Вслепую

(Отоплением)

Это кажется бредом. Неспешно, изрядно вдумчиво пытаясь отыскать хоть одну закономерность, Сукуна теряет всякую связь с реальностью. Какие-либо псевдосветлые чувства проклятиям чужды. Это рудимент, это опухоль. Это то, что Сукуна всегда так презирал и что теперь не хотел осознавать. К Мегуми тянет поводком, тянет куда больше удавкой — рано ещё для смерти, некому Сукуну отпевать, — но это детали. Цепь, веревка, кусок распоротой кожи — совершенно плевать. Не это интересует, не это здесь важно. Сукуна сотни раз задавался вопросом «где?», тысячи раз спрашивал «куда?». Отыскать бы первый поворот, в который завернул по ошибке, отыскать бы тот момент, когда свернул не туда, где именно перестал идти истинной. Рушащая косточки мысль о том, что этот путь и есть истинный, выедает сознание — Сукуна пытается ее затолкать обратно. Затолкал настолько глубоко, что сгнили все органы. Но это ничего, это терпимо — изнанка Сукуны всегда была исключительно уродливой. Изнанка Сукуны всегда была его отражением. Клеймом. Душащей цепью. Висельницей. И теперь, глядя на Мегуми из-под чужих глаз, отслеживая каждое движение так въедливо, что должно сжечь сетчатку, Сукуна смотрит. Смотрит. Смотрит. Смотрит сквозь чужое тело, сквозь возможности Итадори к телу Мегуми прикоснуться. Через осознание, что едва ли ему будет это доступно. Но Сукуна продолжает смотреть. Продолжает отсчитывать лестничные пролеты, пытаясь понять, где же повернул не туда. Продолжает давиться пониманием, что Мегуми это чужое. Мегуми это враньё. Самому себе прежде всего. Собственной вере, обычаям, укладу жизни, всему уродливому, внутри так бережно хранящемуся, всему проклятому. Сукуна — король проклятий. А проклял его на самом деле Мегуми. Одно появление — красный огонёчек на радаре из тьмы. А в Мегуми тьмы столько же, Мегуми тьмой давится. Захлёбывается. А всплывать даже не пытается. И Сукуна не хочет подавать руку: это дело глупца Итадори. Сукуна не станет из тьмы Мегуми вытаскивать. Но Сукуна прыгнет туда же, во тьму Мегуми, в его истинное обличие. И утонет где-то там. В мраком обволоченных лестничных проемах. В Мегуми.

(*)

Камнем на дно пойдет, не испытывая ни капли сожаления. Разве он умел когда-то чувствовать подобное? Возможно. Но абсолютно не важно. Пока у него есть песчинки секунд, неостановимо утекающие сквозь пальцы. Пока у него есть хоть и ограниченная, но свобода. Сукуна может за кроху выиграваемого, упорно выцарапываемого зубами у надоедливого ребенка времени сделать что угодно. Сказать. Приблизиться. Коснуться. Но не делает. Лишь смотрит-смотрит-смотрит. Изучает. А у Мегуми внутри никого нет — может показатья сначала. А у Мегуми внутри пусто-пусто-пусто. Иллюзия. Сукуна не слепой. Нет. Пустота? Она наполненна тьмой до краев. Сплошное болото. Есть ли в нем черти? Есть. Зубастая улыбка. Он все еще просто сторонний наблюдатель. Поэтому Сукуна точно знает, видит, в какой момент Мегуми тоже начинает видеть Его. Когда за повседневной маской глухого безразличия с каплей раздражения проступает что-то новое. То, что всегда заныкано в самую глубину души. Они встречаются взглядами, когда Мегуми поворачивает голову. В глазах Мегуми темно настолько, что залезть во внутренности не представляется возможным. Но непроходимая черная трясина становится зеркалом, словно специально для него на заказ изготовленным. Блестящим. В Сукуне едва ощутимо скребется раздражение, когда смотрит в чужие глаза и видит в них себя. Глаза Мегуми будто говорят с ним, советуют сначала в своих кишках разобраться, разложить их по полочкам и уже потом соваться в чужие. В глазах Мегуми скрытое веселье. С чем оно связано? Кто знает. Мегуми улыбается. Едва заметно, но что-то в его лице смягчается, сглаживается непривычно. Потому что Сукуна касается дна, потому что Мегуми ждет его там, но никогда не признается в этом вслух. Потому что время — единственное, что связывает их — подходит к концу. Улыбка исчезает вслед за угасанием острого взгляда, вдруг ставшего чужим на лице всегда смешливого мальчишки. Но оставляет после себя чуточку ниже обычного опущенные уголки губ. Он только, что сделал большую глупость. Дурак, думает Мегуми. Забавный — Сукуна. Ах, кажется, Мегуми забыл, что тоже находится на темном-темном-темном дне. Сукуна же, поднимая голову и цепляясь глазами за ребра, выступающие в роли его личной клетки, не хочет думать о мальчишке. Но думает. Ведь успел заметить сожаление. И это все еще не его забота. И это все еще потрясающе увлекательно — следить за чужими эмоциями. И Сукуна усмехается, растягивая губы в неприятной гримасе. В следующий раз он подберется ближе, гораздо ближе.

(словоблуд)

И следующий раз наступает быстро. Слишком блядски быстро. Вот только это не значит, что Фушигуро не готов. О, нет-нет-нет, Фушигуро готов. Фушигуро всегда в боевой стойке, всегда окружённый непроглядным мраком, охраняющим его спину. И как же Сукуне нравится этот мрак вкушать. Как же ему нравится проверять на прочность, как же нравится наружу вместо жалких порывов смерч вытаскивать, видеть его в сизых глазах. Смотреть бы в них да растворяться в этой буре. Ему всё ещё плевать на мальчишку, но Сукуна уже чувствует этот приятный привкус чужих эмоций на кончике языка и усмехается, поджидая нужный момент. Фушигуро в комнате читает. Сидит в кресле и кажется таким сейчас расслабленным, что пару мгновений Сукуна позволяет себе просто насладиться. Рассмотреть режуще острые, но сейчас чуть более сглаженные черты лица. Провести бы по этим скулам рукой и разорвать душу в клочья. Сукуна смеётся. Души. Смешно. Он же проклятье, у него нет души. Поэтому меняется местами и, не тратя ни секунды, подшагивает навстречу. Фушигуро, кажется, напрягается ровно за мгновение до этого. И это откровенно льстит, распаляет где-то залёгшее внутри «подобраться ближе», вытаскивает наружу иррациональным порывом. А Фушигуро лишь напряжённый, смотрящий с вызовом и без капли страха, готовый броситься в ответ в любую секунду, но даже не дёрнувшийся. У Сукуны есть 60 секунд, пока пацан в отрубе. Слишком мало, чтобы Фушигуро насладиться, но уже лучше, чем ничего. Дальше больше, дальше — ближе. Фушигуро о 60 секундах, очевидно, не знает. Он всё же поднимается с кресла, заставляя усмехнуться. Да, конечно, тебе нужно, чтобы наравне, чтобы глаза в глаза. Сукуна видит, как где-то там внутри пацана клубится что-то, что уже готово атаковать, но этот почти удивительный самоконтроль сковывает это цепями. И это даже бесит, потому что собственный мрак этомунавстречу тянется. И Фушигуро ведёт головой, будто почувствовав. — Чёртовы шаманы. — Как ты поменялся с Итадори? Хмурься дальше, Фушигуро. Клуби темноту, выпускай эмоции. Сукуна делает шаг вперёд и, кто бы сомневался, Мегуми не двигается с места. — Не задавай тупых вопросов, Фушигуро Мегуми. Как же Сукуне нравится шелестеть каждую букву этой грёбаной фамилии. Осталось секунд 30 и впустую он их тратить не намерен. Подшагивает ещё ближе, замечая как дёргается призванной проклятой энергией пространство вокруг Фушигуро. Ты ведь можешь больше. — Фушигуро Мегуми, ты же не хочешь, чтобы кто-то узнал о том, что пацан не всегда может меня контролировать. Фушигуро сжимает челюсти, впрочем не слишком расслабляясь. — Что ты хочешь? Сукуна пожимает плечами. — Знаешь, сидеть в чужой тупой голове довольно скучно, — Сукуна не отводит наливающихся весельем проклятых глаз, — Если ты не хочешь, чтобы наш маленький секрет раскрылся, а я уничтожил к херам всё, что вижу, то говори со мной. В сизых глазах проскакивает откровенное удивление и Сукуна улавливает это выражение, откладывая куда-то глубоко в черепную коробку. Откровенно наслаждается, уже не исподтишка, уже не тайно. Наслаждается прямо, не отрывая взгляда, чувствуя чужие эмоции, замечая жесты. Чувствуя фонящую силу, с которой сейчас в немой борьбе схлестнулась его собственная. Сукуна сейчас как никогда хочет засмеяться. — Говори со мной, развлекай, делай что угодно, но не давай мне заскучать, Фушигуро Мегуми. И всё же смеётся, тратя на это последние 5 секунд, прежде чем провалиться в чужое сознание.

(Василена)

Перед прочтением советую послушать Дайте танк — Искры, Аффинаж — Пан

Сукуна ахуевает раз и думает — это случайность. Сукуна ахуевает два и думает — это совпадение. Сукуна ахуевает три и осознает — это закономерность. Он думает о Мегуми. Нет, не о ‘пацане’, не о ‘шамане’, о Мегуми. Ему хочется к пацану Мегуми прикоснуться: невесомо провести подушечками пальцев по внутренней стороне локтя, чтобы Мегуми слегка дернул плечом от щекотки; почесать загривок и зарыться в спутанные волосы, чтобы Мегуми глаза закрыл от удовольствия; провести носом вдоль шеи от ключиц до уха, чтобы в ответ услышать судорожный выдох. Конечно, все мысли о пацане можно списать на обычный сексуальный интерес от нехер делать: розоволосового мелкого идиота окружает лишь небольшое стадо шаманов да жалкие проклятия, выбор у Сукуны не сказать, что не велик. Однако Сукуна не собирается отыгрывать дурачка, не замечающего рой собственных пиздецовых мыслей. Он все четче может нащупать нежность в своих желаниях. Нежность, которую он как можно скорее похоронит, да так глубоко, чтобы забыть, что он на нее, оказывается, способен … Сукуна никогда не был фанатом отношений, духовной близости, преданной дружбы и подобного дерьма. Мы приходим в мир и уходим одинаково — в одиночестве, так что он привык ломать окружающую действительность лишь под себя — остальное отребье не имеет никакого веса в его жизни. Но Мегуми… Мегуми ломать ему совсем не хочется. Хочется быть сторонним наблюдателем, фотографом National Geographic, пока Мегуми диким волком расправляется с проклятиями. И Сукуна определенно намерен поймать самый лучший кадр. Мегуми — все еще игрушка, все еще лишь объект интереса, на который Сукуна смотрит свысока. Вот только чем дальше, тем ровнее направлены их взгляды друг на друга. Беря контроль на очередные 60 секунд, Сукуна наблюдает. Мегуми стоит в растянутой серой кофте, в коротких шортах босыми ногами на кафельном полу кухни — нарезает овощи для ужина, который они готовили вместе с Юджи. — Если ты пытаешься убить взглядом, то у меня для тебя плохие новости. Получается хуево, — Мегуми поворачивается лицом к Сукуне — хотя бы столбом не стой, огонь убавь. — Не забывай с кем разговариваешь, — машинально убавляя огонь, хрипит Сукуна, — Я проклятие, Фушигуро Мегуми — глаза в глаза. — А я давно уже проклят — дыхание Мегуми, ощущающиеся кожей, плавит последние оставшиеся извилины в голове Сукуны — когда они успели подойти друг к другу так близко? Тишина. Недосказанность повисает в воздухе. Осталось 10 секунд. — Не растрачивай свой талант впустую, спасая всех без разбора — выходит слишком ломано. — Боишься остаться один, что некого будет донимать? — Остаться одному и остаться без конкретного человека — разные вещи, шаман. Сукуна открывает глаза на другой стороне. Он сам себе себе судья, и наказания, увы не избежать. Любовь — топор, Сукуна — безголовый король проклятий.

(лилчичер)

Одиночество — понятие, не для всех приятное, но Сукуна с ним давно смирился и давно принял. Никого он в своей душе не потерпит — никто и не сунется, такой, как Сукуна, привык уже отвергать всё человеческое во имя силы и власти. Сжечь все свои желания в пепел, чтобы достигнуть высот, отбросив будущее и личность — Я рад, что ты жив, — слова Юджи столь искренни, что приводят Мегуми в себя, — Сукуна зачастил, — сдержанно улыбается, неловко пряча чувство вины за чужие выходки. — Всё в порядке, — Фушигуро хлопает его по плечу, отворачиваясь и кивая самому себе мимолётно, словно внушая правдивость этих слов собственному мозгу. Мегуми готов был поверить во что угодно, готов был пожертвовать собой перед лицом смерти, но кто ж знал, что лицо смерти окажется таким снисходительным. Смотря в глаза красные, насквозь прожигающие, кажется, Фушигуро даже не испытывал страха. Испытывал судьбу, не иначе, ходить по тонкой грани, что вот-вот сломается прямо под ногами и на тысячи осколков разлетится — у Мегуми любимое занятие. Ненарочно. Так ещё с детства повелось. Борьба за справедливость из-за слов сестры, борьба за свою жизнь на заданиях и борьба за чужие жизни, за всех без разбора. Фраза Сукуны в голове повторяется ровно столько раз, сколько осколков окажется под ногами Мегуми, когда он с грани сорвётся. Пора заканчивать с бесконечной борьбой. Сукуна видит мир через призму пустоты, желает так видеть по крайней мере, игнорируя напыщенную агрессию и самодовольство, не считая это настоящими чувствами. На проявление каких-то высших чувств он не способен — он это знал всегда, ещё при жизни, будучи человеком, пускай и любому другому человеку таковым не казался. Он считал это одним из главных своих достоинств, так почему спустя тысячу лет вдруг засомневался? — Боишься остаться один, что некого будет донимать? Сукуна усмехается тому, насколько беспомощным, блять, становится в компании Фушигуро. Виду не подаст никогда, нет, гордость не позволит, но, кажется, Мегуми и не нужно подтверждение со стороны. Мегуми и сам поймет, Мегуми — не Юджи, Мегуми далеко не глуп, и Сукуне определенно нравится его характер. Вот только эта жертвенность никогда не доводит до добра. Сукуна знает. Знает и всё равно меняется с Итадори тогда, когда Фушигуро угрожает опасность. Откровенно хуй забивает на людей, которые, внезапно потеряв свой свет в конце тоннеля, начинают истошно кричать, вынуждая Сукуну за пару секунд разделаться с надоедливым источником шума. Коротает метры быстрыми шагами и, оказываясь рядом с Мегуми, что без сознания валяется рядом с обломками одной из стен, тут же принимается исправлять ситуацию. Обратная техника делает свое дело — у Фушигуро остаётся только пару засохших капель крови на щеке. Сукуна губы поджимает и чувствует, как у Юджи колотится сердце. Или у него самого? У него нет сердца. Он не может волноваться за обычного шамана, однако буквально впервые сбивается дыхание и Сукуна опускает голову вниз, молча ожидая, когда блядские шестьдесят секунд пройдут. Где-то позади раздается очередной людской крик. Двадцать одна, двадцать, девятнадцать… Невыносимо. Краем уха Сукуна слышит шевеление со стороны Мегуми и поворачивается спиной к магу, поднимая глаза к небу, что затянуто тучами так же плотно, как его душа сейчас. Восемь, семь, шесть… Рано или поздно из этих туч пойдет дождь. Фушигуро с трудом разлепляет глаза и осматривается: боли в теле не чувствует, но следов произошедшей битвы на одежде предостаточно, вокруг обломки здания и проломленный местами пыльный асфальт. — Я рад, что ты жив. Точно так же искренне, словно от сердца оторвано. Голос чуть приглушен, Мегуми поднимает глаза на фигуру Юджи перед ним. — Что? Только не вздумай извиняться сейчас, — начинает Фушигуро, мгновенно заостряя внимание на лице напротив. Три, два, один… Один? Сукуна наблюдает за парой проклятий на горизонте. Разворот за секунду, ещё пара секунд на изучение лица Мегуми и ещё пара секунд на его понимание. И понимание Сукуны тоже. — Я говорю, я рад, что ты жив, — и никакой улыбки, — Не делай вид, что ты не услышал, — Сукуна позволяет себе горестно усмехнуться. Фушигуро застывает каменной статуей, выискивая на подкорках заблудившегося сознания ответ для такого разговора. Сукуна не давал о себе знать настолько долго, что Мегуми позволил себе забыть их последнюю встречу. Забыть его слова и голос, забыть алые глаза и симметричные татуировки на уже не таком гордом лице. — Пытался доказать себе, что не боишься одиночества, и всё равно проиграл? — Мегуми до сих пор сидит на асфальте, не удосужившись даже отряхнуться. На этот раз молчит Сукуна. Потому что Фушигуро не нуждается в объяснениях и оправданиях. А Сукуна не нуждается больше в бессмысленных препираниях и стычках. Сукуна нуждается в Мегуми. В живом, настоящем, в его подлинных чувствах и эмоциях, в чистых глазах и таких же чистых намерениях — потому что душа ещё не запятнана. Король проклятий закрывает глаза, вздыхает и подчиняется всем своим внутренним переживаниям, а затем протягивает руку обычному человеку. Но ты не смог справиться со своей жаждой. Мегуми принимает это жест, хватается за чужую ладонь, выбирая свою опору, не ощущая ни капли того самого животного страха, что испытал во время самой первой встречи. Сукуна удерживает шамана ещё несколько секунд, помогая на ноги встать и не потерять равновесие, не замечая, что единственный, кто потерял его — он сам. Но если и падать в бездну, срываясь с хрупкой грани, то только с Мегуми.