ни малейшего отклика, поскольку проявляя заботу об Александре, он не оставил себе времени осмыслить случившиеся.       Екатерина Павловна держалась от братьев на расстоянии, надеясь, что поездка в Собор не закончится ссорой. Если Александра и Константина связывала с отцом нить кровавого преступления, то Великая Княгиня, как одна из старших сестёр запомнила его с нейтральной стороны. В её памяти Павел остался весёлым и любящим человеком, немного смешным, суетливым       – «A L’ouest » как говорят французы…. – сомкнув пальцы в нервный замок, Княгиня стала тяготиться бездействием.        Посетив царскую усыпальницу в будничный день, вне рамок официальной церемонии и торжественной даты, Александр невольно обрушил на себя шквал общественной критики. Он превратил семейную прогулку – в политический акт.       К концу дня салоны Петербурга наполнятся пересудами, на каждом углу возьмут за счастье обвинять Государя в жестокосердии, дескать, привёл детей к надгробию отца, которого сам же и уложил в могилу. И вот где, спрашивается, его совесть?       Не желая давать сплетникам повод для кривотолков, чтобы сей визит не выглядел как бездушное помпезное шествие, Великая Княгиня специально взяла в дорогу всего одну фрейлину и подобрала неприметный туалет, отказавшись от внешних атрибутов власти – великокняжеской ленты и бриллиантов. Тело её согревала самая обыкновенная драповая Витшура терракотового цвета, украшенная чёрными бранденбурами на груди. На голове разместилась аккуратная шляпка ток из чёрного бархата с ярко-оранжевым пером африканского попугая, приколотым к правому виску, а на плечах покоилась кашемировая шаль, тоже ярко-оранжевая с изящными коричневыми пейсли по краям.        Великая Княгиня ничем не отличалась от среднестатистической дворянки Петербурга этим вечером.       Младшие члены семьи беспечно крутились на противоположном конце залы, возле гроба Петра Великого, охваченные интересом к знаменитому родственнику. Нечасто им выпадала возможность собираться в Соборе узким семейным кругом, поэтому они вели себя чуточку несносно, наслаждаясь долгожданной свободой.       Бросив взгляд в направлении беззаботной компании, Александр чувствует, как теряется в противоречиях. Стоит ли вообще открывать рот? Зачем наполнять юные умы историями о семейных преступлениях? К чему спустя двенадцать лет выносить сор из избы?        Подробности убийства Павла недолго оставались семейной тайной. Николай, Михаил и Анна, конечно, знали о случившемся, однако не горели желанием копаться в грязном белье предшественников. Они жили в мире детских грёз, веря, что Александр невиновен; что его запутали и оболгали мерзавцы-заговорщики.       Открывать им правду сейчас, в рассвете юности, было слишком жестко – этот возраст не для потрясений. Убийство Государя – дело политическое, местами спорное, но убийство отца – однозначное действие, такому поступку сложно найти оправдание.       Александр торопился раскрыть правду лишь с одной целью, чтобы впоследствии её не раскрыл кто-нибудь другой: тот, кто захотел бы настроить против правящего монарха всю семью.       Догадавшись о сих безумных намерениях, Константин озлобленно толкает августейшего страдальца плечом:       — Не смейте осквернять их души этой грязью! – раздражённый шёпот обжигает ухо. Александр вздрагивает, испугавшись бурной реакцией цесаревича. — Вы привели их сюда не ради справедливости, а ради собственного спокойствия. Возьмите себя в руки, сударь, и не множьте число страдающих!       Константин проявлял настойчивость. Шутить он не привык, и Александр знал об этом. В маленьких, пронзительных глазах цесаревича, едва различимых из-за густых бровей, просматривалась откровенная угроза. Сестра Екатерина – Като, как называл её Александр, выражала солидарность мнению младшего брата: её молчание было красноречивее слов.       В этот момент в царском сознании, словно что-то переворачивается и наступает миг озарения. Александр признаётся, что Константин прав: не стоит ему заикаться о грехах далёкой молодости. Семья – единственная настоящая ценность. Раскрыв подробности заговора, Александр сделает лучше только себе – он выговорится и испытает облегчение, но жизнь Николая и Михаила уже никогда не будет прежней. Их сердца отравят боль и ненависть, чем незамедлительно воспользуются враги династии.       — Merci, mon frère… – с благодарностью взглянув на строптивого наследника, Александр видит, как черты его теряют былую строгость. После всего случившегося, после мелочных склок и обид Константин по-прежнему проявлял к нему снисхождение, словно это он был старшим ребёнком в семье, отвечающим за спокойствие младших.       Поразмыслив с минуту, Великий Князь благоразумно сменяет гнев на милость, в очередной раз поддавшись порыву защитить того, кто был для него дороже родной матери:       — Напьёмся, Ваше Величество? – коснувшись плеча Александра, на сей раз осторожно, он даёт понять, что не преследует цель устроить скандал. — Напьёмся...– протягивает уже в утвердительном тоне, осторожно перемещая ладонь с царского плеча на шею, сгребая брата в крепкие объятия.       Оказавшись в плену сильных рук, Александр вздрагивает подобно птице, угодившей в силки. В последний раз он привлекал Константина к откровенному разговору лет семь назад, когда был раздавлен сокрушительным разгромом под Аустерлицем. В этот отнюдь не спонтанный порыв Великий Князь вложил все свои чувства, которые в обычные дни прятал под маской безразличия. Ему неожиданно вспомнилось детство, как они с Александром ходили друг за другом хвостиком: вместе выезжали на охоту, на конную прогулку, посещали балы и спектакли, сплетничали о будуаре Екатерины, купались в речке до одури, мечтали о переменах...       Годы промчались, как ретивые кони.       Повзрослев, Константин обнаружил пропасть под ногами, разраставшуюся год от года, отрезавшую его от Александра, казалось, что навсегда. Обстоятельства оказались сильнее их братских уз. Они оба изменились до неузнаваемости: Александр замкнулся в себе, а Константин очерствел настолько, что насмехался почти над всем в этом мире, включая собственный статус наследника.       Обнимая младшего брата ослабевшими руками, Александр опускает подбородок на его золотой эполет:       — Вы самое дорогое, что у меня осталось... – без тени лукавства признаётся он, чувствуя, что близок к срыву. Александр считывал мысли брата кожей: объятия Константина усиливались по мере того, как в голове пробуждались неприятные воспоминания.       Романовых с каждым годом становилось всё меньше. Александр боялся, что однажды проснётся и обнаружит себя одиноким стариком в пустой постели, и никто не подставит ему плечо, чтобы выплакаться.       Эти мысли сводили с ума.       За минувшие двенадцать лет на Небеса отправились многие. Младшая сестра Ольга не дожила до трёхлетнего возраста: на её похоронах Матушка стояла совершенно седая, нарушая придворный этикет безудержными рыданиями; красавица Александра, старшая дочь Павла, погибла на чужбине – умерла в родильной горячке вместе с первенцем на руках. Александр потерял обворожительную Елену, подхватившую чахотку в Мекленбурге, от которой на радость семьи осталось двое здоровых детей, племянников Александра, ныне проживавших в Европе с отцом.       Вскоре придёт черёд Екатерины покидать родное гнездо: недавно Като объявила на семейном собрании, что хочет поселиться в Тверской губернии, подальше от суетного петербургского света. После примеру старшей сестры последует Анна, став заложницей политического брака, затем Николай и Михаил... Захотят ли Великие Князья обосноваться после свадьбы в России? Вряд ли... Александр бы не захотел. Он с юности мечтал поселиться где-нибудь на берегу Рейна, где нет придворного этикета и вездесущего надзора придворных.       Навязчивое уныние, будто гремучая змея клубком сворачивается на сердце.       Распахнув глаза, он обнаруживает двух младших братьев, молчаливо стоящих за спиной Константина. Как оказалось, их подозвала Великая Княгиня, уставшая наблюдать за стенаниями двух великовозрастных детей.        Её изящная ладонь в чёрной перчатке ложится на макушку Николая, как бы призывая к решительным действиям:       — Ваше Императорское Величество, Вы намеревались поговорить с нами. Мы готовы, – хладнокровие младшего Романова вызывало уважение. Николай стоял неподвижно, как оловянный солдатик, смиренно дожидаясь высочайшего распоряжения.       Михаил использовал брата как живую опору, держась за его острый локоть, поглядывая на Александра с нескрываемым интересом. Малышка Анна, которой минуло в начале года семнадцать лет, казалась лишней в их компании. Александр так и не смог вспомнить, по какой причине позволил младшей сестре приехать в Собор. Очевидно, что её нежное, не знающее горя сердце не выдержит суровой реальности.       Переглянувшись с Константином, в чьих глазах застывает тревога, Александр чувствует себя жалким и беспомощным, с трудом отрываясь от его широкой груди:       — Прежде всего, я бы хотел выразить Вам благодарность... – стараясь контролировать малейшие изменения в голосе, он складывает на губах располагающую улыбку. — Вы согласились сопровождать меня, невзирая на перечень неотложных дел, ежедневно на Вас возлагаемых. Я счастлив видеть, Messieurs, что чувство долга для Вас не пустой звук... – преодолев волнение, Александр вновь косит глазами на Константина, приходя к осознанию, что невольно бросил камень в его огород.       Долг перед короной никогда не был для цесаревича весомым аргументом отказать себе в удовольствии погулять напропалую. Константин и Като имели скверную привычку вносить в размеренную жизнь Александра сладкий оттенок кошмара, поэтому извиняться за сказанное он не спешил.       Другое дело – Николай и Михаил.       Кроткие и великодушные, они напоминали волхвов, смиренно склонившихся над колыбелью новорожденного Иисуса. Мария Фёдоровна после трагедии одиннадцатого марта запретила Александру – убийце её мужа – совать нос в воспитание своих младших детей. Но время шло, дети выросли, и теперь сами тянулись к Александру, будто к солнцу, во многом беря с него пример, что вынуждало его тщательнее следить за собственным окружением.       — Государь... – вымолвил польщённый похвалой Михаил, заливаясь нежным румянцем. — Нам нетрудно следовать своим христианским обязанностям и навещать почившего Батюшку. Гораздо важнее, что сегодня мы делаем это все вместе, – трепет его души, учащённое сердцебиение не ускользнули от внимания Александра.        После разъяснительной беседы с Константином заикаться о прошлом было опасно. Однако отступить от намеченной цели – значит признать своё поражение.       Кто он, Романов? Да никогда!       Александр решил, что если не вправе просить прощения за непосредственное участие в заговоре, то, по крайней мере, обязан извиниться за свою наивность; за то, что упустил ситуацию из рук, позволив заговорщикам обрести силу.       Приблизившись к братьям, он отпускает ладони на их узкие плечи, заставляя навострить уши:       — Я привёл Вас к надгробью отца, дабы впервые за двенадцать лет проявить мужество... – он сам не верил тому, в чём собирался признаться. Казалось, святые Образа в золотых рамах взирали на него с осуждением, отчего желудок скручивает болезненным спазмом. Слова предательски застревают в горле, язык немеет, челюсти плотно смыкаются. Чувство вины накрывает с головой, и вот он уже всерьёз подумывает о побеге... Но куда бежать? Как говорят в рядах русской армии: «Отступать некуда – позади Москва!»       Сердце жгло нещадно. Взглянув на Михаила, чья улыбка сияла ярче солнца, Александр путается в мыслях, а при взгляде на Николая, мертвенно-бледного, с окаменевшей мимикой, окончательно теряет дар речи. Переместив взор на Анну, он с радостью обнаруживает, что Като увела младшую сестру разговаривать с местным священником, очевидно рассудив, что юной девушке ни к чему становиться свидетелем преступного покаяния.       В отблесках закатного солнца Анна напоминала Александру Сильфиду: тоненькая, воздушная, в белом пелиссе, обитом чёрным мехом норки, с белоснежным платком на голове – её образ был таким же светлым, как и её душа.       Нет уж, никогда Александр не подвергнет этого ангела губительным переживаниям.       — Вы хотите испросить для себя прощение, Государь? – вопрос Михаила прозвучал столь неожиданно, что даже на секунду показался всем присутствующим обманом – причудой разыгравшегося воображения.       Нахмурившись, Александр смотрит в ясные голубые глаза брата с той надеждой, что неправильно истолковал суть сказанного, мгновением спустя впадая в отчаяние, понимая, что не ослышался. Неужели... догадались? Откровенность юного Князя поразила всех, сам же Михаил, кажется, даже не понял, что случилось, невинного хлопая рыжими ресницами.       Запутавшись в паутине интриг, Александр заключает, что его братья обладают куда большей прозорливостью, чем он предполагал изначально. Над ухом проносится самодовольный смешок – это Константин выразил своеобразную похвалу Михаилу, довольствуясь растерянностью на лице августейшей персоны.       Неосознанно кивнув, Александр оттягивает кончиком указательного пальца тугой воротник:       — Верно... – голос хрипел, сознание помутилось. Удушливая волна охватывает всё тело, распространяя жар под тонкой кожей.       Повисла зловещая тишина. Сквозь окна над алтарём струилось закатное солнце, утопив в багрянце блистательную залу. В букетах цветов замелькали алые зайчики, перебираясь на мундир Александра, воспламеняя Андреевскую звезду на груди. Опомнившись, он касается рыжих волос Михаила, бессознательно заправляя выбившуюся прядку брату за ухо, словно проверяя, вернулась ли его рукам способность двигаться.       — Прошу Вас не связывать моё признание с высочайшей волей... – сдавленно выдохнув, он чувствует пожирающую пространство энергетику цесаревича, от которой хотелось забиться в дальний угол. — Вы вправе проявить в отношении меня любую жестокость, какую сочтёте уместной. Я приму Ваш приговор с достоинством. Упрекать в неблагодарности не стану, – от этой откровенной лжи краснели уши. Александр кривил душой, убеждая близких, что справится с презрением.       Не справится. Сил не хватит. Он зачахнет без их любви, как цветок без воды, так что напускной героизм совершенно не спасал ситуацию.       Окончательно лишившись терпения, Константин демонстративно кашляет в кулак, напоминая глупому брату о последствиях данного разговора. Охваченный порывом злости, цесаревич решает завершить дурацкий спектакль силой, но едва открывает рот, чтобы осуществить задуманное, как Михаил в ту же секунду храбро выступает вперёд:       — Только Господь вправе даровать прощение, Государь. Не люди, – процитировав Евангелие, юный Князь пресекает семейные распри на корню.       Михаил не знал причин трагедии одиннадцатого марта. Великие Князья оставались безвольными наблюдателями придворных игр. Никто не поднимал в их присутствии щепетильные темы. Только Матушка время от времени проливала слёзы, в сердцах обвиняя Александра во всех бедах.       Братья не ставили перед собой цель измерить степень вины Государя, да и вряд ли когда-нибудь возьмутся рассуждать об том. Стечение обстоятельств, глупость, молодость, страх – всё это собралось в одном человеке, перемешалось, наложилось одно на другое – сей причудливый клубок не по силам распутать ни одному современнику Павловской эпохи, ведь, как известно, историческая правда состоит из молчания мёртвых.       Александр, быть может, и сам уже не помнил всех деталей, лишь Господь мог отличить теперь правых от неправых.       Вдохновившись смелостью младшего брата, Николай пылко добавляет:       — История не знает сослагательного наклонения, Государь. Перестаньте казнить себя за то, над чем Вы не властны, – он смотрел на Александра в упор, не смея отводить взгляд, а между тем сердце в груди колотилось как бешеное. Николай не мог с достоверностью судить о том, что стало бы с их семьёй, останься Павел в живых. Предполагать, мечтать – занятие бессмысленное, правильный вариант так и останется где-то там, во тьме времён, за запертой дверью.       Главное, что сейчас они были счастливы.        Убедившись, что прошлое для братьев не представляет ценности, Александр с облегчением прикрывает глаза. Как всё-таки хорошо, что не пришлось ничего объяснять...       Сегодня оборвалась последняя нить, связывающая его с прошлым, а значит вскоре он почувствует себя освободившимся от горя.       На цыпочках подобравшись к Великому Князю, Екатерина Павловна возлагает на себя ответственность за финальный аккорд:       — Дорогой брат, Ваши милые дети вполне довольны нынешней жизнью, разве Вы этого не видите? – тень улыбки едва коснулась уголков её нежных губ. Обняв младших братьев со спины, Княгиня замечает, что Александр более не в силах сдерживаться. Пора уводить детей прочь, пока Государь ещё сохранял внешние достоинство.       Солнце стремительно катилось к горизонту, багряных бликов под потолком становится всё больше. Вспомнив о времени, Константин хлопает в ладоши, привлекая к себе внимание окружающих:       — Господа, нам надобно успеть вернуться домой до темноты, – кивнув в направлении выхода, цесаревич даёт себе мысленный зарок устроить Александру разнос по прибытии во дворец, после чего, предчувствуя возмущение братьев, выдвигает занимательную альтернативу. — Предлагаю перед отъездом посетить захоронение царевича Алексея. Мы так редко навещаем Их Высочество, что впору устыдиться. Полагаю, будет правильно, если мы возложим на его могилу букет цветов... – Константин намеренно затронул эту неприятную тему, смиряя старшего брата мстительным взглядом.        Судьба царевича Алексея во многом повторяла судьбу Александра, за исключением последней главы: "Сын пошёл против отца – и отец убил сына". Если бы двенадцать лет назад Павлу улыбнулось хоть немного удачи, любимый внук Екатерины, надежда сотен нынешних либералистов, скорее всего, закончил бы свои дни в остроге. По крайней мере, так утверждал Пётр Пален, трясущий перед носом Александра приказом о его аресте, подписанным рукою Государя. Павел использовал имя Алексея как знамя, при каждом удобном случае напоминая сыну о страшной участи, которая неотвратимо ждёт всех мятежников и предателей, поэтому Александр не сомневался в перспективе стать новым "Узником Холмогор".        Выпустив наружу яд, Константин спешит откланяться. Подхватив под локоть оробевшую Анну, он увлекает всю семью к выходу из Собора, наслаждаясь триумфом своего дерзновенного афронта.

⊱⋅ ──────  • ✿ •  ────── ⋅⊰

       Подглядывая за царской семьёй сквозь щель в массивных дверях, я нервно переминалась с ноги на ногу, позабыв о чувстве собственного достоинства. Любопытство – не порок, утешалась я, а только пристрастие, свойственное многим молодым девушкам.       Находясь в просторном, пропитанном осенней прохладой притворе, я охраняла корзину с царскими гостиницами, которую Екатерина Павловна намеревалась вручить местным служителям в благодарность за их труды.       Мне впервые представился случай лицезреть пустой мраморный зал царской усыпальницы. Великая Княгиня не любила соприкасаться с миром мёртвых, а потому редко переступала здешний порог, чем, на мой взгляд, совершала большую ошибку. Навещать могилы предков, вспоминать историю их жизни – долг каждого просвещённого человека, ибо тот, кто не помнит и не чтит своих предков, как дерево без корней. У такого человека нет основы, на которой он стоит и на что опирается.       Петропавловский Собор был особенным местом: под его крышей оживало прошлое. Правители дома Романовых, почти все, лежали на глубине каких-то жалких двух метров от меня, настолько близко, что мурашки бегали по коже от осознания, что здесь находится эпицентр русской истории.       Разговор Великих Князей с Александром остался для меня тайной. Обрывки разрозненных фраз, разносимые эхом, умирали аккурат возле церковного порога. Сколько бы сил я не прикладывала, мне так и не удалось выстроить их в цепочку последовательных предложений.       Глаза давали больше сведений, нежели слух. Я видела, как Александр нежно обнимается с Константином и как опускает ладони на плечи младших братьев. Великие Князья улыбались, а значит, тёплая, доверительная атмосфера, царящая в их семье, не пострадала. Братья остались верны друг другу.       Заметив, что царские отпрыски разделились, я возвратилась к корзине с подарками, надеясь, что моё любопытство никто не приметил. Спустя полминуты массивные двери Собора порывисто отворяются, являя раздражённого Константина, принёсшего на себе ароматы ладана и диких лилий.       Придержав ставни для младшей сестры, цесаревич впивается в меня колючим взглядом, заставляя вспомнить о придворных обязанностях. Подхватив вещи Княжны, лежащие поверх корзины, я спешу передать их хозяйке, мысленно ругая себя за нерасторопность. Стянув с головы платок из набивной тюли, Анна заменяет его на модную французскую шляпку – «Casque de chevalier» из чёрного бархата, скроенную по форме рыцарского шлема и украшенную пышным пучком страусовых перьев на макушке.       Закончив с головным убором, она берёт из моих рук сафьяновые перчатки и обходительно улыбается:       — Merci, Mademoiselle, – её тонкий голосок навевал воспоминания о птичьих трелях, щебечущих по весне в кущах Летнего сада.        Смиренно склонив голову, я отвечаю той же светлой улыбкой, после чего прислоняюсь спиной к холодной стене, пропуская вперёд младших царевичей, держащих в руках букеты белых лилий – символ королевской власти.       Великие Князья выглядели измученными, напоминая своим видом затисканных котят. Разговор с Александром произвёл на них неизгладимое впечатление, дав возможность переосмыслить некоторые моменты семейной биографии. Могила царевича Алексея, к которой они направлялись, находилась под колокольней, а колокольня, в свою очередь, размещалась над притвором Собора, поэтому выходить на улицу семье не пришлось.       Проследовав к соседним дверям, расположенным по левую стену притвора, Романовы свернули на узкую лестницу, под которой покоились останки родственников Петра Великого, сокрытые надгробными плитами из белого мрамора.       В центре – могила опального Алексея. После трагической и таинственной смерти в каземате Трубецкого бастиона его тело без почестей было предано земле в ещё недостроенном Соборе. Здесь же за три года до смерти Алексея была похоронена его супруга кронпринцесса Шарлотта Брауншвейг-Вольфенбюттельская, умершая родами, которая оставалась единственной иностранной представительницей дома Романовых не перешедшей после замужества в православие.       Третье, оно же последние надгробие принадлежало сестре Петра, царевне Марии Алексеевне, заточённой венценосным братом в Шлиссельбург за связь с бунтующей Софьей и всё тем же опальным Алексеем. Царевна Мария Алексеевна пережила всех своих сестёр и скончалась последней в двадцать третьем году, за два года до смерти Петра.       Изучать родословную рода Романовых меня обязывал не только придворный долг – прежде всего, это моё увлечение с детства. Некоторые члены семьи Вольницких находились в услужении у представителей правящей династии.       Рассказы Матушки о подвигах наших предков увлекали моё детское воображение сильнее, нежели сказки на ночь. Главными героями в её историях выступали реальные люди, а не вымышленные персонажи – отсюда произрастала моя любовь к истории.        Проследив за тем, как царская семья исчезает в полутьме лестничного пролёта, я оборачиваюсь на звук отворяющихся дверей храма. На пороге стояла Екатерина Павловна, оправляющая огненно-рыжую шаль на плечах. Поманив меня ладошкой, она таинственно улыбнулась, давая понять, что готова устроить мне встречу с Александром.        На днях я призналась Княгине, что у моей Матушки есть мечта – оставить подле надгробия Павла Петровича небольшой подарок, который она собиралась вручить ему ещё при жизни. Растроганная до глубины души, Екатерина Павловна взяла меня с собой.       Подхватив громоздкую корзину, я с трудом перетаскиваю её через порог, оставляя позади сентябрьскую прохладу. Если притвор символизирует в церкви мир земной, то красота и роскошь церковного зала должны отразить собой совершенство мира небесного.       Внутреннее пространство Собора было разделено на три нефа мощными столбами-пилонами, расписанными под мрамор нежно-розового и ярко-бирюзового цвета. На мгновение мне почудилось, что я попала в кондитерскую лавку: мраморный рельеф столбов в рубиновых лучах заходящего солнца напоминал клубничную пастилу, а белоснежные витые капители – хрустящей марципан.       Люстры из золочёной бронзы, горного хрусталя и цветного венецианского стекла, словно пожар, переливались всеми оттенками красного. Многочисленные плафоны и картины изображали евангельские сюжеты, какие в России можно было встретить лишь в Эрмитаже.       От увиденного у меня перехватило дыхание. Гармония солнца и архитектуры создала невероятной красоты пейзаж, единственным нюансом которого был едкий аромат ладана, оседающий горечью на языке.       Александр стоял на прежнем месте, против кованой решётки, опустив голову. Я старалась идти очень тихо, почти не дыша, чувствуя, как в уголках глаз собирается бисер слёз от коптивших свечей. Ориентиром для меня служило красное перо в токе Екатерины Павловны, которое буквально горело в отблесках заката.        Подобравшись к брату, она осторожно касается сутуловатой спины, вынуждая его вынырнуть из омута тревожных размышлений: — Государь... – посчитав нужным перейти на шёпот, Княгиня берёт Александра за руку, поглаживая выступающие косточки на запястье. — Простите, если отвлекаю Вас от важных дум, но моя фрейлина... Вы с ней знакомы, Софья Вольницкая, умоляла меня испросить у Вас разрешение выразить благодарность нашему Батюшке, – взглянув в мою сторону, она сильнее стискивает царскую длань. — В прошлом отец оказывал её семье дружеское покровительство, для этой девушки нет большей чести, чем почтить светлую память Императора Всероссийского сердечным презентом. Прошу, не отказывайте ей в просьбе. Ваши подданные заслуживают право быть услышанными.       Посвятив брата в суть моего визита, Княгиня отступает назад, и я замечаю, как на дне её карих глаз мелькает озорной огонёк. Александр, в отличие от сестры, сохранял спокойствие, не позволяя двусмысленным эмоциям взять вверх над приличием.       Он бросает на меня равнодушный взгляд из-под ресниц, слегка наклоняя голову в знак приветствия:       — Ваш поступок необычайно трогателен, сударыня. Я не вправе запрещать Вам проявлять чувства, – прищурившись, он примечает страх на моём лице и нервно сжатые пальцы, вцепившиеся в плетёную ручку корзину, которую я с облегчением опускаю на пол. Мой визит не затронул в его сердце ни одной струны. Александр был выпотрошен, как рыба, мечтая отдохнуть от урагана бурных чувств, а не раздаривать внимание посторонним людям.       Оставшись разочарованной поведении брата, Екатерина Павловна касается верхних пуговиц драповой витшуры, демонстративно высвобождая их из петель бранденбуров:       — В таком случае, Mes Amis, позвольте мне Вас оставить, тут становится чрезмерно душно! Будет лучше, ежели я управлюсь скорее с делами и выберусь на свежий воздух, – театрально помахав на себя ладонью, она подходит к корзине, и легко отрывает её от пола, словно та весила меньше спичечного коробка.       Оставшись с Александром наедине в окутанной тишиной зале, я испуганно опускаю взгляд, употребляя все силы на борьбу с лихорадочным волнением. Пальцы теребили шнур однобортного редингота из серой шерсти, то беспокойно накручивая его, то вновь распуская.       Александр не видел моего лица, но чувствовал, что я нахожусь на грани.       К счастью, он был не из тех мужчин, кто эгоистично игнорирует волнение дамы, поэтому, недолго думая, берёт ситуацию в свои руки:       — Чудная шляпка, Mademoiselle. – озвучив первое, что пришло на ум, Александр спешит отвернуться, стыдясь показываться без привычной улыбки.       — Благодарю... Вас… – коснувшись широких полей боннета, я невольно зарделась, понимая, что мне польстили. Мой боннет не отличался роскошью: он был не бархатным, как у сестёр Александра, а из розового вельвета в характерный рубчик, и, конечно, без дорогих перьев тропических птиц; единственным его украшением были широкие розовые ленты, скрученные на тулье в огромные банты.       Подступиться к человеку, раздавленному горем, оказалось непросто. Я обратилась с молитвой к Богу, уповая, что он укажет мне правильную дорогу.       Распустив шнур редингота, разомкнув его тугие застёжки, извлекаю из внутреннего кармана заветный свёрток. Как и сказала Екатерина Павловна, возложить подарок на могилу Императора – большая честь. Осознав это, я стала волноваться сильнее прежнего.       Воспоминания о Павле оставались важной частью моего детства: Матушка перевезла нас в столицу за год до его воцарения. Петербург Павловской эпохи был сказочным местом, безопасным и тихим, не то, что теперь.       Я не ощущала на себе того морального гнёта, о котором все говорили, и не могла вспомнить чего-то шокирующего, что потрясло бы моё детское воображение. Зато мне запомнилось другое: улицы, вымощенные идеальной брусчаткой, отрегулированное дорожное движение, комендантский час, положивший конец разгульной жизни гвардейцев, любивших горланить под окнами нашего дома пьяные песни, гуляя до утра по Фонтанке.        В управлении столицей Павел показал себя домовитым хозяином, не оставив ни единого её уголка без ремонта или особых указаний. Матушка рассказывала, что Павел Петрович был человеком настроения: в его голове ежедневно зарождалось и умирало сотни идей, противоречащих друг другу по смыслу и содержанию. Тем не менее, он не был тираном и никогда не поднимал руку на обидчиков, как привыкли о том шептаться в свете, хотя имел полное право повесить их за всё то зло, что они чинили над ним в детстве.       И был бы прав – по совести и по закону.       Развернув белоснежный платок с золотой литерой "А", я демонстрирую Александру небольшую икону с ликами Святых апостолов Петра и Павла, украшенную полудрагоценными камнями:       — Маменька мечтала подарить эту икону Павлу Петровичу в день именин... – вытянув в лёгкие застоявшийся воздух, любуясь благородным блеском русских самоцветов, очерчиваю кончиком пальца светлый лик апостола Павла. – ...Не успела, – во рту стремительно пересыхает, когда Александр вдруг разворачивается и бросает на меня обескураженный взор.       Он не ожидал услышать, что кто-то до сих пор хранит верность его почившему Батюшке – это оказалось одновременно и приятно, и тяжело, ибо нет на свете более противоречивой вещи, чем посмертное признание.       Опустив ладонь на кованую решётку, он любезно её приоткрывает, жестом приглашая меня пройти внутрь. Не ожидав, что встреча с почившим Императором произойдёт настолько быстро, я на ватных ногах перешагиваю невидимый порог, осторожно протискиваясь между роскошными букетами.       Крышка саркофага была заставлена множеством других икон и миниатюрных подарков, в большей степени сладкими, оставленных для помина, ввиду чего пришлось сильно постараться, чтобы отыскать свободное место.       Мысленно я адресовала Павлу Петровичу слова благодарности, которые записала на листочке Матушка, взявшая с меня обещание произнести их в точности. В этом месте, на глубине двух метров под землёй покоился не просто Император России, сын Великой Императрицы и правнука Великого реформатора, а истинное олицетворение ушедшей эпохи – дитя восемнадцатого столетия, убитое детьми девятнадцатого века.       — Благодарю, что позволили исполнить желание Матушки... – отступив от саркофага, медленно, стараясь не свалить вазы, я возвращаюсь обратно за пределы ограды, смахивая стебли цветов, цеплявшиеся за шерстяной подол редингота.       Слёзы выступают на глазах на сей раз не от свечного дыма, а от глубокого сочувствия, разрывающего грудную клетку. На ресницах Александра тоже мерцали прозрачные капли, но я не могла с достоверностью определить, были то слёзы или же очередное проявление его врождённой глазной болезни.       Рядом с надгробием отца Александр чувствовал давно забытые ароматы – пудры, пороха и мокрой шерсти, которые жили исключительно в его воображении. Он вспомнил образ Батюшки – от него пахло пудрой, вернее от его парика; вспомнил гатчинский плац, где постоянно бомбили пушки – запах пороха; вспомнил свою старую Семёновскую униформу, глубокого зелёного цвета, с голубым воротом, перешитую на прусский манер, верой и правдой служившую ему при любой погоде – запах сырого шерстяного сукна.       Воспоминания причиняли боль.       Закрыв глаза, Александр вытягивает из глубины сознания редкое сокровище – улыбку отца, которой всегда не хватало. Екатерина Великая никогда не понимала тягу внука к взбалмошному родителю, к этому угрюмому, нелепому человеку, считая его влияние опасным для тонкой, восприимчивой натуры Александра.       Впрочем, златокудрый наследник плевал на запреты бабки. Сделав из внука своё лицемерное подобие, Екатерина умерла, так и не узнав, как на самом деле к ней относился её любимый Ангел.       Александр завидовал отцу прежде всего потому, что тот обладал внутренним стержнем, не прогибаясь под напором властолюбивой матери. Каждый раз, когда подходил черёд удаляться ко двору бабки, отец смотрел на него как в последний раз. Однажды, будучи обеспокоенным нравственным разложением сына, Павел не сдержался и проронил вслух: «Испортят. Рассорят. Украдут!» Александр запомнил эти слова на всю жизнь; они въелись в подкорку сознания, как чернильное пятно в лист пергамента.       Заслышав тихие всхлипы, он замечает, как я тайком утираю слёзы, сминая в дрожащих пальцах его же платок.       — Подарок не из робких... – устав от довлеющей тишины, задумчиво хмурит брови. Дарить Императору России икону – церковную утварь, тем паче именную, считалось вопиющей дерзостью и наводило на мысли о тайной связи.       — Мне ничего неизвестно о характере их дружбы, Государь, кроме того, о чём я уже рассказывала, – вздохнув, я прихожу к выводу, что Матушка неспроста выбрала в подарок для Императора Образа с конкретным сюжетом, привязанным к его жизни. Апостолы Пётр и Павел были учениками Иисуса, которые после Его смерти и воскресения начали проповедовать и распространять учение Евангелия по всему миру. В России имена Пётр и Павел обладали сакральным значением ещё и потому, что олицетворяли собой две масштабных трагедии, бросающих тень на правящую династию, два дворцовых переворота, в ходе которых погибли отец и сын – Пётр Федорович и Павел Петрович, причём по вине одной и той же женщины – Екатерины, узурпатора русского престола.       Своим подарком Матушка выражала сочувствие Императору, разделяя его стремление возродить в народе доброе имя отца.       Александр, как мне показалось, пришёл к тому же выводу. Обернувшись через плечо, он бегло осматривает залу, задерживая взгляд у надгробия деда, покрытого такой же золотистой мантией.       Калейдоскоп воспоминаний вновь влечёт его по кругу.       Перед глазами встаёт страшная траурная процессия, организованная Павлом с целью восстановить историческую справедливость. Пётр Фёдорович стал первым российским Императором, умершим насильственной смертью. Оболганный Екатериной, он не был удостоен посмертных почестей и "переехал" в Петропавловский Собор относительно недавно.       Сразу после совершившегося преступления тело Петра доставили из Ропши – дворца, где прозвучал его последний вздох, – в Невский монастырь, где его выставили для поклонения. Покойного облачили в мундир голштинских драгун, светло-голубой с белыми отворотами. Однако против гроба не сочли нужным разместить ни одного ордена Императора, что выглядело как оскорбление. Его похоронили внутри храма, напротив царских врат.       На похоронах, согласно христианскому писанию и придворным традициям должна была присутствовать Императрица Екатерина, его супруга. Но она не приехала. Говорят, что с подачи Никиты Панина, Сенат "раболепнейше просил" её сохранить для подданных своё здоровье. И Екатерина "намерение своё отклонить благоволила".       Царские останки были предметом политических игр во все времена, стоит ли удивляться, что с телом Петра Фёдоровичем обошлись, как с тушкой заколотой свиньи, бросив, где придётся?       Через тридцать четыре года и четыре месяца гроб с его костями подняли из земли. Павел повелел перезахоронить отца в Петропавловском Соборе, где ему надлежало находиться по закону. Он превратил траурную церемонию – в апофеоз!       Александр в деталях запомнил события того ужасного дня: как отец короновал труп, принудив всех членов семьи, сохраняя порядок очереди, целовать истлевший череп. Исключением не стал даже новорождённый Николай, для которого трупный яд представлял смертельную опасность.       Более того, Павел приказал сделать для отца великолепный гроб, обитый золотым глазетом, с императорскими гербами, с серебряными гасами, а корону за гробом повелел нести Алексею Орлову-Чесменскому, непосредственному виновнику ропшанской трагедии.       Александр помнил, что на церемонии перезахоронения отец был больше злой, чем печальный. "Похороны Руси" – заметил присутствовавший в Соборе английский дипломат. Но сколько бы не бились в истерике напуганные сим представлением дворяне, противясь государеву решению учинить "спектакль" с перезахоронением, Павел от своего не отступил. Он довёл начатое до конца, раз и навсегда доказав обществу, что не намерен мериться с несправедливостью.       И всё это Павел Петрович сделал для отца, которого практически не помнил...       А что же Александр? Что хорошего он совершил в память о Батюшке? Наказал убийц?        Вовсе нет: всего-навсего выслал их из столицы. Сделал Россию великой державой, провёл реформы? Да нет же, наоборот, вовлëк страну в череду нескончаемых войн...       Александр считал себя Иудой и не напрасно. За двенадцать лет правления он так и не смог найти или придумать повод разрушить жизни тех, кто принёс его семье столько страданий. Он бы многое отдал за возможность отомстить; за шанс увидеть, как бывшие заговорщики болтаются в петле на Дворцовой площади. Но было поздно, момент ушёл, Александр смалодушничал, испугался, позволив негодяям уйти в подполье.       — Вам следует простить их, Государь... – я не поверила самой себе, когда обронила вслух столь отвратительные слова, вонзившиеся в сердце раскалённой иглой. Пелена слёз застелила очи, ладони похолодели.       Александр вскидывает голову, подумав, должно быть, что мой голос прозвучал у него в голове.       Забыв о том, с кем разговариваю, я подавляю жалобный вздох, рвущийся из глубины лёгкий, чувствуя нестерпимое желание высказаться:       — Простив этих людей, Государь, Вы простите самого себя... – голос предательски дрогнул, но приложив чуть больше усилий, мне удаётся перебороть растерянность. — Ваши враги убеждены, что обладают властью над Вашим разумом, они знают, что Вы постоянно думаете о них. Не позволяйте ненависти связывать Вас с мерзавцами... Разрубите гордиев узел, освободитесь от их пагубного влияния... – зажмурившись, накрываю лицо ладонями, заходясь тихим рыданием.       В пустоте мраморной залы мои всхлипы звучали так же громко, как залп артиллерии в чистом поле, в связи с чем пришлось прикусить костяшки на сжатом кулаке, дабы заглушить надрывные звуки.       Мне кровь из носу требовалось донести до Александра одну важную истину – ненависть, как одна из самых сильных и живучих эмоций в мире, делает человека рабом собственного бессилия. Пока человек кого-то ненавидит, этот "кто-то" не исчезнет из его жизни, а как тень, всегда будет рядом. Александр привязал себя ненавистью к негодяям, коих надлежало придать забвению. Если он простит их, то поймёт, что кроме ненависти его больше ничего к ним не влечёт. Их образы станут призрачными, бессмысленными – тогда уйдёт и страх, который они вызывают.        Ненависть держала его крепко, раздувая из тлеющих угольков – пламя.       В конце концов, если бы Александр сам не захотел власти, никто бы не осмелился поднять руку на его отца... В сущности, он был таким же убийцей, как его бабка, как Зубов или Беннигсен. Но, раскаявшись, он заслужил право подняться на следующую ступень, оторваться от тех, кто живёт с кровью на руках, считая свой грех – праведным.       — Как?... – содрогнувшись, Александр едва шевелит губами. — Как простить?.. Что Вы такое говорите, Софи?..       Он больше не видел смысла сдерживаться.       Слёзы хлынули из глаз безудержным потоком, окропив тугой воротник, сжимающий горло. Вместе со слезами наружу выходила годами накапливаемая боль. Внезапно Александр вспоминает, как на пятый день после переворота, изуродованное тело Павла, облаченное в императорскую мантию, было положено на парадную кровать, близ которой на небольшом столе, покрытом малиновым бархатом, на подушке лежала императорская золотая корона.       Это было последнее и самое яркое воспоминание об отце.       В седьмом часу вечера Александр прибыл с семьёй в комнату для "учинении достодолжного поклона покойному", после чего взял со стола корону и возложил её на покрытую толстым слоем грима голову отца – в последний раз.       Почтить память Государя в первый день пришло одиннадцать тысяч человек. На другой день – двадцать тысяч. Поток желающих проститься с невинно убиенным не иссякал все последующие дни.       Заслужит ли Александр когда-нибудь столь же сильной любви подданных? И кем окажется тот "счастливчик", которому выпадет честь "короновать" его мёртвое тело?       Опираясь рукой на ограду, он чувствует как к горлу подступает нервный ком. Одно воспоминание сменяется другим. Ненависть заполняет его сердце до краёв, а на дне чёрных, как угли, зрачков загорается пламя:       — Они отвратительны, Софи... Вы бы видели их лица... Боже милостивый, да они ведь даже не люди! Подобие зверей! – от злости на самого себя и обстоятельства тех далёких лет, ладони в белых перчатках сжимаются в кулаки.       Александр не мог объяснить словами, что почувствовал в то мгновение, когда в его комнату ворвались пьяные гвардейцы, минутой ранее убившие Божьего помазанника. За сутки до трагедии эти люди били себя кулаком в грудь, называя друг друга героями, но, совершив свой омерзительный "подвиг", взмыленные, растрëпанные, раздавленные ужасом, приползли к нему на коленях, толкаясь и крича наперебой: «Со скорбью великою сообщаем страшную весть! Не уберегли мы Батюшку Вашего! Простите великодушно, Александр Павлович! Казни нас, кормилец, коли за правду считаешь! Все, как один, виноваты! Смерти просим, Государь, смерти!»       Всё смешалось в ту роковую ночь. Запах хмеля. Рыдания. Кровь. Александр смотрел в некогда красивые лица и видел, как страх выдавливает из них человеческие черты, превращая в пудровые макси, потрескавшиеся от слёз. Екатерининские "птенцы" впервые за всё время правления некогда Великой Императрицы приняли свой истинный облик: бриллианты не могли больше отвлекать внимание от их гнилой натуры, ни одни румяна в мире – пунцовые, свекольные, бордовые – не перекрывали краску стыда, окрапившую щёки.       Гвардейцы ползали на карачках, хватая Александра за одежду, тянули на себя, дабы пропитать кровью; чтобы он понял, что тоже является преступником. До последнего своего часа он не забудет их воплей, от которых волосы на голове вставали дыбом, и как Зубов просил, задыхаясь: «Александр Павлович, не губите, Христом Богом молю!» – удивительно, как спустя всего пару минут безудержных рыданий желание умереть сменилось на прямо противоположное – желание сохранить жизнь.       Александр знал, что враги предпринимают попытку надломить его. Признав себя убийцей, он бы не осмелился покарать своих же соучастников.       Каждый раз, возвращаясь мыслями к этой уничижительной комедии, обличающей главные пороки русского общества, Александру хотелось содрать с себя кожу, ибо та грязь въелась в него до самых костей.       — Александр... – намеренно отступив от протокола, я подхожу к возлюбленному и неосознанно опускаю ладони на его грудь. — Утешение придёт в том случае, ежели Вы возьмётесь исправлять ошибки... Мне известно, что Вы справляетесь и без чужих подсказок, чем даёте окружающим повод гордиться Вами. Но умоляю, помогите себе ещё немного, отпустите прошлое, избавьтесь от ненависти... – стараясь не давать волю рыданиям, прикасаюсь лбом к широкой грудной клетке, отчего розовые банты на боннете щекочут Александру нос, вынуждая отвернуться.       Судорожно выдохнув, я позволяю себе на мгновение забыться. Внутри разливается приятное опустошение, какое обыкновенно возникает, когда скидываешь груз с сердца. Отрадно было сознавать, что Александр проявлял ко мне терпимость; что доверял настолько, что подарил право высказаться – открыто и смело, не считая должным очерчивать какие-либо границы в наших отношениях.       Неосознанно цепляясь за мою талию, он придвигается ко мне вплотную, с блаженством втягивая в лёгкие знакомый аромат сырого шерстяного сукна:       — Я так скучаю по нему... – освободившись от остатков боли, Александр позволяет детским страхам выйти из спячки. В душе он оставался всё тем же Сашей, маленьким мальчиком, жаждущим объятий, мечтающим, чтобы родители хотя бы раз посмотрели на него как на сына, а не как на бездушную куклу, наследника необъятной Империи.       Подавив рыдания, я заключаю лицо возлюбленного в дрожащие ладони, слегка отстраняясь, памятуя о том, что мы находимся в общественном месте:       — Павел Петрович наблюдает за Вами, Александр... Он любит Вас! И поверьте, страшно огорчается, когда видит, насколько Вы уязвимы... – очертив пальцами впавшие скулы, стираю влагу с раскрасневшейся кожи.       Мне было страшно наблюдать Александра в подавленном состоянии. Ненависть вытягивала из него все силы – он даже не замечал, как открывается для атаки.        — Взгляните туда, Александр... – подцепив двумя пальцами его выступающий подбородок, я перенаправляю внимание царских глаз к окну. — Плафон под потолком, второй от входа, неужто ни о чём Вам не говорит? – заприметив слабый огонёк интереса в голубых радужках, продолжаю чуть громче. — Эта картина, как, верно, известно Вашему Величеству, носит название: «Моление о чаше». Присмотритесь к ней внимательнее, Государь, видите, там Христос, предчувствуя грядущие страдания, обращается с молитвой к Богу: «Если не может чаша сия миновать меня, чтобы мне не пить её, то да будет воля Твоя». У каждого человека – своя горькая доля. Все мы теряем близких, ошибаемся, грешим... Невозможно представить мирскую жизнь без страданий. Но наш долг заключается в опустошении чаши до дна, в смирении перед невзгодами. Нам надлежит сносить испытания с высоко поднятой головой. Мы не должны позволять обстоятельствам отравлять в нас всё живое... Важно помнить, что за горем всегда следует радость. Не все люди замечают хорошие моменты... И потому я прошу Вас, Государь, не будьте слепцом! Не упускайте радость из вида. Вспомните, сколькими богатствами Вы владеете: любящие братья, некоторые, особенно преданные Вам Министры, дружба с Наполеоном... Если все эти вещи доселе наполняли Ваш мир, разве это не означает, что Господь рядом, что Он не отрёкся от Вас?        Разжав хватку, ощущаю блаженную лёгкость, почти невесомость, скользящую в теле. Мне показалось, что Александр слушает меня, а главное – слышит.        «Моление о чаше» – моё любимое творение замечательного русского живописца Матвеева, проходившего обучение в Голландии и Фландрии. Его аттестовали как наиболее искусного мастера, пишущего «превосходные картины на исторические сюжеты в римском вкусе».       В те редкие дни, когда мне выпадал шанс сопровождать Екатерину Павловну на церемониальные молебны, я подолгу стояла возле «Чаши», размышляя о жизни, рассматривая тонкий профиль Христа, озарëнный светом, его алые одеяния с золотыми переливами, и лик ангела, подносящего Сыну Божьему высокий кубок.        Я смотрела на Александра исподлобья, чтобы не спугнуть пробудившийся в нём интерес к жизни. Он стих, позволяя тишине – по-настоящему приятной – окутать пространство и убаюкать уставший от потрясений разум.       Неожиданно мышцы моего тела расслабляются, а в кончиках пальцев возникает приятное покалывание, как если бы я весь день играла на мюзеларе и только сейчас отняла уставшие пальцы от клавиш. Напряжение схлынуло в тот момент, когда на лице возлюбленного воцаряется умиротворение. Вытянув платок из моих ладоней, Александр избавляется от остатков слёз, а после щурится, пытаясь разглядеть фрагменты заинтересовавшей его картины, что было непростой задачей, учитывая врождённую близорукость.        Небо ещё находилось во власти ослепительного заката, но первичная "кровь" уже порядком выцвела, выявляя нежно-розовые и бледно-оранжевые оттенки. Образа в золотых рамах больше не казались Александру зловещими карикатурами, святые смотрели на него с одобрением, очаровательно улыбаясь. Мне оставалось только догадываться, какие мысли занимали его растревоженный разум. Примирился ли он с прошлым? Захотел ли простить тех, кого поклялся никогда не прощать? В сущности, мне было достаточно уже того, что он обуздал скорбь, изгнав из сердца гнетущую безысходность.       Не проронив ни слова, Александр несмело, словно боясь обжечься, берёт меня за руку, не сводя глаз с церковных плафонов, высматривая в библейских сюжетах знаки судьбы, подсказки от Господа, сплетая наши пальцы в крепкий замок.        Улыбнувшись, я чувствую прилив безграничного счастья в груди, мысленно вознося благодарность Всевышнему, поставившему меня этим вечером в исключительные обстоятельства. Сегодня судьба вновь представила мне возможность доказать Александру, как сильно я люблю его. И как для меня важно быть в курсе всех событий его жизни, чтобы помогать, поддерживать, защищать. Всё это время я ощущала, будто бы Павел Петрович находится где-то неподалёку, что он видит душу Александра насквозь, радуясь воцарившемуся на ней покою. Родители всегда переживают за своих детей, особенно те, кто был вынужден покинуть этот мир...       И если Александр когда-нибудь освободится от ненависти, он сможет обнаружить в своём сердце то, что всё это время скрывала темнота – бесконечную любовь отца, над которой не властно время.

⊱⋅ ────── • Рубрика • ────── ⋅⊰

«Мода и быт»

      🌿 Из истории верхней одежды: на самом деле определить, что есть пелисс (фр. pelisse), а что есть витшура (фр. with-choura) достаточно сложно. На страницах журналов начала XIX века они выглядят почти одинаково. И даже Редингот (англ. riding-coat) – прообраз современного пальто – терял свои узнаваемые черты, когда обшивался мехом с наступлением холодов, и потому его можно спутать даже с шубой. А различать данные предметы гардероба помогают надписи, помещённые внизу модных гравюр))       Итак, представляю Вашему вниманию Витшуру образца 1815-го года (эпоха Регентства) и шляпку из серого Велюра – Ссылка 1.       А здесь можно увидеть Пелисс образца 1814-ого года и шляпку «а-ля Нина» – Ссылка 2.       И, конечно, Редингот образца 1813-ого года из Кашемира с очаровательными прорезями на рукавах – Ссылка 3.       Помимо этих трёх братьев существовал ещё Дульет (фр. douillette) пальто с подкладкой на вате – этим он и отличался от меховых сородичей)) Дульет мог быть домашним (Дульетка) и уличным, как на этой чудесной гравюре: жёлтый Дульет из Левантина – вид плотной шёлковой ткани: Ссылка 4.       В точно такой Дульет облачена главная героиня фильма «Эмма» (2020 год), снятого по одноимённому роману Джейн Остин (1815 год). Фото по Ссылке 5.       Если кто-то ещё не видел сей шедевр – обязательно посмотрите!) Это не фильм, а настоящая энциклопедия моды позднего Ампира (эпоха Регентства), с потрясающими декорациями и костюмами, сшитыми по лекалам начала XIX века. Также в картине присутствуют подлинники костюмов тех лет, реквизированные из музеев, и предметы быта! 😍 Узреть данную экранизацию «Эммы» – всё-равно, что сходить в музей исторического костюма!) Автор не помнит даже, когда в последний раз видела что-то настолько же аутентичное) 💛 Спасибо за Внимание!) 💜❤💜❤