Александрия

Куплет: «В делах любви, как будто мирных, Стезя влюблëнных такова, Что русский взнос за счастье милых, Не кошелёк, а голова. Но шпаги свист и вой картечи, И тьмы острожной тишина. За долгий взгляд короткой встречи Ах, это право, не цена!» Песня: «Гардемарины – вперёд». Кинофильм: «Гардемарины – вперёд! » (1987 год) Слова: Юрий Ряшенцев. Музыка: Виктор Лебедев.

      К концу года Александр столкнулся с роковой дилеммой: стоит ли русским войскам идти за врагом в Европу или всё же будет правильнее очистить только свою территорию, не пересекая европейской границы?       Александр никогда не добивал раненного; его с детства учили, что раненого не бьют. Однако прав был и тот великий, кто сказал: «Отчаянные времена требуют отчаянных мер». Стало быть, добивать европейскую гидру всё же придётся?       Если подумать, Наполеон ведь не маленький ребёнок, едва ли он нуждался в военной поддержке. Александр честно исполнил свою часть союзного договора – отправил русскую гвардию французам на подмогу и о долге Государя не забыл – выжил басурман с русской земли. Так есть ли смысл продолжать кровопролитие и готовить армию к Европейскому походу? Не будет ли мудрее остаться в России и заняться восстановлением инфраструктуры родных городов, превратившихся за время войны в руины?       Лавры победителя, так и быть, пусть достанутся Наполеону, Александр как-нибудь переживёт потерю первенства – в конце концов, ему не привыкать. Существуют вещи поважнее вмешательства в европейские дрязги, например, внутренние реформы, а также конвенции мира, которые только предстояло составить, дабы уберечь дальнейшие поколения людей на земле от ужасов мировых войн.       Но так ли проста задача, как кажется на первый взгляд? Александр смог осознать масштаб надвигающейся трагедии лишь в тот момент, когда поздним декабрьским вечером на его стол лёг доклад Сперанского "Об итогах войны".       Александр принимал Министра в Екатерининском дворце, в своём любимом кабинете. Он приехал "в гости к бабушке", чтобы отдохнуть от суетного столичного Света. В здешних стенах прошла большая часть его детства – счастливейшая пора жизни. Александру было приятно находиться в месте, наполненном светлой ностальгией. Екатерина Великая тоже начинала свой путь отсюда: здесь ей впервые представили Петра Фёдоровича, будущего супруга, лелеющего мечту о долгом и счастливом царствовании, здесь же она училась русским традициям, гуляя по тенистым улочкам Царского Села.       Екатерининский дворец исполнял роль царской дачи, куда двор перебирался на лето, а некоторые члены правящей династии, как в случае с Александром, посещали его вне сезона, дабы насладиться умиротворением сельской местности.        Стрелки на часах медленно подбирались к полуночи. Зловещее тиканье разрезало тишину, создавая не самую комфортную для переговоров атмосферу. Сперанский, облачëнный в чёрный фрак, казался воплощением наступившей ночи. Волосы его напоминали снег, а тонкие ажурные манжеты рубашки – иней на стёклах. Министр стоял неподвижно, как статуя, едва ли чем-то отличаясь от бездушных предметов интерьера.       Раньше Александр считал свой Царскосельский кабинет крепостью, несокрушимым бастионом, но сегодня тьма отравила даже это место, сотканное из трепетных юношеских воспоминаний.       Он в безмолвии сидел за рабочим столом; глаза его неотрывно следили за строчками стройного текста, складывающегося в безрадостную картину. Суть доклада Сперанского сводилась к одному: Александр стал победителем без победы. Русский народ заплатил слишком высокую цену за желание отомстить. Справедливость этой нелепой войны невозможно было восстановить известным методом: деньги не успокоят истерзанную невзгодами публику, не сотрут слёз с лиц матерей, проводивших на фронт совсем ещё юных сыновей. Потерь слишком много.       Сперанский прямо указывал сюзерену, что жители Москвы взбеленились и массово подают прошения на Высочайшее имя, требуя у царя выплатить компенсацию за сожжённые поместья, разбежавшихся крестьян и даже такую мелочь, как чулки, утерянные при внеплановой эвакуации. Жалоб поступало в канцелярию целое море, и чем ближе к Рождественским праздникам, тем их становилось всё больше, аппетиты общества росли с каждым новым днём.       Александр физически не мог удовлетворить их все: в казне никогда – ни до, ни после правления Екатерины Великой – не было столько денег.       Вражеские войска отступали, не запрашивая мира, русские люди жгли собственные города, сёла, сотни крепостных ударились в бега, хаос стал незримым спутником русской армии. Так что же Александр предоставит русскому народу взамен страданиям? А ничего. Наполеон разобьёт остатки европейских коалиций, и побеждённые страны выплатят контрибуции ему, а не России. Александр рассчитывал, что война завершится быстро, что генеральное сражение выльется в триумф русского оружия, ведь тогда подписать акт перемирия, с последующей выплатой контрибуций, удалось бы с лёгкой руки. Счастливые и довольные солдаты вернулись бы в Петербург праздновать блестящую победу. Не получилось...       Русское командование не справилось. Кутузов всё время отступал – отступал до самой Москвы, да и та сгорела. Итоги вырисовывались абсурдными: получается, что враги гнали русскую армию до пределов её столицы, а русская армия в ответ, не проведя ни одного эффективного контрнаступления, покорно отступала, попутно сжигая на своём пути собственные земли. А теперь ещё выясняется, что неприятеля прогнал мороз, а не храбрость крепостных солдат и доблестных офицеров. Бред!       Александр не хотел верить в это... И тем не менее про себя отметил, что если бы не морозы, столь "удачно" ударившие в начале ноября, кто знает, возможно вражеские войска добрались бы до Петербурга. Суровый русский климат обыграл всех: европейцы, не привыкшие к низким температурам, благополучно двинулись в обратный путь, а солдаты русской армии так и не получили шанс стяжать для себя надёжную славу. До границ Вильны неприятеля ещё гнать и гнать – на это уйдёт как минимум две недели.       Александр боялся, что сразу после того, как последний вражеский солдат скроется за пределами его Империи, разгневанная русская армия, вкусив на обратном пути всю прелесть своей так называемой "победы", возьмёт марш мести на столицу, чтобы спросить с Государя за все ошибки. Тот факт, что генеральное сражение было проиграно, а неприятель ушёл сам, по собственной воле, прямо указывал, что истинной победы Россия не получила. На войне, как известно, победителей нет, есть выжившие – калеки, да раненые, но Александр не смел приписывать себя к их числу. Он не выживет... Генералы жаждали заполучить его голову на блюде – в этом златокудрый монарх не сомневался. Размытые, полные подобострастных фраз письма Кутузова, ставшего не столь давно Светлейшим князем, служили тому главным аргументом.       Хитрый лис откровенно лгал Александру, расписывая события последних двух месяцев в светлых тонах, замалчивая факты, а главное цифры – реальную статистику убитых и раненых. Сперанский в своём докладе освещал те же события, но с опорой на состояние уже практически мёртвой экономики, а также частные письма офицеров к родственникам, иллюстрирующих голую правду.       Кутузов сколько ни старался врать, а всё же не смог одурачить Императора: реальность выглядела, куда страшнее, чем он описывал.       Покончив с чтением, Александр тяжело выдыхает, стараясь не поддаваться охватившему сердце унынию. Он не хотел продолжать эту кровавую бойню... Не хотел идти в Европу... Однако если не присоединиться к армии сейчас и не привести её к полноценной победе, в стране может возникнуть угроза военного мятежа. Будущее династии напрямую зависело от решения Александра. И мучившая его в течение долгого времени дилемма разрешилась за один вечер.       Он должен идти в Европу, чтобы отбелить своё имя, чтобы загладить вину и исправить ошибки, ибо только триумф, только война до победного конца, поможет восстановить царский авторитет в глазах подданных, а иначе – смерть.       — Ваше мнение, Михал Михалыч? – подняв на Сперанского тоскливый взгляд, Александр убирает позолоченный лорнет в деревянный футляр.       На душе образовалась пустота, а в голову полезли удручающие мысли. Несмотря на то, что Александр уже принял решение, совет друга был сейчас очень кстати, ведь он не привык сражаться в одиночку; рядом с ним всегда должен находиться тот, кто в трудную минуту поможет бескорыстным наставлением.       Сперанский, в отличие от своего августейшего собеседника, не выглядел встревоженным или разбитым, так как с самого начала знал, чем кончится дело. Он стоял против стола Александра с заложенными за спину руками, не смея вымолвить ни звука без разрешения хозяина. Причудливые тени от десятков свечей блуждали по его бледному, измученному каждодневной работой лицу, западая в уголки глаз, делая взор острым, как лезвие бритвы.       — Вы позволите быть откровенным, Государь? – аккуратно интересуется Министр, словно выступая по тонкому льду: ссылка научила его опасаться критики, которую, как теперь стало ясно, не терпят в свой адрес даже самые гуманные правители.       — За тем и принял Вас, Mon Ami, – позволив себе отклониться на спинку стула, Александр изящно взмахивает ладонью, подобно герцогу Энгиенскому дав добро на собственный "расстрел". Никто, кроме Сперанского и Аракчеева не говорил ему правды – ради этого стоило придержать царское эго.       Первые несколько секунд Министр ожидаемо колеблется, выстраивая в голове бесхитростный монолог, который обозначил бы Императору все важные политические позиции и вместе с тем не разбил бы ему сердце.       Наконец, он решился:       — Ваше Величество, как человек, исповедующий принципы любви, я скорблю о каждом русском солдате, павшем на поле брани... Но как человек государства, не могу не замечать предпосылок к военному мятежу. Бессмысленная война озлобила наших войнов, а между тем встреча с боевыми товарищами, кои Вашей милостью прибывают нынче в рядах французских гарнизонов, воскресила бы в их сердцах веру в Отечество, частично уняв боль от производимых потерь. Не так страшна война, Государь, как путь, лишённый цели. Вам надлежит призвать всех Ваших верных подданных соединиться с Вами в молитве ко Всевышнему, дабы Тот ниспослал русскому человеку силы к несению бремени, Святым Промыслом на всех нас возложенного. Жить единственно для любезного Отечества – есть цель, достигнув которую, мы минуем катастрофу, – склонив голову, он опускает ресницы, погасив блеск пронзительных лазоревых очей.        Сперанский никогда не говорил с целью произвести на кого-либо благоприятное впечатление, тем паче на капризного Государя; его речи шли от сердца, ведь он действительно "исповедовал принципы любви". Воистину человек с ангельским нравом.       Александр смотрел на преданного престолу человека и чувствовал страшную вину за содеянное... И как он только посмел отправить друга в ссылку? Очевидно, что Сперанский был послан ему Господом в утешение, а он отрёкся от него, подобно Петру, покинувшему Христа в момент следствия.       Сперанский был старше Александра всего на пять лет, но если судить по уму – то на все двадцать. «Выскочка Сперанский» – так называли Министра за глаза при дворе, и это, пожалуй, было лучшей рекомендацией: если выскочка – значит лучший, значит обладает теми редкими качествами, о которых другие могут только мечтать.        Александр позволил себе замолчать на некоторое время, но лишь для того, чтобы вспомнить, какими окольными путями Сперанский карабкался на вершину. Он перекидывался, как мячик, от одного большого начальника к другому, и всем нравился, все хотели приютить его под своим крылом.       Обходительный, ловкий, мягкий – готовая "правая рука". При Павле Петровиче от генерал-прокурора Куракина к таким же: Лопухину, Беклешову, Обольянинову. Каждый его брал. Каждый восхищался глубиной выдающегося ума, сопряженного с чистотой помыслов – редчайшие сочетание. Дальше – к Трощинскому, в канцелярию Непременного совета, и только затем – к Государю.       Нужен, очень нужен. Впредь Александр его не отпустит. Он чувствовал, что с падением Сперанского падёт и Россия.       Поддавшись вперёд, Император взглядом указывает на стул, стоящий подле рабочего стола, призывая Министра сесть. Он вновь берётся за доклад, не спеша перелистывая шуршащие страницы. Вернувшись к первому абзацу, подносит желтоватые листы пергамента к абажуру лампы, проливая свет на чернильные строчки. Александра отыскал выдержку из письма кавалергарда Ланского, устами которого роптала вся армия.       Ланской жаловался на отсутствие свежей униформы, на паразитов, то бишь вшей, поселившихся в немытых волосах офицеров и рядовых. Людей косили болезни: простуды, горячки, ревматизмы. Солдаты теряли человеческий облик. Голод вынуждал их идти на грабёж, на разорение попадающихся на пути крестьянских поселений. Лошадей – и тех пустили на мясо. Эту информацию Александр сопоставил с недавним донесением Кутузова, полученном непосредственно с места событий, строчки которого вызубрил наизусть: «Выздоровевших из разных госпиталей и отсталых, по дорогам собранных, которых подлинное число определить не могу, но надеюсь, что таковых прибудет в скорости не менее 20 000».       Старик и тут ухитрился слукавить. Очевидно, что Кутузов был напуган, а потому уклончиво сообщал: «подлинное число определить не могу», «надеюсь». Вполне вероятно, что цифрой в двадцать тысяч он хотел хоть как-то подправить горестные цифры: русская армия, выйдя в октябре из Тарутина в числе ста тысяч человек, к Вильно имела в своих рядах только двадцать тысяч, хотя Кутузов всячески уклонялся от боя с неприятелем. Подумать только: двадцать тысяч из ста! И это ещё в лучшем случае! Да здесь и думать нечего – Александру следовало немедленно выдвигаться в штаб, иначе воевать скоро будет некому.       — Вы правы, Михал Михалыч... Любое промедление чревато катастрофой, – перечитав страшный абзац, Александр задумчиво хмурит брови, цепляя пальцами подбородок и опуская локоть на мягкий подлокотник стула. — Мне вспомнился отчего-то Крестовый поход... Помните ли Вы, как храбрые рыцари, изнывая от жары, пересекали раскалённые пески Египта, мечтая узреть стены Дамиетты, христианской крепости? Их вела вперёд надежда, Михал Михалыч. Пока существует надежда, существует и смысл продолжать движение. Мы не вправе заканчивать войну сейчас, поскольку изначальная цель, стяжать победу, не была достигнута. Лишив солдат цели, мы обесценим уже пройденный путь, тогда получится, что жертва, принесённая во славу Отечества, была напрасной, а сие противоречит кодексу чести, гласящему, что жертва, принесённая во славу Отечеству – священна.        Александр только теперь удостоил вниманием сидевшего напротив Министра, стыдясь в момент рассказа смотреть ему в глаза. Он всё ещё не мог простить себе потерь при Аустерлице, Фридланде и Прейсиш-Эйлау, поэтому произнёс речь на одном дыхании, не отнимая взгляда от страниц доклада.       Русским солдатам уготовано вновь оказаться на полях Европы. Только на сей раз сражаться им придётся в союзе с Бонапартом, бывшим врагом и легендарным полководцем. Кто знает, быть может, в этот раз обойдётся без крупных потерь?       Сперанский ничего не ответил, а лишь коротко кивнул, одобряя сказанное. У него сердце разрывалось от мыслей, что эта ужасная война продолжится... Одолеть измотанного противника на его территории будет в разы легче, поскольку русская армия за минувшие десятилетие изучила земли Европы лучше, чем свои собственные. Однако продолжительная война лишала Россию возможности осуществить реформы, о чём Сперанский незамедлительно сообщил:        — Ваше Величество, государственный аппарат парализован... Продолжать войну – значит, отказаться от прежних планов... – он не хотел затрагивать больную для Александра тему, однако скрывать очевидное было глупо. Шило в мешке не утаишь.       Приподняв уголки губ в бледном подобии улыбки, Александр перебивает Министра:       — Реформы? – без труда догадался он.       — Реформы, Государь... – мрачно подтверждает Сперанский, виновато повесив голову.       Проводить в стране реформы в разгар войны – затея бессмысленная: любой вооружённый конфликт требует от страны полной отдачи. Все отрасли экономики работают сейчас исключительно для нужд фронта, поэтому на ближайшие несколько лет Александру следовало забыть об экспериментах по переустройству страны.       Поднявшись из-за стола, он медленно отходит к окну; Сперанский поднимается следом, поскольку сидеть в присутствии Императора не позволял этикет. За стеклом, покрытым тонкой коркой льда, простиралась ночная мгла, прорванная в нескольких местах тусклым светом дворцовых фонарей. На улице по-прежнему стоял холод: одиннадцать градусов по принятому в Европе Реомюру соответствовали восемнадцати градусам мороза по Цельсию.       Несправедливо, что простой крестьянин, крепостной солдат, замерзает на ратном поле, а его правительство, в лице Александра, было не в силах подарить ему заслуженному свободу...        — Прогнозы не утешительные, надо полагать? – спрашивает Александр, не отрываясь от изучения пейзажа за окном, чувствуя одновременно, как разочарование, так и странного рода облегчение ввиду отсутствия надобности ступать на тёмный путь либерализации.        — Государь... – голос Сперанского стал звучать тише, укрепив в сознание монарха наихудшие предположения. — Осмелюсь заметить, что развитие реформ никоем образом не зависит от военных действий: не будь наша страна втянута в международный конфликт, мы бы и тогда не сумели вылепить из России швейцарские кантоны. Убеждён, что Николай Михалыч, объясняя Вашему Величеству в поданных записках суть строения Государства Российского, не был столь далёк от истины, как мы предполагали. Тронуть систему сегодня означало бы способствовать гражданской войне завтра. Народ русский нуждается теперь в твёрдой руке самодержавного правителя сильнее, чем когда-либо. Время не враг нам, а друг. Мы должны научиться ждать. Пугачёвщина – это только начало, Государь. Время вождей ещё не пришло, но оно не за горами, мы не должны помирать основы, наоборот, нам надобно укреплять их… – Закончив на печальной ноте, Сперанский замолчал, давая возможность Александру осмыслить изложенное.       Разумеется, никто из нынешних либералов не питал иллюзий относительно того, что переделать страну с многовековыми законами деспотизма удастся всего за пару лет. Однако даже десяти лет будет мало, чтобы сдвинуть дело с мёртвой точки. Демократов в столице оказалось достаточно для написания новых правовых актов, но недостаточно, чтобы удержать контроль над Империей. Если Александр только занесёт руку над манифестом отмены Крепостного права – случится переворот. С другой стороны, если он не попытается сделать шаг навстречу обещанным переменам, исход будет тем же.       Зажатый между правами и левыми, между молотом и наковальней, ему надлежало сделать выбор в пользу здравого смысла: в пользу консерваторов. Их больше, они надёжнее; они выступят за сосредоточение власти в руках истинного правителя – Государя. Как только Александр замкнёт всю власть в стране на себе, он сможет безраздельно управлять Государством, в том числе проводить реформы. Никто не посмеет указывать ему, что делать или в чём-либо упрекать, а дабы свести на нет угрозы и заговоры, предстоит прежде всего выстроить бюрократическую надстройку и уже через неё осуществлять управление. Буферная зона отгородит монарха от произвола элит и так называемых "борцов за свободу".       Кажется, нечто похожее советовал Александру Наполеон... И вот теперь он слышал те же слова от человека, собирающего информацию о настроениях благородной части населения долгим и кропотливым трудом. Оказывается, не всё в этом мире зависит от человека и его воли, пусть даже и царской.       — Сколько предстоит ждать, Михал Михалыч? – Александр тщательно скрывал своё раздражение, понимая, что главной мишенью всеобщей ненависти вновь выступит он.        В прошлый раз реформы внутреннего переустройства державы сгубила гвардейская оппозиция, но теперь, когда Александр перестал бояться своих врагов, выясняется, что они были правы! Общество действительно не готово к переменам. Теперь Александру грозит столкнуться с сопротивлением тысяч помещиков. Они не дадут провести реформы.       Либералы тоже не простят... Начнут бунтовать, посчитают его предателем. Скажут, мол, наобещал свобод и не дал. Трус, предатель, долой тирана! Как выжить в таких страшных условиях, имея покладистый от природы характер?       Сперанский, угадав царские мысли, продолжил пылко, желая помочь:       — Десять лет, Государь, уйдёт на восстановление баланса в обществе. Нынче, как Вам известно, чаша весов качнулась к вольнодумцам, их надобно вновь уравнять с консерваторами, задвинуть на прежние позиции. Победа в войне укрепит молодые умы, поможет взойти росткам свободы: насмотревшись на западный мир, подобно Петру Великому, Ваши подданные захотят переложить западные ценности на русские реалии; победа также укоренит в консервативных кругах идею, что перемены без надобности, поскольку победа и так свершилась – благотворное для нас положение. И те и другие станут жить с мыслью, что правда на их стороне. Временное перемирие благоволит установлению должного порядка, – склонив голову, Сперанский более не смеет смущать Императора пристальным вниманием. Он слишком хорошо знал царскую натуру, предугадывая моменты необходимых пауз.        Александр еле сдерживался, чтобы не завыть волком. Боже, как же долог путь к переменам!       Победа в войне, как и сказал Сперанский, заставит молодых либералов ощутить уверенность, что Государь, преисполненный радостью полководческого триумфа, подарит им обещанные реформы, а консерваторы, убедившись, что крепостное право не роняет престиж страны и, тем паче, не помеха военной славе, привычно заключат, что перемены излишни; зачем же, спрашивается, ломать то, что и так хорошо работает?       Но и те и другие ошибались. Либералы питали иллюзию, что общество последует за ними, стоит пальцем поманить, а консерваторы обманывались тем, что отвергали перемены, считая их влияние зловредным для структуры страны. И только редкие люди, реальные управленцы, такие как Александр, Сперанский, Наполеон, видели, что истина находится посередине: Россия должна перемениться лишь частично, а не полностью.       — Десять лет, Mon Dieu, десять лет! – отстранившись от окна, Александр как ошпаренный кинулся к столу, зажав пальцами переносицу. К концу дня сил для поддержания безупречного образа не осталось совсем. Доклад Сперанского стал последней каплей. Александр ждал целую вечность, чтобы попробовать себя в новом качестве: сыграть роль освободителя. Впервые он принял решение играть до конца, впервые чувствовал себя свободным от страхов. И что же получается?        Если десять лет уйдёт только на восстановление внутреннего порядка и предотвращение бунтов, сколько же тогда понадобится, чтобы претворить в жизнь реформы? Доживёт ли Александр до этого времени?        Сперанский с негодованием следил за мельтешившей фигурой Императора и мысленно поражался его искажённому представлению о времени. Да слушал ли он его вообще? Александр расставлял приоритеты, как маленький ребёнок, желая получить всё и сразу.       Потому Министр, нервно сжав пальцы за спиной, был вынужден откорректировать мысли своего покровителя:       — Ваше Величество, Вы хотите, чтобы реформы прошли быстро или надлежащим образом? – выразительно изогнув бесцветные брови, Сперанский, не дожидаясь ответной реакции, действует на опережение. — Осмелюсь напомнить, Государь, что в случае стремительного развития крестьянской вольницы, Россия неотвратимо скатится в смуту. Нельзя отменять Крепостное право спешно. Реформа должна получиться целостной, в противном случае умами подданных завладеют чужеродные либеральные идеи, и далеко не каждая из них, поверьте моему опыту, будет иметь своим фундаментом политическую программу. Вспомните Пугачёва, он обещал людям две вещи: свободу и хлеб – этого оказалось достаточно для поднятия бунта. Вообразите, какая буря поднимется, ежели подобных разбойников уродится больше: у каждого свои лозунги, свои пряники, свои методы увещевания. Недовольные реформой собьются в стаи, их вожаки приведут Россию к хаосу.        История вольного казака Емельяна Пугачёва, поднявшего русский народ на борьбу с режимом Екатерины, давно превратилась в национальную легенду. Мещане, купцы, вольные народы – пугачевский гнёт затронул всех. В России не было семьи, которой удалось бы остаться в стороне от народного мятежа. Сперанский знал, за какую ниточку нужно дёргать, чтобы к Государю вернулась трезвость рассудка.       Он правильно рассчитал: нахмурившись, Александр разворачивается к нему всем корпусом, импульсивно всплеснув руками:        — Нет уж, лучше сразу в гроб! – мысли о смуте ожидаемо бередят душу. На августейшем лице проступают красные пятна, а глаза мечут молнии. В эти секунды Александр как никогда напоминал отца, разве что парика не хватало и треугольной шляпы.       Выждав с полминуты, Сперанский вновь бросается грудью на баррикады:       — Помилуйте, Государь... Умереть за Родину легко. Служить Родине – труднее, – напомнив Императору о священном долге перед страной, он позволяет себе улыбнуться, надеясь, что это не выглядело слишком дерзко.        Александр тревожно проводит плечом, пытаясь избавиться от липкого оцепенения. Сперанский рассуждал верно. Если реформа выйдет половинчатой, крестьяне придут в ярость: как правильно заметил Михал Михалыч, русскому человеку для поднятия мятежа не требуется серьёзной причины, достаточно лишь заверений в доступности хлеба. Заставить бывших крепостных подчиняться закону, убедить их идти на компромисс в будущих условиях гражданской вольницы, будет не так-то просто. Вырвавшись однажды из оков рабства, люди сделают всё возможное, чтобы избежать вторичного закабаления. Ослепший вечно будет помнить драгоценность утраченного зрения. Птица с обрезанными крыльями неумолимо будет грезить о полёте. Так и с людьми: глотнув однажды свободы, они не захотят вновь возвращаться в душные стены острога.        Любое давление властей покажется им попыткой вернуть крепостную зависимость. И тогда появятся они – вожди свободы. Эбертисты, якобинцы, «бешеные», жирондисты. У Александра в глазах темнело от злости, когда он представлял наводнëнный алыми знамёнами Петербург. Красный – это не цвет, красный – это идея. Фригийских колпаков на своей территории он не потерпит, мириться с беспорядками не станет. Гордыню в нём не искоренить, а потому он готов был принести в жертву остаток жизни и ждать столько, сколько потребуется, только бы избежать революционных движений.       — Воистину, Mon Ami, Вы умеете укрощать упрямцев, – после недолгого хождения по кабинету, Александр возвращается за стол, задумчиво подпирая подбородок рукой.       Он должен сделать всё от себя зависящее, чтобы подготовить почву. Не столь важна война, как процесс подготовки к ней. Пусть он не доживёт до обещанных преобразований и не станет, как мечтал, Александром Освободителем – пусть. Он будет искренне рад за того, кто исполнит за него ведущую роль. Его же удел – подготовка. Мир – вот, что он должен завещать своему наследнику, прочный порядок в стране, людей, верных своему долгу, гвардию, переживающую за судьбу царя и Отечества. Главное, чтобы наследник вообще появился...       Из глубины сознания вдруг всплывает образ Константина, бьющегося в истерике: «Лишив меня права выбора, Вы рискуете разорвать наши братские узы! Вы не смеете склонять меня к своей воле! Желаете найти виновника моего безумия? Загляните в зеркало! Это Вы, дорогой брат, двенадцать лет назад убили во мне желание царствовать, а потому не Вам напоминать мне о первородном долге!» – таков был ответ цесаревича на претензию Александра касаемо его безответственного отношения к статусу наследника. Разговор "по душам" состоялся в сентябре, как раз после посещения Петропавловского Собора. Александр считал Константина идеальной кандидатурой на роль будущего правителя и готов был достать для него хоть Луну с неба, лишь бы заручиться его согласием занять русский престол в положенное время. Но Константин упёрся рогом: расставаться с прелестями частной жизни он не собирался.       В самом деле, Александр не смел упрекать брата в естественном страхе перед короной, ведь после того, как он сам переступил через голову отца, наплевав на законы, требовать от Константина подчинения было нелепо.        Вытянув из аккуратной стопки бумаг, лежащих на углу стола, чистый пергамент, Александр принимается набрасывать краткий план дальнейших действий, на сей раз разумно расставляя приоритеты. Первостепенная задача на данный момент – закончить войну, а далее, как Бог даст.        — Михал Михалыч, полагаю, одной благодарности будет недостаточно, чтобы отплатить Вам за проделанную работу. Господь мне свидетель, Вы заслужили получить истинно королевский подарок, – скрип пера о бумагу вызывал мурашки на коже. Александр старался писать быстро, пока ещё мог трезво соображать.       — Государь, Вы ничего мне не должны, – твёрдо возразил Сперанский, приподнимая голову. Александр обуздал его противление за секунду, приложив указательный палец к губам, призывая сохранять молчание.       Всё упиралось в победу, вернее в её отсутствие. Рассуждать и беспокоиться о реформах разумно в обстоятельствах мирного времени, а сейчас... Сейчас было важно помочь замерзающим солдатам встретиться с их боевыми товарищами, накормить голодающее население, восстановить разрушенные города и сёла.       Закончив писать, Александр опускает перо на стол и тянется за песочницей:        — Надеюсь, казне по силам выделить на мои нужды некоторую сумму... – загадочно сверкнув глазами, он обрабатывает бумагу песком, после чего, стряхнув остатки, передаёт её в руки расторопного служащего.        Изучив новое постановление, Сперанский бессознательно открывает рот, бросая тревожный взгляд поверх бумаги, сталкиваясь с мерцающими голубыми глазами.       — Вы... – он не знал, что сказать, поскольку увиденное походило на шутку. Дело было даже не в сумме, которую запрашивал Александр на продолжение войны, а в обстоятельствах, вытекающих из этого требования.        — Вы правильно поняли, Мишель, – вновь откинувшись на спинку стула, Александр мягко барабанит пальцами по столу, любуясь замешательством на лице друга. — Я преисполнен решимостью отбыть в ставку немедля, не дожидаясь окончания поста, а Вам с Аракчеевым почитаю за счастье передать на поруки Государство. Решение сие обдуманно и обжалованию не подлежит. Вы, Михал Михалыч – сердце и ум нашей страны, а Их Сиятельство – сила. Ваш союз сбережёт Россию до моего возвращения. – Александр тоже знал, за какую ниточку нужно дёрнуть, чтобы возбудить в душе собеседника чувство признательности. Лучшая награда за преданность – не деньги, а власть, которой Александр без задних мыслей намеревался поделиться с людьми, наученными управлять страной лучше любого монарха.        Сперанский давно заслужил право почувствовать себя тем, кем давно мечтал – главой правительства, а Александр сможет почувствовать себя полководцем.       Сперанский не смог с достоинством ответить на щедрое предложение Государя, почувствовав вдруг, как на его шее затягивают поводок, желая удержать рядом.       — Как пожелаете, Ваше Величество... – за внешней покорностью скрывалось любопытство, а за любопытством – непреодолимое желание работать. Сперанский едва ли отдавал себе отчёт, на что именно дал согласие. Ни одна мускула не дрогнула на его бледном лице. Возглавлять правительство – дело неблагодарное, это вызов, причём не только обществу, но прежде всего себе, своим ожиданиям. Суровая практика, но пройти её стоило хотя бы ради того, чтобы увидеть, как выглядит мир с вершины, и почувствовать, как легко с неё можно сорваться, если не удержать равновесие.

⊱⋅ ──────  • ✿ •  ────── ⋅⊰

       Прислонившись спиной к изголовью кровати, я считала минуты до появления в комнате Александра, кутаясь в тёплое одеяло, спасающее от сквозняков.       С переездом Великой Княгини в Царское Село, фрейлинский состав был вынужден перебраться в боковой, то есть фрейлинский флигель Екатерининского дворца, располагавшийся аккурат подле Царскосельского Лицея. Несмотря на выпавшее на мою долю дежурство, этой ночью я осталась в гостевой комнате, поскольку "Их Величество Император Александр изъявили желание навестить меня". Смириться с неформальной обстановкой наших встреч по-прежнему было тяжело. Я чувствовала вину перед законной супругой Александра, Императрицей Елизаветой.        Ко всему прочему на днях двор облачился в траур: пятнадцатого декабря скончался принц Ольденбургский, супруг Екатерины Павловны. По этой причине Великая Княгиня спряталась от высшего света в Царском Селе, мучаясь бессонницей и обмороками. Во время посещения одного из лазаретов в Твери принц заразился сыпным тифом и умер, не успев получить письмо супруги с пожеланиями скорейшего выздоровления – сгорел за пару дней.       Судьба будто бы насмехалась над русской царевной, подводя жирную черту под её молодостью. В момент, когда она решилась, наконец, примириться с мужем, покончить с любовными связями на стороне, он покинул её, забрав с собой в могилу надежду на счастливое будущее. Благо, в конце августа у принца Ольденбургского и Великой Княгини родился сын, названный при крещении Константин-Фридрих-Пётр, известный ныне под именем принца Петра Георгиевича; сын стал единственным утешением для молодой вдовы. К несчастью, врачи пророчили Княгине затяжную нервную болезнь...        Горя на долю представителей царской фамилии выпало немало, поэтому исполнять "долг фаворитки" мне хотелось сейчас меньше всего.        Сегодня была наша третья с Александром ночь: первая случилась в ноябре, незадолго до печальных известий о переправе европейской коалиции через Березину, вторая через неделю после первой. А когда я спросила, почему третья ночь должна случиться именно сегодня, в столь неудачное время, Александр признался, что устал от горя, устал от потрясений. Он боялся откладывать любовь в долгий ящик, боялся опаздывать жить. Теперь, когда он стал другим человеком и чётко поставил перед собой цель меняться к лучшему, запреты и преграды перестали для него существовать.       Мне пришлось согласиться с верностью его суждений. В последнее время в мире происходило столько ужасных событий, что до конца света, казалось, осталось совсем немного.       Нам всем требовалось забыться.       Дрова в мраморном камине истлели с часу назад, а за окном всё продолжал завывать холодный декабрьский ветер. По коже разбрелись щекотливые мурашки, подобные тем, что возникают у маленьких детей в канун Рождества при мысли о приближение волшебной полночи. Стекла в старинных рамах с дребезжанием подрагивали, отчего сердце в груди испуганно сжималось. Спальня выглядела пустой и угрюмой. Мне было неуютно находиться здесь совсем одной...        Я не могла с достоверностью определить, сколько времени прошло с того момента, как Александр покинул комнату. Внутренние ощущения подсказывали, что минуло часа два, не меньше. Двери отворились незаметно; юркий сквозняк всколыхнул бахрому на портьерах, оповестив меня о появлении долгожданного гостя.       Повернув голову, замечаю, как в отблесках угасающих свечей скользит знакомый силуэт. Мягкой поступью перешагнув порог, Александр отходит от дверей и выступает на середину комнаты, упираясь безучастным взглядом в пол, на ходу расстëгивая тугие пуговицы обшлага.       Он прибывал в раздумьях, поэтому мне надлежало вести себя крайне осторожно, дабы не спугнуть его мысли, которые могли быть обременены государственными проблемами.       Приезд во дворец Сперанского являлся обычным делом. Александр принимал депеши от Министров строго до двенадцати ночи – Мишель приехал как раз последним. Мне оставалось только догадываться, о чём разговаривали между собой мой друг с моим возлюбленным и какие перипетии событий ожидают Россию в ближайшем будущем. Впрочем, Александр не выглядел встревоженным, а значит переживать за него явно не стоило.       Обхватив руками колени, я принимаюсь наблюдать за движением царских рук, находя их порхание чрезвычайно привлекательным. Александр идеально вписывался в интерьер дворца, являясь его естественным продолжением. Бархатные кресла, стройные вазы, позолоченные канделябры...       Это был его мир, и он охотно царствовал в нём.        Заметив, что я не сплю, он медленно приближается к кровати, стягивая армейский галстук, с интересом изучая моё взволнованное лицо.        — Случилось что-то плохое? – спрашиваю хриплым от волнения голосом, замечая в глазах Александра удивление и лёгкий укор. Кажется, его огорчила моя бессонница, ведь он хотел, чтобы я отдыхала, а не взирала полночи в потолок, томимая неизвестностью.        — Ничего такого, о чём бы я не догадывался... – уклончиво отвечает он, мастерски скрывая эмоции за маской напускной безмятежности.        На сердце воцаряется дурное предчувствие. Я не собиралась донимать Государя вопросами, но всё же огорчилась его скрытности, недовольно наморщив нос, будто маленькая девочка, которой отказали в сладком.       Александр лишь тихо смеётся, иронично выгибая брови:       — Полно, сударыня, не стоит печалиться... Неужто Вы позабыли о нашем главном правиле? – нежно коснувшись моей щеки, он присаживается на край кровати, нагибаясь чуть ниже, ловя мой робкий взгляд из-под ресниц. — Пока мы находимся в пределах спальни, разговоры о политике и прочих вещах не должны занимать наши мысли... Сейчас мы только любовники, а значит всецело отдаёмся лишь друг другу… – соскользнув пальцами вниз, он касается моих кудрей, с нежностью перебирая прядки. Его слова, подобно удару хлыста, выбили из меня желание сопротивляться.        Находясь рядом с женщиной Александр хотел чувствовать себя в первую очередь мужчиной: не Императором, не аристократом с блестящей родословной, а просто мужчиной, личностью, имеющей слабости, какие бывают у всякого человека. Власть с древнейших времён почиталась людьми мощнейшим афродизиаком, поэтому Александр частенько задавался вопросом, а был ли он когда-нибудь любим женщинами по-настоящему? Слушая его рассуждения на эту тему, я невольно подумала о том же: будь он обычным мужчиной, а не Императором, удалось бы мне влюбиться в него?        Приподняв голову, в ту же секунду попадаю в плен мерцающего влагой взора, едва не задохнувшись от переполняющего грудную клетку волнения. Нет... И всё-таки узницей этих прекрасных глаз мне довелось стать относительно недавно... Восемь лет я наблюдала за жизнью Александра издалека, преодолев путь от полного неприятия его личности – ведь я считала его убийцей Павла – до глубокого уважения и, в конце концов, любви, поработившей мои разум и сердце. Власть ничего мне не давала, а даже наоборот, отбирала то немногое, что было доступно.       В минуты нашей близости я с трудом отходила от придворных манер и не могла не оглядываться на этикет, не вспоминать, дозволено ли мне поднимать те или иные темы в присутствии Государя и прочие глупости, которые мешали нашему сближению.        — Вам привольно дышать, сударыня? – голос Александра доносится до меня, словно издали. Кажется, я слишком надолго замолчала, позволив неуютной тишине завладеть пространством.        Александр успел придвинуться так близко, что теперь его тёплое дыхание обжигало чувствительную кожу на шее, отчего в животе внезапно потяжелело. Взгляд падает на голубую Андреевскую ленту, чьи перламутровые переливы в отблесках мягкого свечного света выглядели невероятно притягательными. Пальцы сами потянулись к жемчужной булавке, скрепляющей длинные атласные концы, проверяя на прочность застëжку. Андреевская лента являлась неотъемлемой частью царского образа, помимо прочего, подчёркивая лазурь ослепительных глаз Александра. Меня всегда манило прикоснуться к ней, прочувствовать подушечками пальцев "историю", а ещё представить, как её оттенок гармонировал бы с моим парадным платьем...       — Нравится? – спрашивает августейший вполголоса, оставляя короткий поцелуй на моей макушке, надеясь, что этим действием сможет хоть немного меня взбодрить. Он выбрал верную тактику: зардевшись, я утыкаюсь лбом в его широкое плечо, выказывая стеснение... Мне недоставало уверенности, дерзости, чтобы ответить на его ласку надлежащим образом.       Как бы тесно мы ни общались, он навсегда останется для меня Императором; в его руках я всё ещё чувствовала себя чужой. Привыкнуть к новому положению вещей, с учётом редких встреч, было непростой задачей. Раньше Александр представлял собой недосягаемую личность, окружённую ореолом таинственности, и вдруг неожиданно стал моим любовником... Я самой себе не верила, когда обнаруживала себя в его объятиях.        Опустив ладонь на мою спину, Александр ненавязчиво отстраняется, неуловимым движением рук стягивая с себя ленту, после чего, не теряя грации, накидывает её поверх моей ночной сорочки, растягивая на губах самонадеянную улыбку. В глубине расширенных зрачков вспыхивает огонёк. Он любуется мной, будто картиной, оставаясь довольным проделанной работой.        — Вы необычайно привлекательны в царском лоске... – шепчет в мои приоткрытые губы, касаясь костяшками пальцев линии скулы.        Нежность его прикосновений и чувственный комплимент уничтожают остатки женской выдержки. Я ощутила, как краска разливается уже не только по щекам, но и огнём обжигает шею, убегая удушливой волной вниз до самых пяток. Знакомые бабочки-убийцы вгрызаются в нежную плоть желудка, причиняя дискомфорт. На секунду мне даже почудилось, что я чем-то отравилась и меня вот-вот начнёт мутить...        Носить на груди Императорскую ленту – редкая честь, которой я не была достойна. Александр пытался выбить меня из равновесия, и у него это блестяще получилось. Попытка снять ленту не увенчалась успехом: он ловко перехватывает мои вспотевшие ладони, опуская их обратно на постель. Подняв на него испуганный взгляд, я невольно задаюсь вопросом, насколько покладистой мне надлежит быть?        Невзирая на то, что Александр стремился к естественности, к тому, чтобы женщины смотрели на него как на обычного мужчину, он так или иначе не отрекался от монаршего амплуа. Некоторого рода властность, присущая царскому характеру, отчётливо просматривалась практически во всех его жестах и словах и даже в мимике. Повелительный тон, скользящий между строк, также указывал на желание сохранить капельку превосходства.       Прав был Чарторыйский, говоря об Александре: «Он с радостью подарил бы народу Конституцию, лишь бы ему продолжали во всём подчиняться.»       Александр одновременно и хотел, и не хотел быть простым смертным – словом, вёл себя, как актёр, готовящийся уйти со сцены, мол, я так устал от подмостков и фанфар, что Вы, жалкие смертные, не удержите меня на сцене. Но мне будет приятно, если Вы попытаетесь... По этой же причине я продолжала время от времени обращаться к Александру: «Ваше Величество» в постели, зная, что за его любезным: «Прошу, не надо чинов» скрывается детское: «И всё же Вы окажете мне любезность, если не забудете, что я король и всё такое...»       Ощутив прикосновение требовательных рук к своим плечам, я вздрагиваю, точно заяц, схваченный за холку охотником. Воспользовавшись моей слабостью, минутным замешательством, Александр осторожно проводит кончиками пальцев по острым ключицам, останавливаясь на плечах, и медленно, не задевая ленты, скатывает вниз мягкую ткань сорочки, прожигая во мне дыру своим пламенным взглядом. Внутри словно что-то переламывается, некий шарнир, благодаря которому прежде сохранялся контроль над телом.       Воздушный хлопок скользит легко, не встречая препятствий, обнажая руки и грудную клетку, прикрытую змеевидными локонами, походившими на бурые водоросли. Если бы не волосы, я бы предстала перед взором Императора полностью обнажённой, сгорая от стыда; пришлось бы испуганно хвататься за одеяло, однако Александр знал, что делает...       Он охотно шёл на компромисс, проявляя уважение к неискушённой девичьей натуре, соотнося свои желания с моими страхами. Я не могла допустить, чтобы меня увидели нагой, хоть что-то из одежды должно прикрывать моё тело, поэтому Александр не откидывал волосы, сохраняя иллюзию безопасности.        Истлевшие огарки, некогда бывшие высокими свечами, отбрасывали на стены всполохи бледного света, отчего комнату за считанные секунды накрывает спасительным полумраком. В редких проблесках умирающего пламени, я различала спокойное лицо возлюбленного, мутный взор лазоревых очей, напоминавших далёкие звезды, и влажные губы, чуть приоткрытые, опаляющие мою щеку рваным дыханием.       Обжигающая лавина страсти накрывает с головой, когда в следующую секунду ловкие пальцы, скользнув вниз по ленте, замирают в районе талии, нежно, и в то же время настойчиво, сминают покрытую мурашками кожу. Александр ясно дал понять, что желает близости... Он не просил, а требовал уступить ему. И даже если бы меня не интересовала сегодня любовь, я бы всё равно не осмелилась отказать ему, поскольку боялась задеть царскую гордыню. Зная об этом, Александр бессовестно пользовался ситуацией, целуя меня в макушку, шепча что-то спутанное на французском, кажется, умоляя оттаять...       Но я не собиралась так просто сдаваться. Настойчивые ладони незаметно перемещаются на лопатки, пытаясь сжать меня в тиски, и прямо в этот момент чувство стыда в моей груди вытесняет чувство страха. Уличив момент, я выбираюсь из чужих объятий столь ловко и быстро, что Александр не успевает опомниться: одеяло служит укрытием, нырнув в него с головой, натягиваю сорочку обратно на плечи, заслышав над головой бархатистый смех.        — Mon Chéri, баррикады Вас не спасут...– с долей поверхностного высокомерия сообщает он, вынимая пуговицы из петель мундира.       Находясь в укрытии, я слышала бряцанье медалей, шуршание армейского пояса, который обыкновенно оборачивался вокруг талии в несколько витков. Александр был педантом во всём. Он аккуратно, заботясь о сохранности мундира, вешает его на спинку стула, как делал это всегда перед тем, как отойти ко сну. Моё тело сотрясала мелкая дрожь. Сердце словно вырастает в три раза, заполняя грудную клетку целиком, с бешеной скоростью перегоняя бурлящую кровь по сосудам.       Матрац постепенно проседает: Александр опускается на кровать медленно, заставляя меня испытывать смешанную гамму эмоций. Император в моей постели – смех да и только! Наш роман напоминал затянувшуюся шутку судьбы, которая почему-то всё никак не заканчивалась...        Я терялась в противоречиях относительно того, что произойдёт раньше: прикосновение Александра или апокалиптический удар. Случилось первое. Тяжёлая рука накрывает плоский живот, сминая воздушную хлопковую ткань. Жар неожиданно схлынул с моего лица, сосредотачиваясь в одном месте, под ладонью Александра, казавшейся шире, чем есть на самом деле. Правильно говорят в народе: у страха глаза велики...       Повернувшись на бок, Александр подкладывает свободную руку под голову, продолжая подушечками пальцев с нежностью поглаживать мою талию, выводя невидимые узоры на хлопке, пристально наблюдая за шевелениями одеяла, надеясь, что я выгляну.        — Софи, не нужно так дрожать, прошу Вас... Покуда Вы обременены усталостью, я не стану тревожить Вашего покоя ни словом, ни действом. Дозвольте самую малость: уснуть, прижавшись к Вашу плечу, тем самым Вы составите моё счастье, – шумно выдохнув, он покорно убирает руку с моего живота, но лишь для того, чтобы переместить её на мой сжатый кулак, осторожно раскрывая пальцы. – Помолимся вместе на сон грядущий? – предлагает Александр уже трезвым голосом, лишённым игривых ноток, сплетая наши пальцы в крепкий замок.       После этих слов я даже слегка вздрогнула, не ожидая, что он так резко пойдёт на попятную. На секунду мне показалось, что сейчас мы и в правду начнём читать какую-то молитву, ввиду чего я откидываю одеяло, возмущённо уставившись прямо на него. Мне хватило ума догадаться по просветлевшему лицу Александра, что это была шутка, а точнее уловка, имеющая цель выманить меня из укрытия. Пальцы его руки плотнее смыкаются на моей ладони – замок не разорвать, я в западне.        — Коварный Вы человек... – с наигранной обидой произношу я, слегка ударяя Александра свободной рукой в плечо. — А я уже вообразила, что Вы возьмётесь петь дифирамбы, всячески меня увещевая: «О, прекраснейшая Наяда, позвольте мне, недостойному смертному, испить живительный нектар с Ваших дивных губ, дабы стать счастливейшим человеком на свете!» – посмеялась я, процитировав строчки из любовного романа, прочитанного в пору ранней юности. Раньше мне казалось, что любовники именно так и разговаривают, ведь именно такими их рисуют популярные французские писатели. К счастью, реальность оказалась куда адекватнее и много лучше глуповатых сюжетов приторно-сладкой бульварной литературы и мне не пришлось кататься по полу от смеха при виде Император, воспевающего мои "сладкие, будто спелая вишня, губы" и "плодородные чресла". Судя по всему, Александру понравился мой нескромный выпад: он бесшумно смеётся, запрокидывая голову к изголовью. Ему не хотелось меня стеснять, так как понимал, что в любой момент я могу вновь закрыться.       Но отменять на эту ночь всю процессию в целом в его планы не входило, а потому, осторожно коснувшись моего подбородка, он тихо произносит:       — Mon Ange, спросите меня о чём-нибудь... О чём угодно, возможно тогда Вам сделается легче? – переместив руку вверх, в успокаивающей манере поглаживает меня по щеке, словно прикасался не к женщине, а к драгоценному предмету. Такой жест говорил о многом, и в первую очередь о желании обладать дарованным Богом "сокровищем", оберегать его от разного рода посягательств.        На мгновение я теряюсь в собственных ощущениях, наслаждаясь лаской тёплых пальцев. Прикосновения Александра вернули мне веру в себя. Находясь в его объятиях, я действительно думала, что обладаю чем-то ценным, без чего даже монарх, как выяснилось, не может обойтись. А ведь это он, Александр, являлся ценным сокровищем. Осознание ответственности перед царским родом наводит на мысль, впрочем, совсем не новую, что быть сокровищем – значит жить под замком, прятаться от окружающего мира. В России не существует человека более значимого, чем Император. И сегодня ночью мне вновь выпал уникальный шанс обладать им. Всего одну ночь... Вернее, половину ночи.       Продолжать сопротивляться было сродни преступлению.       Обуздав страх, я перехватываю ладонь Александра и, отняв её от своего лица, поднимаюсь с места. Очи были опущены, тело напряжено, но я всё же заставила себя пересесть с перины к нему на колени, опуская руки на широкую грудь, спрятанную тонкой ночной рубашкой.       Дыхание предательски сбивается, когда я чувствую, с каким удивлением смотрит на меня возлюбленный, не позволяя себе ни одного лишнего движения в ответ. Облизав пересохшие от волнения губы, осторожно перемещаю ладони на его плечи, сминая меж пальцев белоснежную ткань.        — Коль уж Вы сами затеяли разговор... – тихо молвила я, взирая на возлюбленного сверху вниз и воздавая благодарность Богу за возможность быть сокрытой густым сумраком. — Александр, скажите... На что похожа царская власть? – вопрос обжигает губы, дыхание учащается. — Какого это... быть Императором? – я не побоялась спросить его о том, что интересовало почти каждого человека в стране – о сущности Божьей власти на земле, и о цене за неё.        Мягкая улыбка моментально сползает с пухлых губ. Александр хмурится и кожа его лица выцветает, теряя краску.       Подобные вопросы не дозволялось задавать напрямую... Всё, что так или иначе происходит между Богом и монархом остаётся между ними, посредником такого союза может выступать только священник. Мой интерес к царской власти не был продиктован политической или придворной интригой – Александр знал об этом, поэтому не стал призывать меня к ответственности за неразумный вопрос. Сидеть на бедрах Императора – не так уж и постыдно, по сравнению с тем, о чём я осмелилась его спросить. В зависимости от полученного ответа, наши отношения либо продвинутся вперёд, либо прекратятся. Я хотела честности, хотела видеть мир его глазами...        Однако как же болезненно давались ему размышления. На округлых щеках проступают острые скулы. Александр тяжело сглотнул, будто проталкивая через горло пригоршню песка.       Свет в комнате почти погас, но я всё ещё видела расширенные зрачки и мутные голубые радужки, покрытые сверкающей влагой. Взгляд был затравленным, как у побитого щенка и вместе с тем гордым – гордыня любого монарха была выше горы Ронкбук в Гималаях – она неизмерима. Арестантов в остроге за подобные взгляды бьют прикладом по голове.       Я видела, как Александр мучился, силясь подобрать правильные слова, но все они казались ему дурными, всё было не к месту. Он хотел ругаться, хотел, кажется, сказать, как сильно ему осточертела монаршая жизнь, однако боялся провоцировать судьбу. Царская ноша нелегка, да только у кого доля лучше? Всякий человек проходит испытания. Александр завидовал лишь тем людям, кто живёт на свободе...       Сердце его охватывает печаль, выступившая на губах блëклой улыбкой:       — Стало быть, Вас занимает, на что похожа моя жизнь, сударыня? – болезненный смешок срывается с уст непроизвольно. Он смотрел куда-то сквозь меня, в глубину своих суетных мыслей, не замечая напряжения в моих глазах. — Полагаю, что на страшный сон, какой, вероятно, снился каждому человеку хотя бы однажды. Не подумайте, право, что я выражаюсь иносказательно. Вовсе нет... Пример мой конкретен и не имеет скрытого подтекста... – в голосе скользит холодок, лишь чудом не спугнувший моего интереса. Отвести взгляд я не посмела, готовясь выслушать всё, о чём он собирался мне поведать.       Требовательные руки вновь касаются моих влажных ладоней, удерживая на месте, не позволяя отстраниться. Александр хотел, чтобы я поняла сказанное правильно, поэтому изъяснялся сухо, как приходской учитель:        — Вообразите, Софи: Вы стоите в бальной зале, наслаждаетесь прелестями праздной жизни. Вы желаете танцевать, веселиться, что естественно для барышни Ваших лет... Но Вы не можете сего исполнить, поскольку окружены вниманием сотен глаз, не упускающих из вида ни одного Вашего движения. Вы пытаетесь уйти от внимания публики, скрываетесь на балконе, но взгляды настигают и там; зрители преследуют Вас всюду, куда бы Вы ни пошли, куда бы ни убежали. Танцующие пары, дирижёр оркестра, артисты, музыканты, лакеи, все они улыбаются Вам и смотрят, смотрят... Будто никого кроме Вас в целом мире не существует. Вы бежите с бала в ужасе, однако и на улице люди ведут себя не лучше: они всецело поглощены Вами. Вы не можете слиться с толпой, не можете в ней затеряться, Вы не часть общего пейзажа – Вы главная композиционная фигура. В городе уже тысячи глаз следят за Вашей жизнью... В подворотнях, и на главных площадях – всюду внимание. От этого не убежать, Софи, не спрятаться в экипаже, не закрыться в комнате. Помню, когда-то давно мой младший брат Ника поведал мне одну тайну. Он рассказал, что в свой первый маскарад Матушка вела его через залу, полную придворных, облачëнных в чёрные домино и белые костяные маски. Ники было восемь, не мудрено, что он испугался внимания неподвижных фигур. Домино казались ему смешными костюмами, а маски страшными и отвратительными лицами, он признался, что боялся бы их, если бы Матушке не подумалось вести его за руку. Это и есть моя жизнь. Жизнь монарха. Бесконечное внимание масок. В пору сойти с ума от такой доли, однако преодолеть горести мне помогают друзья... Я прошу их "не смотреть" на меня и потому чувствую себя свободным человеком. Независимым, но, что важнее – незаметным… Переместив руки на мои бёдра, он слегка задирает струящийся хлопок, дабы почувствовать нежность алебастровой кожи, поднимая на меня до абсурдности невинный взгляд:        — Я мечтаю, что и Вы однажды позволите себе закрыть глаза...– правая рука касается моего лба, опускаясь вниз, заставляя прикрыть веки. — Не нужно смотреть, Софи, умоляю... Не мучьте себя и меня... – жалостливо просит он, стирая одинокую слезинку, скользящую по моей щеке. Душу наполняет тоска...       Александр всё говорил, а я не могла поверить, что с достоинством выдержала его душераздирающую браваду...       В самом деле, он был один в этом мире; если у других людей есть старшие братья, сёстры, родители, одним словом люди, способные подсобить мудрым советом, то Александр отвечал сам за себя.       Выше него был только Господь. Простой человек волен обратиться за помощью в вышестоящие инстанции, но куда обращаться монарху, если помощь требуется ему? Александр представлял собой последнюю инстанцию, от него требовали многого, на него надеялись, ставя в вину любую мелочную оплошность. И пожаловаться ему было некому...        Впервые за восемь лет у меня будто открылись глаза... Сопротивляться больше не хотелось, как не хотелось думать о стыде и прочей ереси, вытекающей из консервативных черт моего характера.       Если для счастья любимого человека мне нужно всего-навсего закрыть глаза, перестать смотреть на него как на представителя верховной власти – пусть, я сделаю это, ведь то такая мелочь...        Поддавшись порыву защитить возлюбленного, я наклоняюсь вперёд и сквозь пелену застывших слёз, отыскав его губы, впиваюсь в них требовательным поцелуем.       Всё, что мне нужно было узнать, я узнала, надобность в дальнейших словах отпала.       Холодок тонкой змейкой скользит вдоль позвоночника, сбегая вместе с мурашками куда-то вниз. Поцелуй получился неожиданным для нас обоих: я была на эмоциях, а Александр, кажется, ещё не пришёл в себя после сказанного.       Мои руки упирались в его торс, ощущая тепло, живую плоть, в жилах которой пульсировала кровь, отнюдь не голубая, а красная, как у простых людей... Сгребая в кулак ткань чужой рубашки, я не замечаю, как углубляю поцелуй, склоняя голову набок, кончиком языка проникая в горячий рот.       Александр медлил всего мгновение, стараясь более-менее сдерживать свои порывы, чтобы не спугнуть моё желание, будучи уверенным, что не продержится долго. Прислушиваясь к моему учащённому сердцебиению, он в конце концов обхватывает моё лицо ладонями, после чего ловко меняет нас местами, отрываясь от моих губ всего на секунду, чтобы с улыбкой заглянуть в широко распахнутые глаза. Забыв о грусти, он игриво проводит пальцами по ключицам, стаскивая голубую ленту с плеча, наклоняясь и оставляя на открывшемся участке кожи чувственный поцелуй. Кровь вскипает от одной мысли о том, сколько наслаждения принесёт нам грядущая близость. Я предчувствовала, что эта ночь будет особенной, невероятной, какую писатели воспроизводят на страницах любовных романов...       Меня тянуло в полной мере овладеть им. Подчинить вечно сдержанного кокетливого Императора, удерживающего подданных на расстоянии вытянутой руки, не позволяя себя касаться... Мне вот позволил, и даже более того – он мечтал об этом. Осознания собственной значимости льстило, безумно льстило!        Его ясные глаза смотрели на меня в упор, изучая призрачные эмоции, проступающие сквозь маску волнения; пальцы повторяли зрительный маршрут, невесомо, почти не касаясь кожи, блуждая от линии подбородка к вискам и обратно.       Купол тишины накрывает комнату. Треск оконного стекла и шелест сквозняка, гуляющего в огромном пространстве, оставались последними ниточками, удерживающими меня в реальности. Дыхание Александра выровнялось, тогда как моё сделалось шумным и рваным. Грудная клетка вздымалась быстро-быстро, как у голубки; рот приоткрыт, на щеках всё тот же обжигающий румянец.       Очертив большим пальцем мой подбородок, он вынуждает меня запрокинуть голову, чувствуя, как мои пальцы обхватывают его запястье, словно прося остановиться, в связи с чем ему пришлось наклониться и зашептать прямо в губы:        — Mon Chéri, расслабьтесь... Вам известно, что я не способен причинить вреда женщине...– лукаво улыбнувшись, Александр звонко целует меня в обе щеки, срывая смех с моих уст, которым остался очень доволен.        Я почитала себя ребёнком в сравнении с ним: то пугалась, то смеялась, словом, капризничала, отчего любой другой мужчина на его месте давно бы потерял терпение, но только не Александр...       Забавляясь моей переменчивостью, не давая шанса опомниться, он ловко минует слабые преграды в виде упирающихся рук, покрывая мою шею игривыми поцелуями. Смех постепенно стихал, становясь неестественным, нервным, а в перепонки врезается лихорадочный пульс.       Тонкая шнуровка на сорочке, ранее завязанная мною в пределах ключиц, в очередной раз расходится по швам, но я по-прежнему не позволила спустить её ниже положенного, наслаждаясь разочарованным вздохом, прокатившимся над головой. Накрыв мои смеющиеся уста своими, Александр бесцеремонно зарывается пальцами в хлопковый подол, сминая воздушную ткань, вновь опуская горячие ладони на мои бёдра, непроизвольно вздымающиеся под напором повисшего в воздухе напряжения. Он проявил настойчивость, вжимая меня в перину, давая понять, что время препирательств подошло к концу.       Мои руки тряслись, в связи с чем ему пришлось зажать их по обеим сторонам от моего лица.        Колени подгибаются сами собой, не по приказу, а по наитию, отчего подол сорочки скатывается к обнажённому животу. Мысли путаются, и без того рваное дыхание сбивается окончательно. Увидев, что я задыхаюсь, Александр милосердно отрывается от моих уст, позволяя совершить глубокий вздох. Не желая выбрасывать на ветер драгоценные минуты, он стягивает рубашку через голову, отбрасывая её прочь, как ненужную тряпку, накрывая меня крепким торсом, лишённым всяческих покровов.       Мне было трудно сосредоточиться, однако из-за обострившихся чувств тело двигалось как по инструкции; некая метаморфоза, зародившаяся в глубине сердца, подталкивала к безумным поступкам. Покорно выгибая шею навстречу требовательным поцелуям, которые с каждой секундой становились всё более непристойными, я окончательно лишаюсь самообладания.       Сорочка прикрывала тело местами: перед глазами Александра мелькали бесконечные перекаты ткани, собирающиеся складками, он припадал к ним губами, позволяя хлопку намокнуть, впитать влагу поцелуя и высветить скрытые участки кожи. Хитрец...       Он всегда добивался того, чего хотел.       Душный воздух смешал в себе дым свечей и легкий, невесомый аромат духов. Александр цедил кислород сквозь зубы, уводя влажную дорожку поцелуев на выступающий свод рёбер, срывая с моих губ первый стон. Я смотрела на него из-под опущенных ресниц, стараясь запомнить каждый миг этого волшебного действа, продолжая цепляться за его плечи, опускающиеся всё ниже и ниже...       Внезапно комнату накрывает глухая темнота: огарки свечей погасли, а свет дворцовых фонарей, льющийся с улицы сквозь обледеневшие стёкла, был слишком слаб, чтобы прорвать тяжёлое покрывало ночи. Последнее, что я успела запомнить – блеснувший в полумраке серебряный крестик на взмокшей груди возлюбленного и ореол непослушных золотых волос, обрамляющий его чистый лоб, подобно нимбу. Невероятно притягательная картина...       Александр напоминал ангела, точнее, падшего ангела, соскользнувшего с небес прямиком в мою кровать.       Смазанный, вязкий поцелуй в губы ознаменовал начало нового этапа. Теперь и стонать было легче, и морщиться от удовольствия, не боясь при этом выглядеть глупо или некрасиво. Темнота уничтожила остатки страха.       Взявшись крепкими руками за прогнувшуюся в пояснице талию, Александр стягивает меня вниз с мягких подушек, вынуждая ахнуть, после чего подхватывает мою правую ножку в тонком белом чулке, закидывая к себе на плечо. Успокаивающе огладив округлое бедро, он ослабляет розовую ленту под коленом и, приспустив край чулка, оставляет на коже короткий поцелуй, будто извиняясь за грядущее неудобство...       Он ещё не успел коснуться меня так, как надлежит любовнику, но в животе уже зародилась фантомная боль, в связи с чем мои ладони в страхе загребают простынь.       Наклонившись, Александр успокаивающе гладит меня по волосам:       – Inhalez… – порывистое дыхание всколыхнуло спутанные локоны на моей макушке, выбросив несколько прядок в глаза. Однако я не удосужилась их поправить, совершая, как и просил Александр, глубокий вздох.       Всего один порыв, одно движение, совершённое им в последующие за этим мгновение, напрочь вышибает из меня весь кислород. Запрокинув голову, я хрипло вскрикиваю, вовремя стискивая зубы, чувствуя в равной степени как наслаждение, так и лёгкий оттенок боли, пробивающийся сквозь пелену любовного дурмана.       Колючая судорога пробирает до костей, сбивая накал страсти; на задворках угасающего сознания меня посетила мысль, что страха во мне плескалось больше, чем дискомфорта, и потому, зажмурившись, я постаралась успокоиться. Пугать себя беспричинно – занятие крайне глупое, от этого только сильнее напрягалось тело. Александр замер, давая мне возможность привыкнуть к новым ощущениям, утыкаясь носом в плавный изгиб плеча. Оставив простынь, я судорожно вцепляюсь в его спину, погружаясь в омут ласкающего вожделения.        В такие моменты хотелось продать душу дьяволу, лишь бы получить возможность притормозить процесс, растянуть минуты блаженного удовольствия до пределов возможного. Бережно коснувшись моего лица, Александр стирает бисер слёз, спадающих на подушку с висков. Теперь, когда зрение привыкло к темноте, он мог увидеть мой затуманенный желанием взор, побудивший его начать тягуче-медленно и жарко двигаться.       Его состояние постепенно передавалось и мне, поэтому вскоре пожар охватывает моё сердце, прожигая насквозь, превращая кровь в венах в раскалённое масло. Каждая мышца и жилка плавились, подобно кубику сахара, брошенному в горячий чай.       И только поцелуи, медленные, трепетные, покрывали кожу, как размашистые мазки акварели, отвлекая от несуразных мыслей.       Зажмурившись, я пытаюсь интуитивно сдвинуть колени, понимая, что это желание не воплотится в жизнь, поскольку между ними находился сам Император. Мне оставалось лишь судорожно сжимать его плечи, впиваясь в них короткими ногтями. Закинув свободную ножку на его спину, я нахожу удобное для себя положение, прижимаясь вплотную к гибкому телу.       Это походило на пытку... На сладкую пытку.        Сейчас Александр был не такой, как в звенящей тишине рабочего кабинета, и не такой, как на Государственном Совете, окружённый лжецами и подхалимами. И уж конечно не такой, как в кругу почитателей и чувствительных дам с горящими любовью глазами, готовых ловить каждое слово и взгляд своего велеречивого кумира. Без орденов на груди, без масок и изысканных манер, не защищённый тяжёлой аурой самодержца, Александр наконец-то стал походить на человека. Я уже не боялась ласкать его, дарить ответные поцелуи – тоже смазанные, сумбурные, которые лучше всяких слов отражали мои чувства.       Низкий стон слетает с уст Александра, когда при следующем, особенно глубоком проникновении, я до боли прикусываю его нижнюю губу, не сдержав вольного порыва. Мне вдруг сделалось так хорошо, что хотелось не стонать, а кричать. Мы оба уже не сдерживали себя и не пытались соблюдать рамки допустимых условностей. Очарование безлунной ночи сводило с ума. Ослабшие зрение выхватывало из темноты обрывки происходящего: движение рук и мерцающую влагой кожу...       В момент, когда толчки становятся особенно сильными, я рассекаю кожу на его плечах до крови, стремясь выплеснуть наружу скопившиеся эмоции. Мир перед глазами исчезает как по щелчку, на секунду мне даже показалось, что я ослепла... Блаженство горячей волной наполняет каждую клеточку дрожащего от удовольствия тела, и я тут же ослабляю хватку, безвольной куклой откидываясь на постель.       — Mon Dieu... – доносится надрывный голос откуда-то сверху. Александр не выдерживает следом, бормоча что-то неразборчивое под нос на излюбленном французском. — Ma… Sophie... – на выдохе, зарываясь лицом в растрёпанные, влажные волосы, забывая обо всём на свете. Измождённый, взмокший, он с блаженством падает в ворох воздушных подушек, хватая ртом потоки прохладного воздуха.       Под закрытыми веками танцевали цветные пятна, а на смену тишине неожиданно приходит затяжное гудение. Слова Александра разносились эхом в моей опустевшей голове: «Ma… Sophie...» – «Моя Софи». Он никогда не говорил заветного «люблю», потому что я не позволяла, боясь спугнуть наше счастье. «Моя Софи» было очень похоже на это слово, ввиду чего моё сердце обволакивает горячая нега.       Ради Александра и его любви я была готова практически на всё, лишь бы он всегда находился рядом, как сейчас. И плевать, что подумают люди, плевать на пересуды и злобный клëкот света. Впервые за двадцать три года жизни я чувствовала себя настолько счастливой, что хотелось обнять целый мир.       Вытянув руки вверх, сминаю прохладные подушки, роняя на бок голову и встречаясь с рассеянным взглядом Александра.       Он смотрел на меня с обожанием, что подтолкнуло меня к откровению.        — Я никогда... Никогда не смогу отпустить тебя... – это признание прозвучало осмысленно, откликаясь тупой болью в сердце.       Я вмиг забываю обо всём на свете; забываю о формальностях и социальной пропасти, препятствующей нашему соединению, забываю о запретах и предосторожности. Духовно мы были связаны, но земные законы обрекали нас жить вдали друг от друга.       Никогда я не смогу благословить его на путь, лишённый моей любви. Никогда не отдам в руки другой женщины... Пусть хоть на плаху меня ведут – всё равно не отдам!       Ещё пару секунд, наверное, Александр находился вне пространства и времени, собирая себя по кусочкам. Всё-таки ему никогда не было так хорошо как в эти секунды, потому что любя, он отдавал себя полностью, не задумываясь о последствиях, и слышать сейчас от меня столь серьёзные слова, было высшей наградой его ожиданиям.        — Отпускать тебе не придётся, Mon Ange, потому что я не уйду, запомни это... – с нежностью произносит он, прикасаясь к моей шее, спуская ладонь к томно вздымающейся грудной клетке. Он нисколько не кривил душой, убеждая меня в долговечности наших отношений.       Я знала, что он отдался мне без остатка – знала, потому что чувствовала. Если бы во мне осталось хоть на йоту больше сил, чем имелось теперь, я бы взаправду разрыдалась. Однако на бурный всплеск эмоций меня уже не хватило. Уголки губ приподнимаются в слабой улыбке, и вместо слёз Александр получает в награду мою радость.       Вместе с привычным восприятием мира ко мне вернулись и тревожные мысли. Наша третья ночь...       В мозгу со скрипом завертелись шестерёнки, умственный процесс возобновляется, выявляя обстоятельства, могущие вылиться в общественный скандал. Интуитивно опустив руки на живот, я задумываюсь о ребёнке... Александр убеждал меня, что ничего страшного не случится, что он позаботился обо всём заранее. Однако сердцу не прикажешь, тревога так или иначе настигала меня, ведь в случае его ошибки отвечать придётся мне одной, и отвечать в прямом смысле слова по закону.       Осознав, что меня одолевают сомнения, Александр перемещает ладонь с моего тела на запястье, поднося его к губам для поцелуя:        — Оставь терзания, прошу тебя... Ты напрасно себя изводишь, – в умоляющем тоне просит он, скользя губами вдоль синих вен, возобновляя пытку нежностью.       И откуда в нём только силы берутся?       Наслаждаясь лаской возлюбленного и всё ещё чувствуя под кожей приливы сладкой неги, я недоверчиво хмурю брови. Меня так и подмывало спросить: «На основании чего он решил, что всё обойдётся?». Ведь даже Наташа уже начала тайно готовиться к моим родам, подыскивая глухую деревню и компетентного врача, способного помочь мне разрешиться, а ему всё Божья роса!       Будь я членом полицейского комитета, мне бы не составило труда догадаться, в чём тут кроется подвох; почему Александр так уверен, что я не понесу от него в ближайшем будущем. Но, к сожалению, а быть может к счастью, навыками ведения сыскных мероприятий я не обладала, поэтому оставалось верить ему на слово.       Одарив наглеца холодным взглядом, замечаю, как он медленно опускает ресницы, собираясь с мыслями, вслед за тем придвигаясь вплотную, оказываясь со мной лицом к лицу:       — На то есть особые причины, Mon Amour. Верь мне, – произносит уверенно, дотягиваясь до моего правого бедра, завязывая розовую ленту на чулке в изящный бантик.       Александр спешил отвлечь меня от неприятных мыслей, уводя беседу в благоприятное для нас обоих русло:        — Хочу выразить тебе признательность за терпение... Ты проявила небывалую выдержку этой ночью. Льщу себя надеждой, что нареканий к моей персоне также не возникло, – с ноткой самодовольства продолжает он, вынуждая меня закрыть лицо ладошками.       Боже, ну как можно задавать даме подобные вопросы? Неужто он сам не видел, какие эмоции я испытывала, в каких чувствах билась минутами ранее? Прислушавшись к внутренним ощущениям, прихожу к выводу, что жаловаться мне не на что. Только правая нога немного затекла, та самая, которая находилась у него на плече, и сорочка неприятно липла к телу, в остальном всё было волшебно.        Усталость за секунду сменяется непреодолимой дремотой, меня резко потянуло в сон, поэтому ответить развёрнуто не получилось:       — Нынешняя ночь и впрямь что-то переменила во мне... – признаюсь шёпотом, устраивая голову на плече возлюбленного, которое оказалось удобнее любой подушки. — Я благодарна Вам за доставленное наслаждение... И Вы ни в чём не виноваты. Упрёки будут излишни, их вовсе нет в моём сердце. Я совершенно счастлива... Счастлива, потому что любима… – вздохнув, из последних сил дотягиваюсь до истерзанных губ Александра, увлекая его в самозабвенный поцелуй. Сонливость выталкивала меня за грань реальности, и я не сразу замечаю, как возлюбленный укрывает нас обоих воздушным одеялом.        Сейчас он чувствовал как лютая усталость томно разливается по венам. Как моё ласковое, всё ещё горячее тело дарило ему невероятную умиротворëнность. Он явно был рад хоть каждый вечер дарить мне эти невероятные эмоции и удовольствие, только бы подворачивался удобный случай...        — Был рад Вам услужить, сударыня… – вяло смеётся он, проводя кончиками пальцев по моему плечу под одеялом. Морфей постепенно увлекал нас в царство сладких сновидений, вытягивая краски из окружающего мира.       Я провалилась в сон мгновенно, интуитивно сжимая Александра в объятиях, будучи уверенной, что нахожусь под защитой.

⊱⋅ ──────  • Рубрика •  ────── ⋅⊰

«Мода и быт»

🌿 Для Александра Павловича Большой Царскосельский дворец был поистине любимым домом; здесь он провёл детство и юность, сопровождая свою Великую бабушку во время её летнего пребывания; сюда вернулся после победоносных походов войны 1812 года. Следуя по дороге из Петербурга в Таганрог, в 1825 году Император последний раз останавливался в этом дворце на ночлег; ранней весной 1826 года царская семья встретила в Царском его останки. В церкви Екатерининского дворца состоялось прощание с телом Александра I; всё произошло тихо, семейно, без посторонних. В Рабочем или Малом кабинете проходила повседневная насыщенная жизнь Александра I. Между ним и Опочивальней были ещё две комнаты – Камердинерская и Библиотека, в которой во встроенных шкафах находились книги и журналы, а на стенах – портреты любимых родственников. Александр I любил свою Опочивальню. Елизавета Алексеевна в письме к матери от 10 января 1822 года отмечала, что Император любит свою спальню «как нечто одушевлëнное…». Александр приезжал в Царское Село даже зимой: «Я в Царском в один день успеваю сделать больше, чем во всю неделю в Петербурге», – часто слышали от него родные. После кончины Александра Николай I велел оставить комнаты брата в Большом Екатерининском дворце «как было прежде», превратив их в своеобразный мемориал (то же случилось и с комнатами в Зимнем) – в этой части дворца больше не проживали члены императорской семьи. В тридцатилетнюю годовщину со дня смерти Александра I Императрица Мария Александровна (супруга Александра II) заказала художнику Л. Премацци акварель, которая запечатлела «опочивальную комнату Государя Императора Александра Павловича в старом Царскосельском дворце» – Ссылка 1. К сожалению, эта комната, как и многие другие, была разрушена в Великую Отечественную войну. В музее Большого Екатерининского дворца сохранился знаменитый «Парадный кабинет» Императора Александра I, он же «Мраморный кабинет», но царь никогда там не работал, а только принимал визитёров. Спасибо за Внимание!) 💜❤💜❤