Александрия

О входе русской армии в Париж: «Народ был в восхищении, а мой казак, кивая головою, говорил мне: «– Ваше благородие, они с ума сошли». «– Давно!» отвечал я, помирая со смеху. Но у меня голова закружилась от шуму.

Я сошел с лошади, и народ обступил и меня и лошадь, начал рассматривать

и меня и лошадь. В числе народа были и порядочные люди,

и прекрасные женщины, которые взапуски делали мне странные вопросы:

отчего у меня белокурые волосы, отчего они длинны?

«– В Париже их носят короче. Артист Dulong вас обстрижëт по моде». «– И так хорошо», говорили женщины.

«– Посмотри, у него кольцо на руке. Видно, и в России носят кольца.

Мундир очень прост» Константин Николаевич Батюшков, из письма Н. И. Гнедичу.

      Ослепительное солнце било в глаза. Тяжёлый морозный воздух проникал в лёгкие через раз, ввиду чего приходилось приоткрывать рот, дабы окончательно не задохнуться.       Я бежала по скрипучему снегу в направлении Большого китайского моста, мечтая скорее увидеть Чаадаева, с которым договорилась о свидание ещё с вечера. Быстрее меня была только моя тень, бегущая впереди; соколиное перо в берете трепал попутный ветер, словно парус на мачте, а чёлка то и дело спадала на глаза, закрывая обзор. Я сгорала от нетерпения поделиться с другом счастливой новостью, при мысли о которой за спиной вырастали крылья!       В моих руках находились важнейшие документы, поступившие нынешним утром во фрейлинский флигель из канцелярии Его Сиятельства графа Аракчеева. Осознание происходящего доходило до меня с трудом, потому, завидев вдалеке Чаадаева, я не сдержалась, закричав, что есть мочи:       — Пётр Яковлевич, радость-то какая, мне выправили паспорт на выезд в Париж! – воистину знаменательное событие. Определённо, ради этого известия стоило преодолеть не дюжее расстояние.       В очереди на выправку паспорта я стояла с начала зимы, рассудив, что чем быстрее подам прошение, тем быстрее его рассмотрят, а значит, быстрее подпишут, когда на дорогах Европы станет безопасно и представителям двора разрешат выезжать за границу. И вот, в конце февраля на кануне весны, Аракчеев, наверняка осведомлённый о скором окончании войны, преподнёс мне такой удивительный подарок!       На последнем издыхании добравшись до философа, я падаю в его распростёртые объятия, не утруждаясь более разговором, чувствую боль в лёгких и тяжелейшую усталость, сковавшую тело. Сознание помутилось, разум не поспевал за мыслями... Не верилось, что скоро я вновь увижу Матушку, отчима, а главное брата, с которым в последний раз общалась на Сардинии, четыре года назад: в десятом году отчим вывез нашу семью к морскому побережью, брату минуло в ту пору восемь лет – совсем ребёнок, а теперь, как пишет Матушка, он почти отрок и "премного умом вышел", а значит наше общение станет ещё более насыщенным!       На улицах Парижа прошла моя юность, я не была там уже... А сколько, кстати? Ах, да, целых семь лет!       Я приезжала в Париж в год Тильзитского соглашения: Россия и Франция притворялись тогда друзьями, но для меня их дружба выглядела настоящей, поэтому я воспринимала перемирие враждующих сторон за чистую монету. Париж казался мне центром мира... Как там всё изменилось наверное!       Заглянув в мои лучащиеся восторгом глаза, Чаадаев терпеливо дожидается, когда я возобладаю над чувствами, после чего помогает подняться на ноги. Его щёки горели огнём, а лицо озаряло счастье. Раньше он выказывал сильных эмоций, но сейчас даже не пытался скрывать волнение. Присмотревшись к другу внимательнее, я прихожу к осознанию, что хороших новостей сегодня будет больше, чем одна...       — Софи... – впервые использовав краткую форму моего имени, Чаадаев на мгновение замирает, собираясь с мыслями, — Меня возвращают в полк! Можете себе представить? Поутру пришёл приказ из главного штаба – через три недели состоится битва на Рейне. Битва за Францию... – не дав возможности опомниться, он извлекает из внутреннего кармана колета конверт с массивной сургучной печатью, предоставляя его на мой суд.       Первые несколько секунд я растерянно хлопала глазами, смотря то на бумаги перед собой, то на Чаадаева, улыбающегося столь искренне и открыто, что даже не верилось... Но ещё больше не верилось в совпадение: неужто возможно, чтобы двум близко знавшим друг друга людям, в один день и час подписали разрешение на выезд? С другой стороны, если точная дата финального сражения известна, наверное, нет ничего удивительного, что Александр стягивал из Петербурга все армейские резервы, включая офицеров с гауптвахты.       И всё равно это как-то странно... Складывалось ощущение, что за нами кто-то наблюдал, зная, о чём мы мечтаем, решив в последний момент сделать подарок.       Зажав паспорт подмышкой, я вытягиваю из рук Чаадаева любезно предложенный конверт. Развернув, опускаю взгляд к последним строчкам, где обыкновенно ставился штемпель отправителя. И так отправитель – Верховный штаб Главнокомандующего. В самом деле... Постановление гласило, что поручик Чаадаев, не теряя ни дня, должен немедля выдвигаться на Рейн для присоединения к основным войскам.       Меня терзали противоречия: с одной стороны, я разделяла радость друга, а с другой... Ему придётся ввязаться в боевые действия, сражаться против всей Европы, а вдруг эта битва станет для него последней? У него давно уже не было боевой практики... Наверняка Чаадаев отвык предугадывать опасность, чувствовать поле брани и неразрывную связь с командующим. Впрочем, сейчас он был слишком счастлив, чтобы вспоминать о таких мелочах; он предвкушал скорую встречу с боевыми товарищами.       — Софи, я неимоверно рад за нас! Вообразите, скоро мы оба окажемся там, где всё это время мечтали оказаться... Истину говорю, пути Господни неисповедимы! – поддавшись бравурному настроению, он подхватывает меня за талию и со смехом кружит в воздухе. Над головой проносится небесная лазурь; я засмеялась, опуская ладони на плечи друга, боясь свалиться в холодный сугроб.       Париж, с его широкими проспектами, колоритными рынками и белокаменными мостовыми, воочию встаёт перед глазами. Воспоминания о прежней жизни находили на разум волнами, отчего происходящее вокруг показалось сном.       За всплеском бурных эмоций, мы оба упустили из вида момент, когда со спины подкрался любопытный зритель:       — Как, Petite dame, Вы покидаете нас? – голос Пущина раздаётся совсем рядом; оторвав голову от плеча Чаадаева, я вспоминаю, что перед встречей с ним собиралась заглянуть в Лицей...       У воспитанников началась утренняя прогулка, на которую мы по традиции выходили вместе. С этим письмом я забыла обо всём на свете!       Услышав посторонний голос, Чаадаев опускает меня на землю, встречаясь с грустным взглядом Жано, который заметно приуныл, сжимая ладони в кулаки.       — Увы, Mon Ami, боюсь, я лишена права выбора... – мне хватило ума догадаться, что Пущин был огорчён услышанным. Он смотрел на меня с нескрываемой обидой, и не напрасно, ведь я обещала задержаться в Лицее до весны, не ожидая, впрочем, что прошение действительно подпишут так скоро.       Вернув философу его бумаги, я медленно приближаюсь к лицеисту, прижимая к груди свой паспорт, служивший билетом в Париж, к моей семье. К Александру.       — Я не видела Матушку четыре года и не хочу более откладывать встречу... – стараясь, чтобы голос звучал уверенно, останавливаюсь в одном шаге от Пущина, с трудом подбирая ободряющие слова. — Не тужите, друг мой сердечный, вот увидите, время промчится аллюром. Опомниться не успеете, как я уж ворочусь... А покамест будем обмениваться письмами. Обещаю браться за перо так часто, как только смогу, – на самом деле определить точную дату моего возвращения было непросто. Поездка в Европу обещала отнять много времени и сил – полмесяца уйдёт только на путешествие, а далее следовал адаптационный период: мой желудок отвык от французских продуктов и питьевой воды, так что был риск слечь на больничную койку с коликами. Процесс привыкания может затянуться... Возвращение также займёт полмесяца, если не больше: всё зависело от состояния дорог и погодных условий, поэтому один месяц уйдёт лишь на дорогу туда-обратно, а между тем хотелось подольше побыть с родными...       На горизонте тем временем нарисовался Пушкин; приметив Пущина, он всплеснул руками, ускоряя ход:       — Где ты чкаешься, Жано? Хватился, а тебя уж и след простыл! – недовольно нахмурившись, поэт хотел было начать возмущаться, но, заметив грусть на лице друга, передумал, шмыгнув красным от мороза носом. — Что за кручина? Отчего ты глядишь сентябрём? – шумно дыша через рот, он перемещает внимание с Пущина на меня, а затем на Чаадаева, пытаясь отгадать, что здесь произошло. Он забывает даже поздороваться, терпеливо дожидаясь ответа на беззвучный вопрос. Тут уже и другие воспитанники подтянулись: розовощёкие, взмыленные, они вихрем мчаться в нашу сторону, смеясь и улыбаясь, не подозревая о неприятном известии.       Данзас, стянув фуражку с макушки, делает шуточный реверанс:       — Моё почтение, Mesdames et messieurs... – поклонившись, он подходит к Жано, дивясь наличию грусти в серых глазах, в недоумение осматривая присутствующих. — Мы что-то пропустили? – судя по тому, как быстро он заподозрил неладное, наша компания со стороны выглядела подозрительно.       Барон Дельвиг, приподняв козырёк фуражки, награждает нас тревожным взглядом, а Светлейший князь Горчаков, наоборот, остаётся невозмутим.       Наконец, Пущин решился:       — Софья Алексевна, волею судéб, уезжает нонче в Париж, проведать Матушку, а господин Чаадаев... – он запнулся, силясь припомнить причину отъезда философа.       Чаадаев отзывается с большой охотой:       — Меня возвращают в полк. Отбываю в ставку сегодня же, – не без гордости сообщает он, чем расстроил теперь уже Пушкина, с которым у них завязались крепкие дружеские отношения.       — Как? – воскликнул Данзас, избавляясь от улыбки. — Вы столь надолго покидаете Россию? – он задаёт вопрос скорее себе, чем кому-то из нас.       Новость получилась неожиданной, сродни артиллерийскому залпу. На сердце опускается камень, и от былой лёгкости не остаётся и следа. Мне будет не хватать наших посиделок в беседке...       Прощаться всегда тяжело, но в отличие от Чаадаева, я уезжала не сегодня, и даже не завтра: любому путешествию предшествует тщательная подготовка. Выписать паспорт – это лишь треть дела. Перед отъездом следовало подать прошение на Высочайшее имя о предоставлении официального отпуска, затем укомплектовать важи, подготовить коляску, договориться о лошадях; разменять крупные денежные билеты на мелкие, ведь за каждую версту в России взимали индивидуальный налог, после приготовить лекарства от блох и вшей – на станциях не мудрено паразитов подхватить – и отдать множество других, не менее важных распоряжений.       Друзья печалились напрасно – это далеко не последняя наша встреча, и всё же вид у них был таков, будто меня сию секунду отправляют в кандалах в Сибирь.       Прочувствовав масштаб надвигающейся трагедии, Данзас вновь подаёт голос:       — Позвольте, и Вы так попросту, не чинясь, бросаете лечение, наш сумасбродный балаган, и... Его? – кивнув в адрес Пушкина, он в изумление приоткрывает рот, поскольку знал, как сильно я привязалась к поэту. Причём настолько, что чувствовала себя почти матерью. Почему-то о Пушкине хотелось заботиться больше всего... И не только мне – за ним многие тянулись, как за солнышком.       Опомнившись, я всплеснула руками:       — Ах, ну вот это, конечно, горше всего! – не выдержав накала страстей, я подбегаю к растерянному поэту и сгребаю его в охапку, сжимаю голову, игнорируя всяческие препирательства. Кто знает, когда я вновь вернусь в Россию, ныне дорога каждая минута! Мне хотелось провести последние дни перед отъездом здесь, в Лицее. Что касается лечения, то мне не составит труда продолжить его в Париже, уверена, Пешель с радостью упакует для меня декокт в дорогу.       Пушкин, не шибко жалующий чужих прикосновений, смиренно вытягивает руки по швам, позволяя мне потешиться, ведь я же всё-таки дама... Впрочем, терпеливостью он не отличался, и спустя полминуты настойчиво сжимает мои предплечья, раздражённо пробормотав:       — Я изрядно польщён, сударыня, но воздух мне милее... – эта фраза прозвучала, как упрёк. Выпустив отрока из объятий, я делаю шаг назад, надеясь, что не сдавила ему сонную артерию.       — Pardonne... – извинившись, даю себе зарок оставаться сильной, чтобы не докучать никому назойливой опекой. С невозмутимым видом поправив фуражку, Пушкин делает вид, что ничего не случилось, хотя щёки его горели зарëю.       — Господин Чаадаев, – скрестив руки за спиной, поэт обратился к тому, в ком долгое время видел источник вдохновения. — Вам не воевать, а философствовать надобно, – беспристрастно заявляет он, будучи уверенным, что Чаадаева так просто не остановить. Пренебрегать приказом командующего – значит пойти под трибунал, поэтому тот не смог бы остаться, даже если бы захотел.       Лишиться двоих друзей за раз было слишком жестоко. К тому же весна на пороге, а в такое время всегда хочется больше времени проводить с товарищами. После нашего отъезда в Лицее воцарится прежняя скука, и воспитанникам даже некому будет пожаловаться на суровые учебные будни.       Всякому было заметно, что признание Пушкина тронуло Чаадаева до глубины души: он и не подозревал, что имел неосторожность, столь крепко привязать к себе это упрямое, впечатлительное создание, в голове которого, по мнению преподавателей, лишь "мешанина из куртуазных стихов и шалостей". Но долг есть долг. Офицерская честь для Чаадаева – не пустой звук.       Опустив голову, философ покорно принимает упрёк, сменяя ликование на холодную сдержанность:       — Полагаю, господа, в случае успешного завершения войны, мне доведётся побывать в галереях французского Пассажа, и посему беру на себя обязательства привезти Вам подарки из Парижа. Поведайте мне о своих желаниях, обещаю исполнить их все, – предоставив лицеистам шанс взять "налог" с нашего путешествия, Чаадаев скрашивает горечь от разлуки подкупом.       Мне показалось, что это хорошая идея, и я охотно кивнула, присоединяясь к меценатству. На месте лицеистов, я бы запросила привезти всё то, что запрещала российская цензура: книги о революции, дипломатические очерки, вольнодумные сочинения, и прочие интересности.       Первым очнулся Горчаков: по его озарённому радостью лицу стало ясно, что аппетиты у повес не маленькие:       — Боюсь, желания наши мудрëные... – с улыбкой предупреждает Светлейший, выпуская клубы пара изо рта.       Барон Дельвиг поддержал товарища, заговорив следом:       — А мне иного не надо, окромя очков... Но реквизит сей под запретом в Лицее, посему, желание моё неосуществимо, – с грустной улыбкой напоминает он, проявляя терпимость к несправедливым правилам. Я искренне сочувствовала барону, так как обрести хорошее зрение он сможет не раньше семнадцатого года, когда подойдёт время выпуска.       Данзас задумался, взявшись за подбородок, Жано отвернулся, пряча мокрые от слёз глаза – чувствительная натура, а Пушкин неожиданно встрепенулся, прожигая во мне дыру пламенным взором синих очей.       — Привезите нам Государя, – пылко требует поэт, увлечённый мимолётной идеей. — Наше счастье всецело в его руках, – Пушкин выражался буквально, и далеко не из патриотических чувств. Он как всегда видел больше остальных – зрел в корень проблемы.       Только Александру по силам изменить несправедливые законы учебного заведения, созданного по его же инициативе. Тогда и Дельвиг очки наденет, и строгие правила, наконец, ослабнут. Воспитанники не требовали невозможного, им всего-то хотелось раз в месяц выбираться в город.       Как фрейлина Её Высочества, я вполне имела право замолвить словечко за близких друзей, а как фаворитка Государя, пусть и тайная, тем более. Александр нужен сейчас всем... И если Господь убережёт нашу доблестную армию в грядущей битве, я одной из первых отправлюсь к нему с прошением.       Приложив руку к сердцу, смотрю на друзей с безмерным сочувствием, подавляя дурные эмоции:       — Обещаю... – голос невольно дрогнул, ибо трогательные моменты всегда западают в душу. Сохранять спокойствие в таких обстоятельствах способны лишь зрелые личности, с закалённым характером и стальными нервами. Но я никогда не относила себя к их числу, а потому заплакала, смахивая скользящую по щеке слезу паховой рукавицей.

⊱⋅ ──────  • ✿ •  ────── ⋅⊰

      Это случилось тридцать первого марта четырнадцатого года.       В этот день русская армия триумфальным шествием вступила в Париж. Союзные войска захватили подступы к городу ещё вчера, когда фельдмаршалы вражеской стороны Блюхер и Шварценберг, после ожесточённых боёв, не приведших даже к переменному успеху, запросили мира.       В два часа ночи была подписана капитуляция противника. Жители Парижа не смыкали глаз до утра, опасаясь, что гром войны разразится вновь, и лишь после того, как в город прислали гонца с добрым известием, миряне чинно расползлись по домам. Взятие столицы Франции стало завершающим актом русско-французской кампании, благодаря которому Император Французов Наполеон Бонапарт сохранил престол.       Сегодня Париж был особенно прекрасен: солнечный погожий день, в воздухе витал аромат распустившихся деревьев. Я стояла на балконе, держась за кованую ограду, нагретую солнцем, рассматривая разношёрстную публику, толпившуюся внизу. Ещё утром город утопал в тумане; с высоты пятого этажа мне открывались пустынные улицы, ряды размытых зданий, над которыми возвышался Notre-Dame с готическими башнями. Ныне картина была иной: окна, заборы, кровли, деревья, бульвары – всё, всё покрыто людьми обоих полов.       Все ждали торжественной процессии, которая должна была протянуться через весь Париж во главе с венценосными персонами. Причём русских солдат ждали даже больше, чем французов, ведь именно русская армия спасла Наполеона от агрессии беснующейся Европы.        Я благодарила Бога, что успела прибыть в Париж к сроку, став свидетелем эпохального события. Этот день войдёт в историю. Он уже история. Все мы – солдаты, горожане, зеваки, дамы в благородных нарядах – творим историю каждым своим словом и действом.       Меня колотило изнутри, пробивая чувством острого, ни с чем не сравнимого восторга, столь ослепительного и сильного, что кружилась голова. Белоснежное платье развивалось от порывов ветра: короткие рукава не могли воспрепятствовать образованию загара на коже, но мне было всё равно, даже если солнце превратит меня в краснокожего папуаса, я не уйду с балкона. Подле меня стоял мой любимый брат – Шарль-Луи Михаель Морель, златокудрый юноша, походивший на Купидона, с зелёными глазами оттенка тусклого изумруда, который в полной мере разделял мои чувства.        Облачëнный в белые широкие брюки, чёрные туфли и модный в кругу детей-дворян голубой фрак, он находился как на иголках, дожидаясь того момента, когда представится возможность выбросить в толпу солдат-освободителей гирлянду весенних цветов. Его облик напоминал мне о лицеистах, оставленных в Петербурге. Там по-прежнему господствовала зима – первое таяние ледников случиться лишь к середине апреля...       Должно быть, мои друзья сидели сейчас на очередной лекции, в тихом классе, наполненном шуршанием учебников и скрипом перьев, и вслушивались в завывание бури за окном...       Как жаль, что я не имела волшебного зеркала, в отражении которого смогла бы увидеть родные лица. Мне хотелось показать друзьям ажиотаж местной публики, прославляющей русских спасителей. Удивительно, но Россия даже в такие моменты всецело затмевала собой впечатления, получаемые от созерцания благоухающего Парижа, рисуя перед глазами заснеженные кущи Царскосельского парка, воспоминания о котором отдавались тупой болью в сердце...       — Ну где же шествие? – воскликнул Шарль в нетерпении, вынуждая опомниться и обратить внимание на реальность. — Сколь долго ещё стоять? – взглянув на меня с волнением, он упрямо поджимает губы.       Если бы скорость передвижения союзных войск по городу зависела от меня, мой брат давно бы уже их увидел. Марш должен был начаться у ворот Сен-Мартена и закончиться на противоположной стороне Парижа. Отрезок этого пути весьма кстати проходил через улицу Сент-Оноре, на которой когда-то жил Максимилиан Робеспьер, а ныне обитала наша дружная семья, так что мы с братом, можно сказать, получили места в бельэтаже. Выше нас были только дворовые мальчишки на крышах, чей смех долетал до балкона вместе с карканьем первых грачей.       Отворив крышку карманных часов, висящих на шее, вижу, как минутная стрелка медленно подбирается к полудню, а шествие, насколько мне известно, должно было уложиться в пять часов – с десяти утра до трёх.       Произведя несложный математический расчёт в голове, мне не составляет труда определить приблизительное время остановки военного марша на Сент-Оноре.       — Через четверть часа, брат мой, возымейте терпение, – с нежностью отзываюсь я, захлопывая крышку и поправляя причёску, из которой торчали миниатюрные флаги двух держав – французский триколор и знамя Российской Империи: чёрный орёл на золотом поле. Такие теперь продавались на каждом углу, вместе с гравюрами Александра и Наполеона – они уже висели в моей спальне над кроватью.       Скуксившись, Шарль перевешивает руки через перилла, устало прислоняясь грудью к решётке.       Русским языком он владел свободно и даже выговаривал твёрдые звуки "д" и "р" – необычайно сложные для слуха француза. Наедине друг с другом мы общались на русском, однако в присутствии родни приходилось использовать французский, дабы разговор был понятен всем.       В гостиной, куда из распахнутого настежь балкона струился солнечный свет и проникал аромат цветущих яблонь, собралась вся семья. Мсье Франсуа Габриэль Морель, бывший при старом режиме маркизом де' Морелье, стоял подле высокой картоньерки розового дерева, перебирая утреннюю почту в попытке узнать, не зазывают ли нашу семью на званый обед.       Мой отчим был высоким шатеном сорока восьми лет от роду – старше Матушки всего на год – с аккуратно подстриженными бакенбардами, обладателем пронзительных серых глаз; под левым оком у него имелась крошечная родинка. Будучи секретарём Наполеона, мсье Морель как никогда переживал за судьбу Империи. Вернувшись третьего дня из Фонтенбло, он долгое время не мог прийти в себя: в Министерстве царила вакханалия. Ввиду скорого возвращения Бонапарта к внутренним делам государства, служащие в срочном порядке перепроверяли документацию, подтирая следы мелких грешков, коррупционных и не только. Не все из них радовались победе своего Императора, предпочитая поглядывать в сторону Бурбонов, которые за последнее время предпринимали несколько попыток напомнить о себе народу. Так сложилось две партии, как в лучших традициях английского Парламента. Мсье Морель был человеком имперского режима и Бурбонов, мягко говоря, не жаловал, хотя и любил всем сердцем их славную династию, как подобает всякому человеку, чтящему свои корни. Он даже сына назвал в честь малолетнего наследника престола, ныне покойного, Людовика XVII, погибшего в Тампле в девяносто пятом году. Однако он мыслил прагматично и понимал, что среди оставшихся в живых представителей старой династии, нет ни одного стоящего претендента на роль короля. Поэтому, а также в силу данной Наполеону присяги, мсье Морель отвергал идею возможной реставрации. Время вспять не повернуть, Франция уже никогда не вернётся к былым порядкам. Революция переломила хребет социального устройства страны; Бурбоны смотрелись старой заплатой на новом платье.       Ничем хорошим их приход к власти не закончится, разве что новой революцией, а кому она нужна? Вот почему мсье Морель работал на износ, обеспечивая поддержку Наполеону, власть которого была единственным компромиссом между знатью и сложившейся за годы Террора буржуазной прослойкой.       Матушка, сидевшая в середине комнаты за небольшим чайным столиком, время от времени тревожно поглядывала на мужа, будто предчувствуя, что одно из писем заставит его вернуться в Фонтенбло, а ведь она так долго ждала отпуска, чтобы иметь возможность собраться всей семьёй. Настроение Ma-ma было дурным: она злилась на мсье Мореля за чрезмерную увлечённость службой, переживала из-за политического кризиса в стране, но последней каплей стала новость о моей связи с Императором, которая ожидаемо привела к скандалу.       Бросив взгляд через плечо, я замечаю, что Матушка неотрывно наблюдает за мной: внешне оставаясь совершенно спокойной, употребляя на завтрак пышки с ежевикой и попивая чай из старинного фарфора, она прибывала в тихой ярости.       Мой брат многое унаследовал от неё: помимо золотых волос и удивительной красоты зелёных глаз, Матушка передала в наследство сыну гибкий стан. На её фоне я смотрелась невзрачной мышью...       Меня всегда восхищала длинная, словно у лебёдки, шея матери, её покатые плечи, которые, в отличие от моих угловатых, не требовалось скрывать особым фасоном. Она любила, а главное умела одеваться со вкусом, отдавая предпочтение природным мотивам; туалет её был прост, но всегда тщательно продуман. Сегодня на ней было незатейливое вердепомовое платье из тонкого маркизета, лишённое вычурного оформления. Подол украшала тончайшая вышивка, сделанная шёлковой гладью, имитирующая спелые колосья пшеницы и вьющиеся виноградные лозы. На голове – изящная повязка из имбирного шёлка с бахромой, а из драгоценностей, помимо обручального кольца с бриллиантом, приколотая к левому плечу небольшая брошь в виде раскрытого стручка гороха, где каждая горошина была жемчужиной. Все эти мелочи составляли элегантный образ, превращая обыкновенный наряд – в необыкновенный.       Однако самой эффектной представительницей нашей семьи по прежнему оставалась бабушка Франсуаза или «Ма tante», как называли её мы с Шарлем – мать месье Мореля, аристократка старого режима, чьи наряды соответствовали моде минувшего столетия. Я обожала бабушкин гардероб; он был текстильной энциклопедией восемнадцатого века. В нём было всё – от английских платьев-мáнтуя с гладкой спинкой, до поздних платьев «а-ля Полонез» семидесятых годов, с причудливо драпированными юбками.       Ма tante сидела за столиком против мамы, и как истинная француженка употребляла на завтрак кофе, а не чай. Сегодня она предпочла облачиться в классическое платье контуш, оно же платье «а-ля Франсе» – то самое, которое зачастую можно встретить практически на всех портретах дам эпохи Просвещения. Отличительной чертой знаменитого французского фасона были «складки Ватто» на спине, напоминающие плащ.       Ма tante походила на королеву в этом роскошном наряде. Ткань – Ореинтальский атлас, уникальный своими узорами, цвет – глубокий кармин. Золотистые аппликации в виде букетов цветов покрывали платье целиком, окромя нижней юбки, сшитой из каштановой тафты. Франсуаза была дамой в глубоких летах, поэтому имела в своей коллекции множество париков: ныне на ней был парик из тëмно-русых прядей, уложенных в прическу с высоким начëсом, которую укрывал огромный тюлевый чепчик, лёгкий как пух, и воздушный, как облако, спадающий гипюровыми лентами на плечи.       Нрав этой семидесятилетней женщины отличался задором; она легко общалась на самые разнообразные темы, относясь с почтением и заботой к собеседнику любого возраста и положения. Я любила Франсуазу за открытость – ей можно было доверить сокровенные мысли, не боясь получить огласку. В нашей семье давно известно, что Ма tante никогда не осудит, и в трудную минуту всегда подсобит добрым советом. Словом, я почитала её, как родную бабушку.       Франсуаза де' Морелье пережила смену шести правительственных режимов: она видела закат "золотого века" маркизы де Помпадур, была свидетелем таких эпохальных моментов истории, как коронация Людовика XVI и созыв Генеральных штатов, наблюдала триумф и падение Директории, создание консульской системы, и наконец, рождение Империи. Она пережила смерть троих детей и двух высокопоставленных мужей. Ма tante прошла огонь и воду: от упразднения Версаля до настоящего момента, поэтому знала о жизни больше, чем каждый из нас, пытаясь переложить часть своей мудрости в наши не отягащëнные глубоким разумом головы.       Прознав о моём приезде, она примчалась из Оверни, где находилось родовое поместье маркизов де' Морелье, возвращëнное отчиму Наполеоном, чтобы лично меня поприветствовать. Пришлось рассказать ей об Александре... Франсуаза не удивилась услышанному, ибо в дни её молодости роль фаворитки короля считалась завидной.       Матушка рвала и метала, утверждая, что для Александра я всего лишь увлечение, и что когда его чувства остынут, а случится это, по её мнению, к тридцати годам, никто не захочет брать меня в жёны. В самом деле, кто захочет иметь детей от стареющей женщины, к тому же бывшей любовницы?       Старая дева, без семьи и потомства – такое будущее пророчила мне родная мать. Почему-то она не допускала мысли, что я могу понести от Государя, наверное думала, что Александр избавится от ребёнка – после смерти Императора Павла она видела в нём чудовище.       Ма tante, наоборот, говорила, что во Франции женщины выходят замуж и после тридцати, меняя мужей, как перчатки, поскольку здесь был разрешён гражданский брак, а также напомнила о рождении Шарля, которого Матушка родила в тридцать пять лет.       Если бы не Франсуаза, мы с мамой разругались бы в пух и прах, но начиная с прошлого вечера Ma-ma сменила тактику, и теперь демонстративно меня игнорировала.       — Едут! – завопил Шарль, едва не сделав меня глухой на одно ухо. — Софи, едут! – он запрыгал на месте, перегибаясь через перила.       Толпа в конце улицы зашевелилась, над крышами домов прокатился протяжный гул, соседи замахали флажками, теснясь на узких балконах.       Мсье Морель приподнял голову и улыбнулся, однако от писем не оторвался, стремясь скорее разобраться с делами, а Матушка лишь раздражённо нахмурилась, с громким стуком опуская чашку на блюдце:       — Шарль, немедля бросьте куролесить! – обеспокоенная танцами сына на балконе, Ма-ma не удостоила нас и взглядом, сосредоточив внимание на столовых приборах. — А ежели Вы расшибётесь? – голос её надломился, выдавая внутреннее волнение. Смотреть на Александра было выше её сил, поэтому окружающий ажиотаж действовал ей на нервы. Отвернувшись от балкона, она рассеянным движением руки оправляет кисейную фишю на груди.       Мне стало стыдно, но не за связь с Императором, а за нашу ссору, поэтому я решила сделать первый шаг к примирению:       — Не тревожьтесь, Матушка, решётка высока, Шарлю не грозит выпасть наружу... – поддержав брата, я сильнее стискиваю витую перекладину. На самом деле то, где мы стояли, трудно было назвать балконом: это скорее высокое окно, за которым находилась металлическая ограда, вплотную прилегающая к фасаду. Решётка доходила Шарлю почти до ключиц, так что он не сможет сорваться даже если будет прыгать очень высоко.       Не оценив моего порыва, Матушка с безразличным видом разглаживает невидимые складки на скатерти, сотрясая мирную атмосферу семейного застолья едким смешком:        — Не утруждайтесь раздавать советы, мадмуазель... Сперва своих детей народите, а уж опосля поучайте старших, – возвратившись к болезненной для меня теме, она как не в чём ни бывало наливает новую порцию чая. Молча проглотив замечание, я бросаю взгляд за окно, чувствуя, как к горлу подступает ком тошноты.       В последнее время мысли о совместном будущем с Александром всё чаще тревожили меня, а тут ещё Матушка сеяла бурю, сомневаясь в чистоте моих помыслов. Сама виновата, не стоило ничего ей рассказывать... Если год назад мне было достаточно всего одной улыбки возлюбленного, то сейчас, преисполнившись рвением составить его счастье, я стремилась к чему-то более осмысленному. Если задуматься, какое будущее ждёт меня впереди? Пройдёт год-другой, и во что превратится наша любовь? Раньше я думала, что роль фаворитки вполне применима к понятию счастье, ведь ничто другое, кроме спокойствия и комфорта Александра, меня не волновало. А теперь... Неужто мы так и останемся любовниками? Ведь даже Нарышкина, если верить слухам, родила от Государя дочку...       Перспектива выносить царского ребёнка по-прежнему меня пугала, но это отнюдь не значит, что я вообще не хотела детей. Александр берëг меня от преждевременных потрясений, а также надобности скрывать беременность, но вдруг ему всё это нравилось? Рано или поздно наши отношения должны к чему-то привести или чем-то кончиться... Война напомнила мне, что важен каждый прожитый миг, поэтому я не хотела растрачиваться на пустяки.        Конечно, я не была столь самонадеянной, чтобы мечтать выбиться в официальные фаворитки и прилюдно жить с Александром во дворце, ходить на официальные приёмы под ручку и танцевать на балах. Меня вполне устраивала наша тихая жизнь, однако подобие семьи, единства, должно в ней появиться.        Заметив, что я приуныла, Шарль осторожно касается моего запястья, отвлекая от грустных мыслей. Омут светло-зелёных глаз затягивал, а тёплая улыбка согревала душу. Повернувшись к матери, он с воодушевлением произносит:       – Помилуйте, Ma-ma, Вы страшно не справедливы в суждениях... – на это заявление обернулись все: Мсье Морель удивлённо округлил глаза, а Франсуаза в предвкушении улыбнулась. Матушка собиралась одëрнуть наглого отпрыска, но Шарль не испугался её гневного взора, продолжая с прежней пылкостью. — Я не помню ни одной фаворитки, которой удалось бы избежать царского благословения. Софи ещё молода, Божьей милостью счастье материнства её не минует. Дитя, коего она произведёт на свет, будет ребёнком короля – этим стоит гордиться! – охваченный бурной радостью, он озорно мне подмигивает, намекая, что разделяет мои суждения. На лице Матушки проступают красные пятна, в то время как Ма tante тихо смеётся, скрывая улыбку кончиками пальцев.       Выросший под влиянием французской культуры, Шарль, вопреки моим страхам, не видел ничего дурного в статусе официальной фаворитки. Во Франции этот статус приравнивался к государственной должности – «Maîtresse en titre».        Отличие официальной фаворитки от всех остальных заключалось в том, что она имеет возможность влиять на ход политических событий, активно вмешиваться в жизнь королевского двора и даже во внутрисемейные взаимоотношения правящей фамилии. В России у фавориток не было и доли власти, потому им приходилось довольствоваться сопровождением царственного возлюбленного на придворные мероприятия. Однако мечтать никто не запрещал. Живя без любви, русские цари ни раз искали счастье на стороне, и коль уж находили, то делали многое для избранных женщин. Цари – тоже люди, им тоже хочется отыскать родного человека. Это не хорошо, и не плохо; это часть человеческой природы, ибо нельзя заставить кого бы то ни было любить по приказу.       Хлопнув ладошкой по столу, Матушка впервые за два дня повышает голос:        — Оставьте дерзость, мсье, я запрещаю Вам касаться оной темы! То грязь, слышите? – порывистым жестом смахнув с плеча края шёлкового платка, она поднимается на ноги и отходит к камину. — А не уймёте пыл, я отменю Ваш день рождения в Версале, так и знайте! – брошенная в сердцах угроза взволновала Шарля не на шутку. Через две недели мой брат планировал отметить свой двенадцатый день рождения, и не где-нибудь, а в бывшей резиденции французских монархов.       После трагедии, случившейся с последним королём Франции, Версаль находился под охраной Национальной гвардии. Пару лет назад Наполеон открыл вход на территорию дворца для всех желающих, а в будущем, как я слышала, планировал превратить резиденцию Бурбонов в национальный музей. Это правильное решение – Версаль давно заслужил право уйти на покой, отдав свою красоту на суд потомкам.       Дабы не гневить Матушку, боясь, что её угроза может воплотиться в жизнь, я решаю сгладить конфликт:       — Милый брат, а каков будет торт на твоём празднике? – теперь наступил мой черёд исполнять роль заступника. Атмосфера накалялась, требовалось срочно её развеять, пока не разразился очередной скандал. Франсуаза и мсье Морель в разговор не вмешивались, предпочитая сохранять нейтралитет.       Вмиг позабыв об угрозе матери, Шарль ослепительно улыбается:       — Какой ты пожелаешь, сестрица, – склонив голову набок, он смотрит с нежностью. Мне так нравилось, что брат искал способ сблизиться со мной, ведь я стремилась к тому же. За четыре года разлуки мы оба изменились, и теперь нам требовалось заново "навести мосты", чтобы узнать друг друга получше.        — Ах, что бы такого придумать... – не обращая внимания на Матушку, я устремляю задумчивый взгляд к небу. — Мне по вкусу персики, заварной крем, клубника. Не жалую песочное тесто, марципан, изюм и крайне враждебно настроена к мёду. Полагаю, торт лучше сделать высоким, многоярусным, дабы угодить вкусовым предпочтениям каждого гостя, – отвлечься на житейские мелочи было самым верным решением.        Услышав стук ящичков картоньерки, делаю вывод, что мсье Морель закончил с разбором почты на сегодня, так и не найдя, судя по облегчённому вздоху, важных приглашений.       — Что я слышу, дорогая? – радушно смеётся отчим. — Наши дети надумали нас разорить? – увидев, что жена прибывает в гневе, он подходит к ней со спины и заботливо целует в щёку.       Матушка капризно дёргает плечом, прижимая костяшки пальцев к губам, но вырываться из объятий не стала.       Шарль в ответ на шуточный укор отца задорно хохотнул:        — В том и заключается понятие о сладкой жизни, Па-па! – глубокомысленно заключает он, приподнимая указательный палец вверх.       А между тем шум за окном усилился – торжественное шествие приближалось к нашему дому, и вновь перегнувшись через перила, я затаила дыхание. На улице творилось что-то невероятное: женщины махали платками, выкидывая букеты цветов на дорогу, мужчины снимали шляпы, дети лезли на шею к родителям, дабы не затеряться в возбуждённой толпе зевак. Народная масса была неоднородной, вобрав в себя разнорабочих, крестьян, аристократов и буржуа. С каждой минутой напряжение нарастало, буквально пропитывая наэлектризованный воздух. Мурашки покрывают всё тело: пытаясь высвободиться от лишнего волнения, я судорожно разглаживаю складки на юбке, понимая, что они не разгладятся, ибо ткань из которой пошили моё платье – белая жатка, была фактурной по своей структуре. Линию талии опоясывала лента французского триколора – такие носили во времена Революции в знак уважения национальных идей и свободы.       Шанс, что Александр увидит меня на балконе, был один на миллион, но выглядеть красиво всё равно хотелось.       Торжественное шествие открывала лёгкая конно-гвардейская дивизия во главе с казачьим полком, за ней шли кирасиры и гусары французской гвардии, затем – драгуны и гусары русской Императорской гвардии. Статные, широкоплечие, они несли вслед за полковым оркестром развёрнутые знамёна русской и французской держав. В смешанной армии столько необычных лиц: калмыки, славяне, немцы, и такая пёстрая смесь мундиров, что во избежание недопонимания в народе, главный штаб постановил всем, от генерала до рядового, носить белые повязки на предплечье – цвет мира и чистоты.       — Русские казаки, русские казаки! – завопил Шарль, ткнув пальцем в ближайшую колонну. О казаках во Франции гуляло множество разнообразных слухов. Виной тому их облик, непривычный для европейского обывателя: овчинные папахи с алыми "хвостами", широкие шаровары с лампасами, бороды и причудливые усы. Такую экзотику редко встретишь в западном мире. Некоторые особо впечатлительные особы распускали сплетни о том, что восточные "варвары" едят детей, и многие верили в это, когда видели архаичный вид казаков, напоминающий о древних кочующих племенах из рассказов о Шёлковом пути. Колонны, если честно, выглядели жидковато... Как видно их собирали из остатков более-менее уцелевших солдат, коих не стыдно было показать широкой публике. Но у меня всё равно сердце ёкнуло...       Это сложно описать словами, на это даже сложно смотреть – в последний раз русская армия была эпицентром всеобщего внимания в начале прошлого века, когда Пётр Великий разгромил шведов, шокировав сим поступком европейские дворы. У меня сложилось впечатление "уже увиденного": чуть больше года назад на Дворцовой площади наблюдалась похожая картина.       История повторялась, отзеркалив события. Русские солдаты сдержали слово, навестив своих друзей-французов в их родном городе, а это значит, что ближайшую неделю столица Франции погрязнет в увеселительных торжествах – вот он, "второй акт" русско-французской пьесы в обновлённых декорациях!        Преисполненный счастьем, Шарль хватает с ограды цветочную ленту и принимается раскручивать её в воздухе, как лассо, ввиду чего мне пришлось сместиться чуть в сторону, дабы не получить стеблями по лицу.        — Сестра, гляди, как я ловок! – кричит он, забыв о том, что находится в доме, а не на улице.       Подбежав к стоящему подле окна секретеру, я беру с него шапель – венок из диких роз, который приготовила специально для запуска в колонну Императорской свиты. Такие венки вязали только профессиональные вязальщицы, поэтому они были идеально круглыми, а цветы – один к одному, большие, ровные, точно склеенные из папье-маше́.        Вернувшись к решётке, я ловлю на себе хитрый взгляд светло-зелёных глаз. Перегнувшись через решётку, Шарль запускает гирлянду в направлении казачьей конницы: разноцветная лента змеёй вьëтся в воздухе, пропадая на миг из вида, теряясь среди прочих цветов, летящих со всех сторон, и приземляясь аккурат в хвост русской конницы. Цветы скользят вниз по спине одного из казаков: ещё немного, и они бы исчезали под копытами многочисленных лошадей, но в последнюю секунду другой казак, ехавший правее первого, подхватывает их, наматывая на шею своего жеребца, где висели другие гирлянды.       — Удалось, Софи, ты видала, видала?! С первого разу изловчился! – захлопав в ладоши, Шарль вновь принимается скакать на месте. На его лице отразился глубокий восторг, какой бывает, наверное, только у детей. Он привязал к цветочной гирлянде несколько бумажек, исписанных дифирамбами на русском языке: Шарль благодарил армию Александра за спасение Франции, поэтому для него было важно, чтобы цветы приземлились именно в русскую колонну. Поразившись его сноровке, я восхищённо ахнула, надеясь, что и мне удастся отчасти повторить этот подвиг.        — Шарль, ты изрядный стрелок – угодил точно в яблочко! – потрепав довольного брата по голове, я наклоняюсь и целую его в лохматую макушку. Зардевшись, он отводит смущëнный взгляд на марширующие ряды, гордясь тем, что смог произвести на меня приятное впечатление.       В этот момент с кресла медленно поднимается Франсуаза, шурша каштановой юбкой, стоящей на фижмах, и я замечаю, что в гостиной кроме неё никого не осталось. Видимо, Матушка решила не трепать себе нервы и просто скрылась с глаз, не выдержав натиска бурных оваций. А отчим, судя по всему, удалился за ней, чтобы успокоить.       Ну и Бог с ними! Так даже лучше, никто настроение не портит...        — Позвольте же и мне взглянуть на спасителей Франции... – с мягкой улыбкой просит Ма tante, неторопливыми шажками подбираясь к балкону, покручивая в пальцах миниатюрный бинокль на длинной серебряной ножке. Она приподнимает руку, прикладывая окуляры к глазам, и ажурный ангажант плавно скользит вниз, обнажая пухленькое предплечье. — Ах, вижу русского голубя! – торжественно объявляет Франсуаза, касаясь моих лопаток.       И в тот же миг сердце уходит в пятки…        На некотором расстоянии от первой колонны, верхом на элегантном коне, ехал Александр, сияющей в славе. Это был первый раз за шестнадцать месяцев, когда мне довелось увидеть возлюбленного: живого, здорового, умиротворëнного...       На Александре – мундир кавалергардского полка, стянутый чёрным поясом. Голубая лента ордена Святого Андрея Первозванного пересекает грудь. На плечах мерцают тяжёлые золотые эполеты с бахромой, а на голове большая зелёная треуголка, украшенная султаном из белых перьев.       Грациозно держась в седле, как истинный рыцарь, он срывал заслуженные аплодисменты.       Люди, окружающие его, выражали искреннюю радость, почти безумный восторг, напрочь забыв о том, как двадцать лет назад возвели на эшафот точно такого же абсолютного монарха, законного короля Франции. Ныне – что за диво! – они преклоняются перед "тираном", жадно ловя взор лучистых голубых глаз.        Все машут руками, букетами цветов, все в конвульсиях, все кричат: «Vive Alexandre, vivent les Russes»! Власть придаёт человеку особый шарм, Александр был Аполлоном – Богом для этих людей.       Адъютанты только и успевали, что наклоняться к толпе и кивать, говоря: «Да-да, всё верно, это русский царь». Александр мило улыбался шумной компании, махал изящной кистью, собирая букеты, которые кокетливо целовал, передавая назад в руки гвардейцев.       Добился всё-таки своего...        У меня слёзы навернулись на глазах, кровь в жилах забурлила от осознания, что возлюбленный осуществил свою юношескую мечту, став Великим громовержцем, исполнив негласный завет бабушки, желавшей видеть внука в лавровом венке. Он въехал в Париж победителем, разгромив – не французов, но другого, куда более опасного противника. Правда, не всё в этой картине соответствовало юношескому сценарию Александра: конь, на котором он восседал, был не белоснежным мерином, какой полагалось иметь всякому победителю, а светло-серым жеребцом в дымчатых яблоках на боках. Его звали "Марс", что значит "победитель" – Александр отдал ему предпочтение, должно быть, ввиду благозвучного имени. Другой императорский любимчик, белоснежный мерен "Эклипс", Эрфуртский подарок Наполеона, остался в Петербурге; его Александр побоялся брать в Европу, поскольку конь мог получить ранение или умереть от изнурительного путешествия.        Меня переполняла гордость за возлюбленного... как и за всех наших солдат! Где-то там, я надеялась, находился и Чаадаев, письма которого перестали приходить на мой адрес с тех пор, как произошла последняя битва. Справляясь о его здоровье, я узнала, что он был сослан куда-то на границу... Весь в трудах и заботах. Как и всякий солдат, Чаадаев соединял радость победы с многочисленными хлопотами. Теперь на русскую армию равнялся весь мир. Всё во Франции – от деревьев до роскошных дворцов дышало русским духом. Все взгляды принадлежали нашим доблестным офицерам, генералам, солдатам – такое не забудется и через пятьдесят лет...        Я настолько глубоко погрузилась в созерцание невероятной картины, что не сразу почувствовала, как Ма tante успокаивающе гладит меня по спине, по-видимому предчувствуя скорый обморок.        — Так вот он каков – «Агамемнон всех народов».... – произносит она на распев. — Хорош! И несравнимо выше, чем на портретах... – большим пальцем огладив мою щёку, достопочтенная бабушка одобрительно улыбается.       На её лице, покрытом неглубокими, едва приметными ранками от оспин, проступает снисхождение: кажется её забавляла моя невинность... Мне действительно было неловко вот так открыто, средь бела дня, говорить об Александре, который, к тому же, принадлежал в недалёком прошлом другой женщине.       Смущëнно потупив очи, я обнаруживаю шапель, который всё это время держала в руках, и тотчас спохватываюсь:        — Боже! Надобно срочно салютовать! – вспомнив о своём предназначении, устремляю взор в бурлящую толпу, обнаружив, что Александр поравнялся с парадной. Понимая, что теряю драгоценные секунды, я завожу локоть назад, прицеливаюсь, и что есть мочи швыряю цветочное кольцо туда, где, как мне казалось, через мгновение окажется мой возлюбленный...       Но бросок оказался скорее порывистым, чем сильным, и потому снаряд не долетает до цели, теряясь в шеренге Национальной гвардии, растянутой вдоль обочины для сохранения безопасности шествия.       — Следовало сперва отрепетировать... – скривив губы, Шарль удручëнно вздыхает, упирая руки в боки. Тем не менее, я не расстроилась, ибо счастье от увиденного затмило собой незначительные мелочи.        Совсем скоро мы с Александром воссоединимся... В последнем своём письме он предупреждал, что найдёт меня, когда придёт время. Ему был известен мой адрес – вот почему в глубине души теплилась надежда, что он вдруг вскинет голову и взглянет на мой балкон.       Но, увы, чуда не случилось...        — Смотрите, Бонапарт! – встрепенувшись, Шарль ткнул пальцем вослед удаляющемуся Александру, за которым скромно пристроился Император Французов. — Как он мрачен, однако... – добавляет мгновением позже, удивлённо хлопая глазами, хотя удивляться здесь было нечему. Наполеон разочаровался в собственном народе и генералах, вероятно воспринимая ликование толпы за клëкот голодных гиен.        Он ехал на арабском жеребце Маренго, белоснежном, с перламутровым отливом, и был хмур, как грозовая туча, распугивая своим видом люд всех возрастов. В фирменном сером пальто Император Французов терялся на фоне разодетых в яркие мундиры офицеров. Угрюмое лицо казалось бледным из-за надвинутой на лоб чёрной шляпы...       Накануне битвы за Париж Наполеон, по слухам, столкнулся с бунтом в маршальской среде – неслыханная дерзость! Впервые за десять лет с момента образования Французской Империи верные собратья по оружию выдвинули Императору ультиматум: если через какое-то время конфликт с Европой возобновится – они отрекутся от него.       Наполеон едва не задохнулся от такой наглости! А ведь Александр предупреждал его, что рано или поздно от войны устанут даже те, кто был рождён под грохот пушек и град картечи. Мсье Морель рассказывал, что в Вандее поднялся роялистский мятеж: местные жители ратовали за возвращение Людовика XVlll, а в Лионе взбунтовались республиканцы. Без Наполеона Франции вновь грозит оказаться в объятиях революции. Народная память коротка, и жизнь неустанно об этом напоминала. Давно ли запах крови выветрился с мостовых? Давно ли стук гильотины перестал тревожить сон мирных обывателей?        Вверх по улице люди вывешивали из окон белые скатерти с нарисованными лилиями, символизирующие роялистские симпатии домовладельцев. Наполеон видел это, злился, но терпел, стиснув зубы, понимая, что уважение подданных придётся завоёвывать заново.       Франция в его отсутствие сильно избаловалась, а всё из-за Талейрана и его грязных интриг...       Неудивительно, что своим истинным спасителем французы считали Александра. Люди благоволили к русскому царю, ведь он единственный, кто пришёл к Бонапарту на помощь, когда против него в очередной раз восстала вся Европа; это Александр заставил враждующие стороны договориться о будущих мирных переговорах, а также усмирил пыл корсиканца, принудив его отказаться от мести – от полного уничтожения армии противника. История о дипломатических подвигах Северного Сфинкса, предвещающих стране выгодные политические позиции, разлетелась по стране быстрее ветра. Именно поэтому Александра встречали как национального героя, спасшего Францию от позора.        Господь был к нему милостив, ибо он восстанавливал мир во всём мире. Александр знал, что исполняет роль своеобразного "щита" для Наполеона, и, как я чувствовала, был страшно этим доволен. Тщеславие ему не чуждо, он впервые столкнулся с безмерным обожанием публики – такого не происходило даже в год его коронации.        Среди окружавшей Наполеона свиты я узнала лишь Коленкура, неловко раскланивающегося со зрителями. За ними, держа дистанцию, следовала блестящая свита из десятков генералов двух наций; среди них выделялся Барклай де Толли, тонкий как щепка, возведённый накануне в звание Фельдмаршала. Этот бравый военачальник сменил на должности главнокомандующего почившего Кутузова, успешно завершив компанию двенадцатого года.       Прямо за его спиной мелькала кучерявая макушка Маршала Нея. В столице гуляли слухи, что Ней настолько ожесточённо сражался в «Битве народов», что рыжий оттенок его волос стал насыщенно-чёрным от свистящего над головой пороха.       Выражение лица Маршала казалось безмятежным, он делал вид, что ничего не случилось, что они с Наполеоном, как и прежде друзья: махая рукой обворожительным женщинам, он уворачивался от опасных цветочных снарядов, сердечно бросаемых народом.       Рядом с Неем выскакивал неподражаемый Жоашен Мюрат в русском казацком мундире и красных лосинах с золотым шитьём. Говорят, он получил выволочку за желание бросить армию и умчаться в Италию защищать Коралину, свою жену, сестру Наполеона, которая, если верить тем же слухам, писала мужу о мятеже, вспыхнувшем в рядах итальянской знати.       Наполеон предупредил гасконца, что если тот покинет ряды действующих войск, то обратно может не возвращаться.       Мюрат столкнулся с условием: спасать жену и детей или защищать честь Императора. Благо Каролина успела благополучно эмигрировать, избавив несчастного супруга от таинства выбора. Мюрат, судя по красному лицу и неестественным повадкам, успел опрокинуть рюмку-другую вина перед выездом, и потому не чувствовал ни напряжения, ни стеснения. За время войны он успел избавиться от длинных волос, что прибавило ему изрядного возраста. В остальном он выглядел великолепно, как и всегда.       Словом, дисциплина Великой армии полностью расшаталась. Если бы не милосердие русского царя, Наполеон не задумываясь стёр бы вышедших из под контроля Маршалов в порошок. Александр защищал каждого из них, как своего сына, понимая, что слишком долго их судьбы находились в руках тщеславного полководца. Когда голос генералитета, наконец, прорезался, заткнуть его угрозами оказалось не так-то просто, однако Александр умел подстраиваться под любой характер, находить нужные точки для соприкосновения – этим и объяснялась его страшная популярность в наполеоновской армии. Он стал победителем не только Европы, но и людских сердец.       Сложив бинокль пополам, Франсуаза возвращается в гостиную, по-видимому увидев всё, что требуется:       — Льщу себя надеждой, что русский голубь возложит оливковую ветвь на порог Фонтенбло... – поправив тюлевый чепец, она разворачивается и останавливает взгляд на моём лице. — Он щедр, душа моя? – желая удостовериться в надёжности моего положения, Ма tante заходит с расспросами так далёко, что у меня покраснели уши.       — Простите?... – опустив голову, делаю вид, что не поняла вопроса, считая недостойным обсуждать подробности наших с Государем отношений с посторонними.       Ма tante, однако, не собиралась сдаваться, приближаясь ко мне вплотную:       — Презенты, драгоценности преподносит? Суммы выправляет для потех и досуга? – заходясь добродушным смехом, она приподнимает мою голову за подборок. — Не смущайся, дитя... Моё любопытство продиктовано заботой. Поверь, скромность далеко не всегда украшает женщину, – голос её звучал ласково и в то же время требовательно.       Мне вдруг вспомнилось, что понятия "деньги" и "любовница" во французской культуре почти синонимы. Возможно, некоторым женщинам приятно получать драгоценности от кавалеров, недаром мудрые люди говорят: любови густо, да в кармане пусто, мол, нельзя жить одной любовью. Только я придерживалась иного мнения. Александр как-то попытался преподнести мне бриллиантовую заколку на Рождество, но я отказалась, и не потому, что не люблю бриллианты, а потому, что это выглядело омерзительно... Меня не покидало ощущение, что мою любовь покупают. Мой скромный бюджет не позволял дарить возлюбленному равноценные подарки, будь он Соломон, а я царица Савская – тогда другое дело. Но мы те, кто мы есть, и иными не будем. Носить драгоценности незамужним фрейлинам запрещал устав, а надевать их в гости к друзьям или в собрания, где на меня бы уставились сотни глаз, совсем уж пошлое занятие. К тому же, я была тайным увлечением Александра, а не официальной фавориткой, так что и с этой стороны ношение бриллиантов выглядело неуместно.       Набравшись смелости, я отвечаю на вопрос Ма tante так, как велит здравый смысл:        — Я не считаю достойным владеть подарками, не соответствующими моему родовому статусу, – в этих словах не было ни лукавства, ни детской наивности, но Франсуаза отчего-то снова смеётся, касаясь моей щеки.       — Дитя, полно упрямиться, иначе не только потеряете прежний статус, но упустите возможность возыметь новый. Неужто Вы намерены до тридцати годин жить с любовником, а кормиться с родительской руки? – она смотрит на меня, как на маленькую девочку, чувствуя зарождающееся в душе волнение. В самом деле, до каких пор я буду жить на деньги месье Мореля? Никогда прежде я не задумывалась над этим вопросом... Жалование фрейлины с трудом покрывало мои расходы за месяц, поэтому я всегда обращалась за помощью к родителям. Жить в достатке возможно только с мужем, когда объединяются оба дохода. Так кто же в дальнейшем будет оплачивать мои расходы на туалеты, слуг, вечера и салоны? А ведь всё это неотъемлемые атрибуты жизни петербургской барышни... Получается, что вплоть до отставки, я буду тянуть деньги из маминого кармана, а мой царственный любовник продолжит мирно спать во дворце на мягкой перине? Слова Франсуазы скрывали собой жестокую истину. Мне грозило превратиться в женщину без обеспечения, у которой, кроме принципов и ночных встреч с Императором ничего не останется. Аскетичная жизнь, если задуматься, не сильно меня пугала, поскольку к экономии приучена с детства, но если появится ребёнок...        — Вам впору больше помышлять о будущем, дитя, – умиление стиснуло сердце старой француженки: мой растерянный вид заставил её наклониться и запечатлеть нежный поцелуй на лбу. — Мы докончим беседу позже, – обещает она, удаляясь вглубь залитой солнцем гостиной.       Шарль по-прежнему не сводил глаз с великолепного празднества. Соседская девочка из дома напротив вдруг выбрасывает с балкона лепестки алых роз, осыпая землю рубиновыми хлопьями, заставляя людей на улице удивленно ахнуть. Я улыбнулась, прижимая ладони к груди, придя к осознанию, что настало время что-то менять в моей жизни.        Парад медленно покидал устье Сент-Оноре, шлейфом таща за собой бурные аплодисменты. Шествие замыкали французские и русский гренадëрские корпуса, пехота русской Императорской гвардии и три дивизиона русских кирасирских полка. Я больше не видела угрюмого лика Бонапарта, как и сияющих восторгом глаз Александра, рыжую макушку Нея и хмельную физиономию Жоашена Мюрата. Торжественная процессия следовала далее по маршруту в Лувр, скрывая главных героев дня за крутым поворотом.

⊱⋅ ──────  • ✿ •  ────── ⋅⊰

       Всю следующую неделю Париж уподоблялся Петербургу двенадцатого года, принимая на своих улицах толпы хмельных вояк. Местные власти оказались бессильны против желания народа погулять напропалую. Да и как тут запретить веселиться, когда две нации вновь воспылали страстью друг к другу?       Ежедневно в столицу съезжались десятки зрителей из соседних департаментов, поглядеть на архаичную армию властителя Севера. На Елисейских полях, в глубине леса, разместились казачьи биваки: Александр не хотел обременять местных жителей декларациями о постое, поэтому разместил несколько рот на улицах и в парках. Казаки не таили обиды на Государя, а наоборот, радовались предоставленной свободе.       Они купали лошадей в Сене, выуживали рыбу из городских прудов, разводили костры против биваков, удивляя, а иногда даже шокируя городских обывателей. Везде и всюду за ними следовал любопытный народ.       Парижанам понравились казаки. Если русских солдат и офицеров нельзя было отличить от пруссаков и австрийцев, исключая незначительные детали униформы, то казаки были бородаты, в непонятных одеждах, и, как оказалось, не употребляли на завтрак младенцев, а вот что они употребляли предстояло ещё выяснить. Осмелев, дети бегали за казаками по пятам, затягивая их в свои весёлые игры, а те нянчились с ними, как с родными, обучая русским забавам. Кокетливые француженки быстро подружились с бородатыми добродушными войнами. А парижские мужчины вскоре стали носить бороды "под казаков" и казачьи ножи на широких ремнях.        Сама Азия переселилась на Елисейские Поля! Я так радовалась, когда слышала в столице Франции, в самом сердце Европы, обрывки русской речи и старой-доброй брани... Такое ощущение, что кто-то распахнул невидимое окно – возможно то самое, которое прорубил Пётр, – позволяя русскому миру шумным потоком хлынуть из Петербурга в Париж, ввиду чего получился гармоничный сплав культур.       Для благородных господ эпицентром развлечений стал Пале-Рояль, тот самый, где когда-то заседали все революционеры, тот самый, где с утра до ночи гремела музыка, где размещался знаменитый парижский Пассаж с бесконечными зеркальными витринами и бутиками, в которые стремилась попасть каждая русская модница; где круглосуточно работали модные клобы и кофейни, игорные дома и ресторации, ювелирные мастерские, салоны, юридические канторы, а также гостиница с номерами на любой карман.       Площадь Пале-Рояля с её величественными колоннами и аркадами была местом сосредоточения жриц любви, которые не гнушались квартироваться там же, в гостинице, открыто проживая с чьим-нибудь загулявшим мужем. Поговаривали даже, что именно в Пале-Рояль Наполеон впервые познал женщину... Словом сказать, развлечений тут было великое множество. В России такого многообразия не встретишь – Александр понимал это, а потому счёл за благо выплатить солдатам и офицерам жалование за три месяца вперёд, совершив, на мой взгляд, роковую ошибку, ибо те спустили деньги практически сразу – и месяца не минуло, как по столице стали гулять долговые расписки, которые также закрывались Государем. А между тем приближалась Пасха, вовсю шёл Великий Пост – время, когда нужно постится, очищать душу от пороков и посещать церковь. Впрочем, православных храмов в Париже выстроено не было, поэтому солдаты и офицеры считали себя временно освобождёнными от христианского долга.       Несмотря на временное затишье, все вокруг понимали, что война не окончена, она всего лишь перетекала в следующую фазу – дипломатическую. Вместо пушек и мушкетов, сражались перья и шпионы. Лазутчики со всей Европы мчались в Париж с целью разузнать план будущих переговоров. Время героев и рыцарей прошло. На мировую арену входили лесть, ложь и тщеславие. Наполеон засел в Фонтенбло с женой и сыном, отгородившись от всех проблем, не пуская к себе никого, кроме секретарей. Казалось, Император выжидал удобного момента, чтобы напомнить о себе народу, а возможно просто сломался, погрузившись в меланхолию. Как бы то ни было, в столице о нём практически не говорили. И без того ясно, что большая часть дипломатических переговоров ляжет на плечи Александра.        Всё это время, пока Париж гулял, в нашей семье произошли небольшие перемены: мсье Мореля всё-таки вызвали в Фонтенбло. Матушке пришлось выехать вслед за мужем, ибо не хотела с ним больше расставаться. Франсуаза взялась вывозить нас с братом на приёмы, представляя своим друзьям-аристократам. Шарль делал разительные успехи в учёбе, занимаясь с лучшими профессорами Парижа, а я занимала пост фрейлины при русском дворе – этого оказалось достаточным, чтобы Ма tante нами гордилась.       Избавившись, наконец, от её надзора, мы впервые за пять дней почувствовали себя свободными, и, не теряя времени, запланировали грандиозную прогулку по горду. Только я и Шарль, вдвоём, без никого. Наш путь закачивался в галерее Лувра, но перед тем надлежало заглянуть в кондитерскую мсье Ламона, оформить заказ на именинный торт. День обещал быть насыщенным.        Мы вышли из дома в начале восьмого, громким хлопком парадной дверью, разбудив соседа, живущего на первом этаже. Тот поворчал, бросив нам в след нечто грубое, но мы не обиделись, поскольку настроение сегодня не благоволило к ссорам. Утренний Париж был свеж и уютен. Солнце освещало огненно-рыжие черепицы, на которых сидели, покачивая ногами, трубочисты, обсуждающие события минувшей ночи. Кроны молодых деревьев отбрасывали на дорогу причудливые тени, а из подворотен, минуя лужи, то и дело выскакивали кошки, покрытые копотью городских чердаков.       Город медленно просыпался. С ближайших деревень по направлению к рынку стягивались фермерские повозки, перевозящие пахучие сыры, свежие овощи, разнообразные крупы и домашних птиц. Пекари отворяли окна своих лавочек, выпуская на улицу умопомрачительные ароматы, а цветочницы выставляли на брусчатку перед витринами пёстрые инсталляции, услаждая взоры зевающих прохожих.       Покинув парадную, я остановилась и закрыла глаза, делая глубокий вдох, пытаясь раствориться в этих невероятных ощущениях.        — Что ты делаешь? – удивился Шарль, надевая серебристый Wellington на прибранную макушку. Бежевый двубортный фрак, белые кюлоты в узкую серую полоску и знаменитые английские сапоги для верховой езды, с коричневыми отворотами, придавали ему особого шарма – он напоминал Мистера Дарси из романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение», опубликованного в минувшем году. Безупречный вкус, определённо, достался Шарлю от Матушки, хотя и мсье Морель порой баловал сына изысканными английскими новинками, которые превращали его в настоящего денди.       Шумно выдохнув, я приоткрываю один глаз, разворачиваясь в пол оборота:       — Дышу воздухом Парижа... – поясняю с улыбкой, завязывая шёлковые мантоньерки возле правой скулы.        — Ну, воздух тут не самый лучший... – поморщившись, Шарль провожает взглядом молочный экипаж, за которым увивался рой назойливых мух. Надпись на двери гласила: «Очищенное молоко ослиц, вскормленных морковью». С недавнего времени подобного вида экипажи стали визитной карточкой Парижа: здесь был невероятно развит уличный транспорт, поэтому даже молочницы могли позволить себе нанимать роскошную карету для выезда на рынок. Таких крестьянок назвали "четвероногими ослицами" за их глупое, неуместное позëрство.       Я только рукой махнула, рассеянно пожимая плечами:        — Лучший аль нет, мне всё-равно, главное, что парижский! – меня одолевала ностальгия: до сих пор не верилось, что гуляю по городу юности!        В России запах городской среды разительно отличался от европейских подмостков: продуктовым обозам в нашей стране запрещалось выезжать на центральные улицы, так как торговля была целиком завязана на ярмарках, располагавшихся в отдельных отрезках города, а не где попало, как в Париже. Но прелесть любого путешествие как раз в том и заключилась, чтобы познавать культуру и обычаи других народов. Шарль безобидно рассмеялся с моей причуды, после чего подошёл к большой луже у обочины, принимаясь с критичным видом изучать своё отражение; я сделала то же самое, осторожно пристроившись рядом.        Мсье Морель осыпал меня подарками по приезду: тканями, шляпками, перчатками, сумочками, так что теперь я только и делала, что искала повод показаться народу в новых туалетах!       Для своей первой самостоятельной прогулки по столице мод, я составила яркий весенний образ, под стать погоде за окном и атмосфере праздника. Наряд был несложным, но скроенным в соответствии с последним модным образцом: жёлтый спенсер из английского атласа, белоснежный плоёный воротник нежнейшего кружева, и белоснежная юбка с оборками по подолу; к линии талии была приколота чёрная камея, а на руках – кружевные мите́нки в тон. Головной убор – широкая соломенная «Памела» с высокой тульей, убранная светло-зелëными лентами и цветами, чьи поля прижимали к вискам узкие мантоньерки.       Образ дополняла классическая зелёная шаль в мелкий цветочек.       Раньше мы с Матушкой жили скромно: во времена Революции земли маркизов де' Морелье в Оверни конфисковало правительство. Отчиму пришлось наживать состояние с нуля, шаг за шагом продвигаясь вверх по карьерной лестнице. Теперь он скопил достаточно денег, чтобы жить на широкую ногу, а после возвращения Наполеоном фамильных земель, на которых произрастали гектары великолепных виноградников, и привидения оных в порядок, семейные накопления увеличились втрое. Мсье Морель даже после падения Империи сможет иметь стабильный ежегодный доход: в декабре он сделал заявление, что отныне мы заживём по-новому, без обязательной экономии. Несмотря на это, после разговора с Ма tante, я стала несколько предвзято относится к тратам...       Конечно, родительская забота – явление приятное, и вполне естественное, но чутьё подсказывало, что спать с мужчиной, и одновременно прятаться за маминой юбкой, было унизительно... Впрочем, я поклялась себе не размышлять на эту тему до встречи с Александром.        — Софи, мы выступаем? – раздаётся нетерпеливый голос за спиной; удостоверившись в безупречности своего костюма, Шарль приготовился выдвигаться в путь. Накинув шаль на плечи, будучи довольной нами обоими, я беру брата под руку, возвращаясь на тротуар.       — В добрый путь, милый брат... – с нежностью потрепав его за щёку, я устремляюсь вперёд по улице, подставляя лицо навстречу прохладному апрельскому ветерку.       Мы дошли до середины Сент-Оноре, болтая о всякой ерунде, после чего свернули к старому скверу, давно уж вырубленному, на территории которого находилась теперь Вандомская площадь. Там, среди невысоких жилых построек, возвышалась легендарная «Колонна Победы», покрытая зелёной коррозией, отлитая из бронзы по приказу Наполеона в честь побед, одержанных им в войне Третьей коалиции. Столько слёз было пролито в те страшные времена; я по сей день вспоминала рассказы офицеров о безучастном сером небе Аустерлица, о бегстве Александра с поля боя, об унижениях, что испытала русская армия... Но время залечило раны, и кажущаяся невыносимой боль, ослабла, уступив место холодному смирению.       К истории противостояния двух могущественных держав никто уже не возвращался, ныне только архитектура служила робким напоминанием о былой ненависти. «Колонну Победы» я увидела впервые, поскольку семь лет назад, в момент моего последнего посещения Парижа, её скрывали строительные леса.       Как ни странно, вид Колонны не затронул в моём сердце ни единой струны... Палка как палка, ничего особенного. Но что мне понравилось, так это её сходство с Троянской колонной в Риме, благодаря чему в сознании французов крепла идея о незыблемости Империи.       Пресытившись видом Вандомской площади, мы наняли экипаж на проспекте Мариньи, и помчались по авеню Фридланда вглубь Елисейских Полей. Созерцая красоты цветущих яблонь и диких вишен, я мысленно обратилась к Карамзину, вернее к его мемуарам – «Письма русского путешественника», составленных в конце восемнадцатого столетия, где подробно описывался здешний пейзаж: «Елисейские поля напоминают небольшой лес с маленькими цветущими лужками, с хижинками, в разных местах рассеянными, из которых в одной Вы найдёте кофейный дом, в другом – лавку. Тут по воскресеньям гуляет народ, играет музыка, пляшут весёлые мещанки. Бедные люди, изнурëнные шестидневною работою, отдыхают на свежей траве, пьют вино и поют водевили»       С той поры мало что изменилось. Кроме одного – теперь здесь раскинулся русский военный лагерь.       Из лесной чащи доносилась бранная речь атамана, пытающегося привить загулявшим казакам чувство ответственности:        — Больше никакой выпивки, никаких женщин! – гремело эхом на всю округу, что привлекало внимание любопытных прохожих.       Солдаты отшучивались:        — А они и так никакие... – и далее смех, густой и беззаботный. Переглянувшись с Шарлем, мы расхохотались следом, дивясь остроумному выпаду отвечающего. Весна – время любви! Вот солдаты за дерзость и принимаются... Всякому хотелось шалить в эту беспокойную, суетную пору, когда кровь в венах кипит, а на разум находит сладкий дурман.       Миновав Елисейские Поля, мы покинули экипаж на холме Шайо, где находилась «Триумфальная арка», вернее её фундамент с двумя недостроенными колоннами, они же "своды". Вокруг арки был разбит огромный сквер.       Шарль купил хрустящий багет в ближайшей лавке, опустившись на скамейку кормить голубей, а я приобрела у мальчишки-газетчика, снующего в толпе прохожих, свежий выпуск «Известий», желая ознакомиться с утренними новостями. Пропустив раздел политической сатиры с чёрно-белыми эстампами карикатур, я наткнулась на весьма примечательный заголовок, состоящий всего из двух слов: «Талейран арестован».       Автор статьи сообщал, что Министр Иностранных дел Франции Шарль Морис де Талейран-Перигор, за придворные интриги и связь с Бурбонами, был арестован накануне вечером и посажен в тюрьму по приказу Наполеона. Эта новость, как я чувствовала, станет главной темой дня. Выходит, у Наполеона гораздо больше врагов, чем казалось изначально... Если даже Министр Иностранных дел всерьёз рассматривал идею реставрации монархии, значит, кризис власти действительно глубок. Как бы беды не случилось...       И словно в подтверждение своим мыслям, я наткнулась на стихотворение, посвящённое Александру, опубликованное на соседней странице. Сам Руже де Лилль, автор «Марсельезы», опустился до угодничества перед русским царём, превознося его в высокопарной и неуклюжей поэме. В этих строчках самым наглым образом звучал призыв к мятежу.       Приметив мой озадаченный вид, Шарль склоняется над газетой, бросая тень на страницу:        — Всё ли ладно в столице? – он продолжал крошить багет на брусчатку, привлекая к скамье всё больше птиц. — Нет ли шуму? – положив кусочек хлеба в рот, тщательно его пережёвывая, Шарль перемещает настороженный взгляд к моему лицу.       Окончательно запутавшись в происходящем, я решила без лишних предисловий ознакомить брата с забавным открытием:        — Руже де Лиль примкнул к сторонникам Бурбонов... Гляди, он изволил составить обращение к русскому царю в стихотворной форме... – эта новость повергла Шарля в шок; прекратив жевать, он вновь склоняется над газетой, желая удостовериться в правдивости моих слов. И не дожидаясь его реакции, я прочла стихотворение вслух на французском:        «Героем века будь, истории красой!       Изгнал ты с Запада зловредного тирана,       Утешь французов радостью победы,       Верни Бурбонам трон, а лилиям их блеск! »       На последних строчках с моих уст срывается едкий смешок. Под "тираном Запада" Руже очевидно подразумевал Наполеона, мол, это не Европа виновата в нападении на Францию, а Наполеон провоцирует всех на агрессию.       Трагикомедия в чистом виде! Весь мир жаждет падения Франции, её ослабления и последующего разграбления, а сами французы, вместо того, чтобы защищать Родину, поддакивают врагам, способствуя крушению политического порядка. Не зря Сперанский считает, что свободная пресса – есть четвёртая власть.        — Проворен, дьявол... – недобро усмехнулся Шарль, раздражённо отламывая от багета большой ломоть, выбрасывая его на обочину, куда тотчас упорхнула добрая половина птиц. — Ушам не верую, и этот человек подарил миру гимн свободы! Быстро же он воротился к монархии... И к чему, спрашивается, было поддерживать свержение короля? – брат негодовал, а между тем ситуация не стоила выеденного яйца. Такое часто случается с революционерами: сперва, на общей волне ажиотажа, они поддерживают идеи свободы и социальных перемен, а после, узрев разрушения и хаос, когда "новая" власть сталкивается с первым кризисом, свойственным каждой политической системе, они с грустью вспоминают, что раньше было лучше...        Именно поэтому, прежде чем принимать участие в мятеже, следует убедиться, что избранная дорога не ведёт к пропасти. Простое желание реформировать страну, если вовремя не остановиться, может привести к уничтожению системы в целом. А ведь именно революция породила феномен Наполеона – он исключительно народное достояние; это народ посадил некогда безродного корсиканца на трон, дав ему власть, сделав его Богом, господствующим над Европой. Теперь этот же народ отрекался от своего кумира, столкнувшись с очередным застоем. Выходит, дальше новая революция? Казалось, замкнутый круг не разорвать. Вот что случается, когда даёшь людям слишком много свободы и право делать что хочется, а не что правильно и полезно – они срываются с цепи!        — Полно серчать... – дождавшись, когда Шарль переведёт дух, я закрываю газету, сворачивая её трубочкой. – Такова жизнь... Днесь бунт чинишь, а завтра покаянную челобитную царю подносишь. Руже де Лиль, как изволишь наблюдать, опомнился, да запоздало. К чему теперь петь дифирамбы Бурбонам? Он один из апостолов революции: его желание вернуть монархию, очерняет тех немногих революционеров, кто отстаивал права народа, а не искал место под солнцем в кругу новой власти. Он пляшет на их костях – сие чести не делает, – вручив брату газету, наблюдаю, как лицо его принимает озадаченный вид.        — "Челобитная" – известное мне слово, а "днесь", какого роду? – не имея широкой практики русской речи, Шарль знал лишь те выражения и слова, которыми изъяснялась наша Матушка.       Забыв о политических дрязгах, я с радостью принялась объяснять:       — То же, что "нынче", "ноче", "сегодня" или "теперь"... Определение настоящего момента, – мне нравилось просвещать брата в родной словесности – подобные моменты способствовали сближению. Преград на пути к нашему духовному единению становилось всё меньше, последние крупицы языкового барьера исчезали бесследно.        — О, Merci! – наградив меня светлой улыбкой, он щёлкает замочком кожаной сумки, и уложив в неё газету, достаёт дневник в толстом переплёте. — Я запишу... – и передав мне багет, спешит сделать новую запись карандашом.        Многие благородные господа по всему миру взяли моду вести дневник, куда записывали, как прошёл день, с кем довелось увидеться, что подавали к столу на завтрак или обед... Некоторые из этих записей, освещающих быт эпохи, станут впоследствии основой для литературных произведений, но Шарль пошёл дальше: он, как и я в детстве, оставлял в дневнике, вместо описаний повседневной рутины, интересующие его сведения, разбавляя их вырезками из журналов и газет, составляя заметки о личных увлечениях. Приятно видеть, что он идёт по моим стопам!       Откусив от хрустящего багета, я поднимаю взгляд на «Триумфальную арку», возвращаясь к размышлениям о современном мире. Архитектор сего сооружения, Жан-Франсуа Шальгрен, скончался три года назад, когда арке не хватало пяти метров до проектной высоты. После его смерти строительство приостановилось, в связи с чередой военных неудач. Меня охватил страх: на мгновение почудилось, будто Наполеон не увидит монумент собственной славы законченным.       Когда-нибудь массивные колонны арки обретут свод, появятся мраморные антаблементы, статуи, барельефы, а стены покроют памятные надписи. Но мне не хотелось торопить время. Пусть арка остаётся пока такой, ни к чему ей опережать события.        Наполеоновская эпоха, по замечанию некоторых газетных писак, клонилась к закату. Однажды, когда окружающий меня мир изменится до неузнаваемости, когда глаза уже не выхватят из городского пейзажа очертаний знакомых улиц, я приду на это место и буду вспоминать об эпохе наполеоновских войн, как о красивой сказке. Мои внуки возьмутся спрашивать: «бабушка, бабушка, а ты правда видела Наполеона?» А я отвечу: «Да, но это было дюже давно... »       Размышляя о Наполеоне, Александре и прочих моих друзьях, которым посчастливилось стать свидетелями рождения великой эпохи – эпохи гигантов – я пришла к грустной, и вместе с тем упоительной мысли, что это лучшее время нашей жизни...       Как тут не вспомнить Фауста, и не воскликнуть в одночасье: «Verweile doch! du bist so schön!» – «Остановись мгновение, ты прекрасно!»        — Дозволь спросить, сестра... – заметив, что я чем-то озабочена, Шарль намеренно понижает голос, боясь отвлекать от важных мыслей. — Мне кажется, ты чрезмерно тревожишься... Скажи, как скоро ты увидишь своего... l'amant? – он не осмелился произносить слово "любовник" на русском, подобрав незамысловатый французский синоним.       Мой брат, очевидно, решил, что я терзаюсь думами об Александре...       Но о нём я переживала меньше всего. Последнее его письмо, доставленное адъютантом при подъезде к Франции, пропитывала любовь; в каждой строчке ощущалась тоска, сердечное тяготение... Я видела, что его чувства ко мне не померкли на фоне политических событий, и потому сохраняла спокойствие.        — Тревог на сердце не имею, окромя грядущих перемен...– произношу чуть тише, опуская взгляд к снующим под ногами птицам. — А в l'amant я уверена, как в себе. Матушке не удастся отравить мой разум сомнением. Но томиться неизвестностью с каждым днём всё труднее... Право, было проще, когда Александр находился на расстоянии, – когда не видишь человека, справляться с эмоциями стократ легче, а тут он рядом; ты видишь его, а прикоснуться не можешь... Эта пытка не для слабых духом, – грустный вздох срывается с губ сам собой. Я вдруг вспомнила, как третьего дня встретила Александра гуляющим в саду Тюильри в окружении свиты. Он не заметил меня, поскольку я стояла в толпе парижанок, однако сознание моё едва не помутилось. Государь России – чрезвычайно занятая персона. Персона номер один. В его положении грешно отвлекаться на свидания с дамами. Но эгоистичная женская натура, истосковавшаяся по вниманию возлюбленного, упрямо не желала мириться с обстоятельствами.       Шарль смотрел на меня с сочувствием, хотя и не до конца осмыслял проблемы любящего сердца:       — L’amour naît du regard... – он отламывает от багета новый кусочек, продолжая кормить шумевших голубей. — Ему надобно устроиться на новом месте... Дай ему время. Жить в Париже и не подцепить любовную лихорадку – невозможно. Тем паче весной... – будучи французом по крови, Шарль точно знал, о чём говорил, и я верила ему, наблюдая тёплую улыбку на губах.       После разговора с ним мне стало гораздо легче и пугающие мысли о будущем растворились, как по волшебству. Наверное, он прав, скоро Александр захочет отдохнуть от суеты, и непременно поддастся любовному дурману.       Погуляв ещё с полчаса около «Триумфальной арки», мы снова погрузились в экипаж и отправились навстречу к мсье Ламону. Кучер высадил нас на улице Риволи, выстроенной на месте старых захолустных трущоб, некогда сковывающих центр Парижа душным кольцом. Наполеон превратил центральный проспект столицы – в галерею сияющих витрин. Участок Риволи раскинулся от площади Согласия до Пале-Рояль, представляя собой образец архитектурного новаторства: вместо разрозненных зданий – сплошные аркады, скрывающие торговые лавки, придающие единый облик улице, как и "ленточные французские балконы" и мансардные этажи с высокими скруглёнными кровлями, образующие непрерывную строгую линию.        Гуляя по городу, я с трудом вспоминала любимые места, ибо город стремительно разрастался, меняя облик. Центральные здания оставались прежними, но окружающий их пейзаж преобразился до неузнаваемости, карта города перекраивалась – Париж эпохи Бурбонов был практически уничтожен, на его месте рождалась столица нового века.        По дороге в кондитерскую, Шарль декларировал статьи из своего дневника, хвастаясь приобретёнными знаниями. Спектр его увлечений оказался необычайно широк: он интересовался покорением Монблана Мишелем-Габриэлем Паккардом, аэронавтикой, паровыми машинами, а также стремительно набирающим популярность альпинизмом. Он даже хотел принять участие в научной экспедиции и взобраться вместе с естествоиспытателями на массив горного хребта в Оверни. Но, разумеется, Матушка никуда его не пустила.       А ещё Шарль знал историю каждого здания в центральном округе, периодически увлекая меня на узкие улочки, дабы познакомить с интересными местами. Он рассказал о проклятье Тамплиеров, якобы сгубившем правящую династию Бурбонов, о том, как народ по кирпичику разобрал тюрьму Тампль, в которой некогда томилась Мария-Антуанетта, ставшая одной из последних жертв злого рока. Показал, где находились казармы королевских Мушкетёров, и в каком здании Жорж Дантон арендовал помещение для адвокатской конторы. Мой брат был истинным чичероне , неудивительно, что время в его компании летело незаметно.        — Я восхищена глубиной твоих знаний... В тебе много природного ума и крепкой памяти. Отрадно сознавать, что нас роднит любовь к истории... Ты обнажил мне все тайны Парижа! – перелистывая дневник, рассматривая рисунки и гравюры, я краем глаза наблюдала за реакцией брата, который весь раскраснелся от похвалы, горделиво вскинув голову.       — Благодарствуйте, сестра! – радостно воскликнул он, снимая шляпу, – Природный ум может заменить любое образование, но никакое образование не может заменить природного ума. Я счастлив, что ты приметила во мне именно природный ум – сие даёт надежду, что отец не зря вкладывается в моё обучение... – вернув шляпу на голову, Шарль принимает из моих рук дневник, убирая его обратно в сумку.        Мы как раз поравнялись с Пале-Рояль, напоминающим большой муравейник. Перед глазами предстал удивительный пейзаж: улица в два часа дня, где всё важно, и всё неважно. Пришлось взять брата под руку, загородив собой от хищных взоров, гуляющих вдоль обочин лореток и гризеток, бессовестным образом строивших глазки не только женатым мужчинам, но даже подросткам. Ох уж этот Пале-Рояль...        — Мой друг, вынуждена напомнить, что в Вас течёт также и русская кровь, – желая как можно скорее миновать "злачный" отрезок пути, я намеренно ускоряю шаг. — Помните: чтобы расти – надо держаться корней, – продолжаю мгновением позже, изучая тонкий профиль юного гения.       Шарль в равной степени изучал как русские, так и французские традиции. И всё же меня беспокоило, что он растёт в изоляции от русской культуры. Россия оставалась для него расплывчатым пятном на карте, а знания русского менталитета замыкались на образе Матушки. Он посещал Россию лишь однажды, в далеком детстве, когда его привозили на Родину креститься. После смерти Императора Павла, Матушка не видела причин жить там, где её ничего не держит, но показать сыну вторую Родину порывалась многократно. Да так и не решилась... Скорее всего, она опасалась, что в России его может многое шокировать, поэтому дожидалась подходящего возраста.        Шарль оставался наследником древнейшего французского рода и после смерти отца унаследует титул маркиза де' Морелье. Что до меня, то следуя российскому законодательству, если один из русских дворянских родов пресекался за неимением наследников мужского пола, носителем титула становилась старшая дочь в семье, следовательно, после смерти матери, даст Бог это случится ещё не скоро, я стану графиней Вольницкой – продолжательницей рода отца; моему сыну впоследствии перейдёт та же фамилия. Вот и получается, что мы с Шарлем, несмотря на прямое родство, обречены жить под скипетром разных держав. Благо, Матушка сделала всё возможное, чтобы сын не вырос "чистым" французом, в противном случае мы бы так легко не поладили.        — Что поделать... – пожав плечами, Шарль цепляется взглядом за гвардейцев Преображенского полка, открывающих бутылку «Клико» ударом сабли, складывая на губах хитрую улыбку. — Россия для меня загадка. Но я не скрою, что тешусь мечтой разгадать её... – лукаво прищурившись, он вздыхает с наигранной тоской. — Вот если бы ты взялась увещевать Ma-ma... Кто знает, быть может, она бы сжалилась и благословила меня в дальнюю дорогу! – намёк получился слишком уж бесстыдным, на что я умилённо рассмеялась.       — Пройдоха какой! – мне понравилась его идея, и в иной раз, я бы с удовольствием взялась за её реализацию.       Но между мною и вечным счастьем стояло непреодолимое препятствие. Матушка. После всего случившегося она не доверит мне приглядывать за братом, ведь я повела себя безответственно, поддавшись чарам "лживого лицедея", чем сгубила, по её мнению, всю свою жизнь.        — Боюсь, Ma-ma не питает ко мне прежней веры, она не даст дозволения забрать тебя в Петербург, – помрачнев, прихожу к выводу, что превратилась в слабое звено: моё слово в кругу семьи ничего теперь не стоило.       Однако Шарль воспротивился дурному настрою:       — А мы склоним её хитростью, возьмём общим приступом! – сжав правую ладонь в кулак, он с воинственным видом поднимает его над головой. Наивное дитя... Да Матушка нас живьём съест! Несмотря на это, мне хотелось верить, что детские слёзы способны растопить ледник родительского сердца. Энтузиазм брата оказался заразительным. В конце концов, впереди ещё целое лето... Кто знает, может, нам с Матушкой удастся наладить отношения. Или, по крайней мере, подписать перемирие.       — Ну, хорошо, мы поглядим, какие меры можно взять... – рассчитывать на чудо не приходилось, но ради брата мне ничего не стоило разворошить осиное гнездо. Шарль на радостях аж подпрыгнул, принимаясь скакать по дороге зайцем. Меня восхищала его детская непосредственность...        Тем временем на горизонте показалось здание кондитерской, с забавным флюгером в виде поварëнка, держащим приподнятый половник. Белокаменные стены украшали афиши с изображением пирожных, а светло-коричневая черепица походила на бисквит; домик был как будто пряничным.       — Куда изволишь вести меня в следующем разе? – с трудом уже передвигая ноги, я понадеялась, что через два дня, когда мы вновь отправимся на прогулку, маршрут будет разработан с поправкой на моё ослабшее здоровье. Мне требовалось срочно восстановить силы, и желательно съесть мороженое или кусочки измельчённого льда с сиропом, иначе поход в Лувр придётся отложить.       — На кладбище «Мадлен», – спокойно отвечает Шарль, делая вид, что не замечает моего изумления. — Давно помышлял возложить лилии на могилу короля, да родители всё противились... – столь "замечательная" новость зародила дурное предчувствие в моей душе. По телу прокатилась нервная дрожь, преобразовавшаяся в липкое чувство страха. Сперва я подумала, что Шарль специально подтрунивает надо мной, учинив проверку на боязливость. Атмосфера непринуждённой беседы разбивается на осколки, сменяясь на прямо противоположную.       Он молчал, чем только сильнее бередил моё впечатлительное воображение, и мне ничего не осталось, как взять ситуацию в свои руки:       — Ты... – я огляделась, чувствуя как слабеют колени. — Ты знаешь, где их останки? – произношу шёпотом, сжимая локоть брата, заставляя остановиться и развернуться ко мне лицом. Откуда он только сведения берёт? Разве подобные беседы не запрещены законом?        — Мне знакомый мальчишка по секрету шепнул, а ему сторож кладбища под "горькой" проболтался... – беззастенчиво признаётся Шарль, как на духу выкладывая подробности. — На «Мадлен» годин двадцать назад стояла белокаменная часовенка, в которой отпевали останки королевской четы. В девяносто третьем часовню сравняли с землёй во избежание паломничества, но местный гробовщик, мсье Робель, своими очами видел, куда поместили гробы после отпевания. Он тот участок сразу продал, некоему Оливье Дескло – роялисту, жившему неподалёку. Дескло согласился приглядывать за могилами бескорыстно, а ещё высадил там большой куст сирени, заменяющий надгробия. Много ли ты видывала сирени на кладбищах? Убеждён, что большой куст там всего один. Теперь весна, он зацветёт, и мы без труда отыщем его, ежели поднатужимся... – похоже, Шарль не отдавал отчёт своим действиям.       Шутка ли, слоняться по кладбищу в поисках королевских останков? На «Мадлен» были погребены обезглавленные трупы казнённых на гильотине, которые сбрасывались в ров и посыпались негашёной известью для ускорения процесса разложения. Приближаться к этому месту я не соглашусь ни за что на свете. Он бы ещё в катакомбы предложил спуститься, за головой Максимилиана Робеспьера!       — Нет, Шарль, побойся Бога! Нас арестуют! – я перекрестилась, боясь накликать беду. Соприкасаться с историей революции было сродни самоуничтожению, особенно теперь, когда в столице установилась нестабильная политическая обстановка.       — Но, Софи, это несправедливо! – брат не повышал голос, но брал нахрапом. — Луи мой бывший король. Он жертва. Взгляни на триколор, белый – цвет короля! Отчего мне воспрещается чтить его память, если даже государство о нём помнит? – какие бы чувства ни владели Шарлем – на лице хладнокровное достоинство. Он указал на фасад ближайшего здания, на крыше которого лениво развивался государственный флаг.       Я всё никак не могла взять в толк, к какой партии принадлежит мой брат. В России политические воззрения подданных не играют в обществе ведущей роли, чтобы ты ни выбрал, – республику или швейцарские кантоны, на трон всё равно сядет Император. Но в современной Франции политика была основой всего, и она не раз выступала причиной семейных и дружеских ссор.        Сперва я пришла к мнению, что Шарль Бонапартист – в его спальне стоял бюст Наполеона, а ещё он коллекционировал оловянных солдатиков Маршалов Империи, с восторгом расставляя их на каминной полке. Однако некоторое время назад он "накинулся" на Руже де Лиля, вставшего на защиту старой монархии.        Стало быть, брат Республиканец? Да нет же... Зачем ему тогда тащить меня на могилу казнённых Луи и Антуанетты? Скорее всего, Шарль был просто любопытным ребёнком, помешанным на истории своей страны, питающим неприязнь лишь к отдельно взятым личностям. Тем не менее, определяться с партией ему всё равно придётся... Если Бонапарт, не приведи Господь, умрёт, устроит ли его кандидатура нового короля? И если нет, какие меры он предпримет? Не хотелось бы лет через десять бегать по всему Парижу и искать его на воздвигнутых народом баррикадах, уговаривая вернуться домой...       — Ты патриот, – произношу сухо и с долей необъяснимой тревоги, словно объявляя неизлечимый диагноз. Мне вспомнился поход в Петропавловскую крепость и возложение иконы на саркофаг покойного Императора Павла...       Я вдруг задумалась: будь у меня возможность вернуться в прошлое и помешать свершиться дворцовому перевороту, даже с учётом риска для Александра, хватило бы мне духу пойти до конца?       Патриотизм – опасное качество: оно может питать человека надеждой и вести вперёд, а может ослепить, парализуя критическое мышление. Явление, называемое Французской революцией, пугало меня. Видеть брата последователям "такого" патриотизма, было сродни кошмару наяву.        — Qui, как и всякий честный человек! – Шарль в один прыжок достигает порога кондитерской, открывая массивную дверь, галантным жестом приглашая меня проследовать внутрь.       Взобравшись на ступеньку, я смиряю его снисходительным взглядом, любуясь безмятежным выражением на красивом лице. Разговор был не окончен, но я знала наперёд, что уговорам не поддамся.       Ноги моей не будет на кладбище «Мадлен»!

⊱⋅ ──────  • Рубрика •  ────── ⋅⊰

«Мода и быт»

🌿 И вновь о моде!) ✨ Жёлтый цвет оставался в фаворе во всю эпоху Ампир и Регентства. Самыми популярными оттенками были:       1) Жонкильный ( фр. Narcissus jonquilla) – цветок нарцисса; ярко-жёлтый. Жонкиль был цветом сезона в 1801 году. В журналах мод того времени упоминаются ленты, шляпы, драпировки и другая отделка из жонкиля. Без него не могла обойтись ни одна леди. Выдержка из модного журнала: «Почти все капоты украшены спереди большим количеством лент, или крепа, белого, жонкилевого, сиреневого и розового цветов. Жёлтые и белые соломенные шляпы очень распространены. Один из самых эффектных головных уборов – шляпа а-ля Улан, тулья которой имеет форму ромба, а передняя часть немного приподнята или заострена, как у шлема: её цвет – жонкилевый, розовый или полностью белый, с такими же перьями; или в широкую полоску; полосы сиреневые и жёлтые, или сиреневые и розовые, с плоскими перьями в тон.» — «The Lady's Magazine, or Entertaining Companion for the Fair Sex, Appropriated solely to their Use and Amusement, 1801» («Журнал для дам, развлекательный компаньон для прекрасного пола, предназначенный исключительно для их использования и развлечения», 1801 г.) Оригинал: [The capotes have almost all a large bunch of ribbons, or crape, in front, which are white, jonquil, lilac, and rose. The yellow and white straw hats are very common. One of the most striking head-dresses in the hat à la Uhlan, the crown of which is in the form of a lozenge, and the front a little turned up or pointed like a helmet: its colour is jonquil, rose, or all white, with feathers of the same; or striped with broad stripes, lilac and yellow, or lilac and rose, with flat feathers to match.]       2) Примула (Primula vulgaris) – этот цвет представлен в двух оттенках: непосредственно «Примулы» (чаще его называют Первоцветом) и «Вечерняя Примула» (Evening Primrose). Оттенок «Примулы» (Первоцвета) – мягкий бледно-жёлтый, подходит для повседневной носки. Оттенок «Вечерней примулы» – имеет гораздо более глубокий и насыщенный тон. Когда о перчатках и ботинках пишут, что они цвета «Примулы», автор имеет в виду именно этот более тёмный оттенок, который использовался в аксессуарах. Оба оттенка Примулы были почитаемы на протяжении всего периода Регентства и на пике моды 1807-1817 годов.       Выдержка из журнала: «Вечернее праздничное платье. Египетское одеяние цвета персика, вечерней примулы или сирени, с вкраплениями белого или оттенка дневного первоцвета». – «Lady's Monthly Museum or The Mirror of Fashion, 1812» («Женский ежемесячный музей или Зеркало моды», 1812 г.)       Оригинал: [Evening Party Dress. An Egyptian robe of peach blossom, evening primrose or lilac, shot with white or day primrose colour.] Фото оттенков размещено по Ссылке 1.)) 💛 При создании образа героини для этой главы, я вдохновлялась коллекцией ампирных платьев из музея Metropolitan в Нью-Йорке. Особенно мне приглянулся Спенсер из жёлтого шёлка – Ссылка 2 – отделанный Бранденбурами, с рукавами в стиле Ренессанс, перехваченными витыми шнурами!) 😍 Именно он лёг в основу прогулочного туалета Софи!) 🌿 Шляпка «Памела» присутствует в модном французском ансамбле (1808-1814 гг.) по Ссылке 3. 🌿 Шляпа «Wellington», какая была на Шарле, ждёт Вас на гравюре по Ссылке 4. 🌿 Чудесная винтажная Картоньерка – Ссылка 5. 🌿 Платье «а-ля Полонез» (à la polonaise), присутствующие в гардеробе Ma tante, было популярным в 1770-ых гг. Данный туалет можно узнать по характерному разрезу в виде треугольника на груди и юбке, драпированной причудливыми складками – Ссылка 6. К сожалению, музейных экспонатов полного платья «а-ля Полонез» почти нет (либо их фото просто не выложены в интернет), но есть платья полу-Полонез. У таких экземпляров задрапированы только юбки, тогда как лиф лишён характерного распашного треугольника – Ссылка 7. 🌿 Платья-мáнтуя вошли в моду в последние годы правления короля-Солнце Людовика XIV – именно с них в России началась Европеизация, Пётр I презентовал Мáнтуи русским дворянкам, потеснив национальную одежду. Мáнтуя в Петровскую эпоху выглядела достаточно строго – Ссылка 8. По прошествии времени фасон видоизменился и встал на фижмы – Ссылка 9 – его главной отличительной чертой от платья «а-ля Франсез» (Robe à la Française) является гладкая спинка, лишённая «плаща» (складки Ватто). Крой также различается: Мáнтую шили по форме буквы «Т», с сужающимися продольными швами на спине. А «Robe à la Française» выросла из платья «Контуш» начала XVIII века; оно было свободным, надевалось, как халат; спинка и юбка представляли собой единое целое. – Ссылка 10.       Спасибо за Внимание!) 💜❤💜❤