just an overlay

С той поры прошло немало времени; порядком месяца, если не больше — Уанслер уже давно сбился со счёта. Кажется, он попал сюда в начале июня, когда мягко ласкающие лучи солнца только начинали согревать тебя своим привычным летним жаром, а растения вокруг цвели и пахли куда ярче, чем обычно. А сейчас, наверное, была уже середина августа, а может даже и его конец, судя по частым грозам. Юноша любил слушать доносящийся издалека оглушительный раскат грома, что до жути пугал и в то же время восхищал собою; любил ощущать, как слабо дрожала под ногами земля под новым ударом бунтующей природы, что в который раз напоминала всему человечеству, кто по праву являлся здесь хозяином; наслаждался ритмичными ударами капель о крыши и стены снаружи, что своим звуком приятно успокаивали и даже убаюкивали его измождённое насыщенным днём тело, позволяя на какое-то время забыться и не думать ни о чём, кроме звуков дождя. В этом было что-то особенное, что-то необъяснимо волнительное и удивительное, отчего Уанслер нередко грубо прерывал очередные тирады и монологи рядом стоящего шатена, лишь бы тот ненадолго притих и прислушался к этому чарующему звуку умиротворения. Парень каждый раз подходил к тому ближе, робко обхватывал его плечо руками и шептал негромкое, но восторженное: «прекрасно, правда?». Подобное каждый раз сбивало с толку сосредоточенного на собственных мыслях Гридлера, однако ещё никогда не оставалось проигнорированным. Он, столь скептичный и безразличный человек, которому трудно было угодить даже в подобных “любованиях”, неожиданно послушно замолкал и оставался стоять неподвижно. Парень с едва заметной улыбкой на лице вслушивался не столько в монотонный шум ливня, сколько в мягкое, размеренное дыхание прижимающегося к нему двойника, на лице которого застыло едва ли не детское счастье. До этого момента Гридлер никогда не любил дождь, но теперь, кажется, он стал самым любимым и желанным в погодной стихии. В свою очередь Уанслер никак не решался обременять Гридлера подобными глупыми вопросами о датах, в которых для него, впрочем, не было смысла. Действительно, зачем гитаристу знать, который сейчас день, есть у него в любом случае нет возможности выбраться за пределы фабрики? Это же давно стало чем-то привычным, из-за чего гитарист скорее смиренно, нежели бастующе с мышечной памятью в конечностях продолжал выполняя очередные поручения двойника. Даже при подобном раскладе он не имел более никаких возражений или негодований по этому поводу, потому как в остальном Гридлер обеспечивал его всеми удобствами, какими только мог. Теперь это не имело совершенно никакого значения, пока ему хорошо здесь, не так ли? И юноше взаправду было хорошо, несмотря на всепоглощающую скуку по дому и всё той же долине, о которой он с блестящими от приятных воспоминаний глазами грезил ночами напролёт. Это навязчивое чувство тупой тоски, хоть и безболезненно, а всё-таки до ужаса противно скребла своими острыми когтями в груди, каждый раз напоминая о себе в самый спокойный или неудобный для Уанслера момент. Однако и к этому он давно привык, стараясь поскорее отвлечь себя игрой на не так давно подаренной ему гитаре. В конце концов, это неумолимо гнетущее душу ощущение появлялось лишь тогда, когда парень находился в долгой разлуке с фабрикантом, что в который раз был занят своими чёртовыми бумагами, нескончаемыми совещаниями, продажами акций и бизнес встречами, из-за которых не мог уделить должного внимания своему скучающему наедине двойнику. Тот в отместку надувал щёки и метал в него обиженные взгляды исподлобья, — он искренне верил, что это пробуждало в Гридлере вину, и в какой-то степени оказывался прав — а порой и вовсе с нарочной горделивостью игнорировал чужие попытки всячески загладить свою провинность прощениями или новыми подарками, что в конечном счёте перестали иметь для гитариста значимость, всё также становясь какой-то обыденностью. Но вместе с тем подобная реакция несколько настораживала и смущала Уанслера, ведь осознание собственной привязанности к шатену, появившейся в нём столь внезапно и успевшей глубоко пустить свои корни симпатии прямо в его нежное, ранее нетронутое любовью сердце, казалось чем-то немыслимым. Разве не чувство долга перед Лораксом должно управлять им теперь, когда Гридлер впервые прислушался к нему и, как следствие, предпринял первые попытки остановить свой огромный бизнес? Разве не этот долгожданный успех должен будоражить его сознание? Безусловно, должен, и гитарист был искренне счастлив, что спустя ещё несколько таких вот усилий он наверняка сумеет окончательно остановить свою копию из будущего. Вот только всё это нисколько не мешало парню искренне уповаться мгновениями, когда им с фабрикантом всё-таки удавалось обменяться друг с другом хотя бы парочкой застенчиво-пытливых взглядов и будто бы случайных, но таких жарких прикосновений, прежде чем ночь вновь разлучила бы их. Эти ощущения невольно становились намного дороже возможности вернуться домой, где его вовсе не ждали, а если и ждали, то только с деньгами. К слову, Гридлер тоже заметно приободрился, окончательно успокоился и даже повеселел. Причина кроется в том, как быстро наладились дела в компании: парень, как и обещал Уанслеру, устроил несколько открытых встреч с экоактивистами, пожертвования с которых он в действительности потратил на улучшение очистительных систем и дополнительную очистку воздуха над Всемнужвилем. Впоследствии фабрикант — в качестве очередного сюрприза для гитариста — выделил из своего кармана довольно приличную сумму на благотворительность, что, конечно же, стало расцениваться, как очень благородный и правильный поступок. Это почти сразу дало свои плоды, потому как разгневанная толпа ярых защитников природы достаточно быстро успокоилась, хоть и не до конца. Даже демонстративно разорванный шатеном на публику документ об увеличении количества вырубки леса не мог исключить самого банального факта о том, что долина продолжала гибнуть, а трюфельные деревья — рубиться. Так или иначе, это было лучше, чем ничего, и многие горожане были рады уже тому, что их наконец-то услышали. Пусть и немного, но всё-таки услышали. Уанслер был крайне рад такому раскладу, ведь со временем нескончаемые дела в судах были закрыты, что давало как ему, так и фабриканту некоторую свободу напару с облегчением. Его голубые глаза искрились благодарностью и гордостью, когда он, задержав дыхание, неотрывно смотрел интервью и спешно перебирал в руках новые документы, подтверждаюшие правдивость слов Гридлера. Тот же каждый раз лишь довольно ухмылялся и прикуривал, наслаждаясь тем, как в который раз блестяще сумел угодить своему двойнику. В такие моменты шатену начинало казаться, словно отныне весь его бизнес сводился исключительно к тому, чтобы заставлять юношу искренне верить в его филигранный обман и лишь наполовину правдивые поступки, коими он прикрывался в слепой надежде навсегда не потерять столь желанное доверие Уанслера. И ему было, что скрывать. В этом проявлялось его неподдельное удовольствие, к этому он стремился с их самой первой встречи, в неутолимой страсти желая давлеть над таким хрупким, наивным и доверчивым парнем, каким он был всего пару лет назад — Гридлер попросту не мог жить без осознания собственной власти над кем-то, и даже столь сильное влечение к гитаристу не могло перекрыть его маний. Фабрикант хотел всецело подчинить его к себе, пустить пыль в глаза так, чтобы тот никогда не сумел добраться до правды, которую сам не раскрыл бы даже под дулом пистолета. А всё для того, чтобы Уанслер навсегда остался с ним. Конечно же, в связи с последним обещанием, данным ему Гридлером, врать становилось несколько сложнее, а сам гитарист никак не отступал в настаивании на прекращении вырубки, что парень, в свою очередь, благополучно игнорировал или умело переводил в другую тему. Это вновь приводило их к ссорам и скандалам, крики от которых стояли даже в коридоре. Подчинённые на это лишь безучастно пожимали плечами и шумно вздыхали, прекрасно понимая, что им лучше не вмешиваться. Да и, уж кто, как не Уанслер, имел право общаться с их начальником в такой грубой, почти что наглой форме, так ещё и на повышенных тонах. Однако все понимали и боязливо молчали, когда после этих личностных разногласий встречались с ядовитым, резким взглядом зелёных глаз из-под тёмного стекла линз, в котором буквально читалось разгневанное: «забудь всё, что слышал». Все понимали и, утвердительно кивнув, быстро исчезали из чужого поля зрения, прекрасно зная, что конкретно в эту минуту успокоить Гридлера сможет только тот, кто и заставил начальника ярко вспыхнуть и заискриться злостью, подобно бенгальскому огоньку. И никто не жаловался, в том числе и сам фабрикант. Вопрос лишь в том, до сих пор ли Уанслер боялся его? Да, чёрт возьми. Но так ли сильно, как в первые дни, когда он только оказался здесь? К собственному счастью, нет. Спустя всё время, которое парень провёл здесь, будучи бок о бок с этим жестоким и эгоистичным человеком, он был уверен, что шатен не сделает с ним ничего, что бы могло так или иначе навредить. Он слишком переживает и, очевидно, любит его, чтобы продолжать с невозмутимой стойкостью поддерживать этот надменный образ в присутствии юноши, что одним лишь своим светлым взглядом и нежной улыбкой на губах заставлял сердце парня пропускать болезненный удар, а уголки губ непривычно нервно дёрнуться от накатывающей волны очарования. Гитарист вполне внятно ощущал это каждой клеточкой и без того трепещущего в сладкой неге тела, и оттого искренне верил, что рядом с ним он безнаказанно может говорить и делать всё, что вздумается. И чувство это усилилось с каждым новым днём, в которые Гридлер уделял парню особое внимание. В последнее время тот будто бы жалел Уанслера, почти не напрягая его тяжелой работой, а зря. Из-за этого парень мучился от скуки куда более остро, нежели во время выполнения какого-нибудь поручения, но предпочитал умалчивать и всячески скрывать собственное поведение от чересчур наблюдательного фабриканта, который на подобное изменение чужого настроения реагировал весьма остро. И всё же, если вычесть исчерпавшие себя эмоциональные терзания, гитарист нисколько не был против, ведь, если не занят — может провести больше времени с Гридлером, что ни в коем случае не откажет ему в компании. Пожалуй, это времяпрепровождение оставалось единственным, что в своей нынешней жизни продолжал с особым трепетом ценить Уанслер. Подойдя к очередному горшку с растением, он немного наклонился и подставил садовый шланг ближе к корням, дабы случайно не пролить воду на пол или, того хуже, ворсистый красный ковер. После вымывать из него частички грунта не было совершенно никакого желания, ровно как и выслушивать очередную тираду фабриканта о том, что «можно было бы быть аккуратнее». Это поручение было озвучено достаточно внезапно, с некой суетливостью в голосе, отчего парень даже не успел сообразить, всерьёз ли говорит Гридлер. Но в глазах его отражалась какая-то настойчивая уверенность, и у Уанслера не оставалось в ней сомнений, когда его едва ли не насильно вытолкали из кабинета, громко хлопнув дверью. «Он опять что-то скрывает? Ох, ну сколько можно возиться с этими бумагами… » — парень разочарованно вздохнул и, смирившись, всё-таки побрёл за садовым шлангом. Пожалуй, подобное происходило слишком часто, отчего складывалось впечатление, будто юноша пребывал в кабинете Гридлера куда чаще самого фабриканта. Осталось всего три цветка в коридоре, и парень намеренно старался не спешить, желая растянуть своё удовольствие от процесса как можно дольше. Шум прозрачных струй холодной воды был достаточно громким, чтобы перенять на себя всё внимание завороженного столь незамысловатой работой Уанслера, а вместе с тем достаточно удачным, чтобы перекрыть стук чужого каблука о поверхность пола. Впрочем, его бы и не было слышно, так как густой ворс, как и всегда, подавлял и растворял в себе любой неосторожный шаг лакированного ботинка, чем неоднократно спасал юношу. Вот только в этот раз настал черёд Гридлера. — Ты закончил? — послышалось сзади, и парень вздрогнул от неожиданности. — Нет. Ты как-то рано в этот раз, — гитарист встал в полный рост и, поправив непослушные пряди волос, повернулся к двойнику лицом. — Разве это плохо? — он вскинул бровью и скрестил руки на груди. — Между прочим, я старался закончить побыстрее ради тебя, а ты этого даже не оценил, неблагодарный. Уанслер беззлобно усмехнулся, и вид его сделался совсем уж насмешливым. Ему нравилось действовать шатену на нервы подобным образом, всячески смакуя чужую растерянность, когда парень становился особенно самоуверенным или непривычно язвительным для него. — Оу, мне надо было похлопать? Прости, не могу: руки заняты. Гридлер почти обиженно перевёл взгляд на садовый шланг в руке парня, заметно нахмурился и чуть скривился в лице, делая его выражение куда более недовольным и, вероятно, несколько игривым. Он вполне отчётливо прочувствовал эту провокационную интонацию, с которой к нему обратился гитарист, и по этой же причине попросту не мог не поддаться её влиянию. Фабрикант ухмыльнулся: — Так освободи и похлопай, в чём проблема? — Кажется, кто-то опять ведёт себя слишком самовлюблённо, — с укором проговорил парень, и в его глазах блеснул недобрый огонёк. — Освежись-ка, вдруг поможет. С этими словами Уанслер быстро поднял лейку прямо перед собой и рывком зажал её рычаг, с торжеством наблюдая, как самодовольное лицо шатена окропило прозрачными каплями, что струйками быстро стекали вниз по скулам и пачкали ткань фрака. Гридлер зажмурился сквозь очки и громко вскрикнул что-то непристойное, пока его руки, облачённые в зелёные перчатки, которые, напитавшись влагой, приобрели куда более глубокий тёмный оттенок, отчаянно пытались защитить себя от потока ледяных струй, направляемых прямо в лицо. Они затекали в глаза даже через очки, и потому парень едва ли не на ощупь пытался ухватиться за руку гитариста, вместе с тем чувствуя, как бодрящая тело вода всё интенсивней проникает под одежду, заставляя ту противно липнуть к телу под своим весом. Сейчас фабрикант походил хоть и на грозного, а всё-таки беспомощно шипящего кота, которого в шутку окатили водой из пульверизатора, и это просто не могло не забавлять. В конце концов Уанслер отпустил рычаг и, не теряя ни минуты, отбросил шланг на пол, а сам пустился бежать прочь, более не сдерживая себя в приступе звонкого, искреннего смеха. Гридлеру хватило всего нескольких мгновений, чтобы прийти в себя и хоть немного отряхнуться от воды, после чего он с переполняющей его злостью и лукавством побежал вслед за парнем. Тот под собственный заливистый смех оборачивался на него, то и дело рискуя споткнуться, но видеть озорную улыбку на чужом лице и слышать оклик по своему имени ему было крайне необходимо. В этот миг гитарист ощущал себя маленьким ребенком, шалость которого удалась на славу, и это чувство игривости преобладало в осознании, что шатен с тем же озорством согласился на неё. В очередной развилке коридоров юноша слегка замешкался, совершенно позабыв, куда ему следовало бы бежать, чтобы не попасть в тупик, но даже этой секундной оплошности хватило, чтобы Гридлер сумел нагнать его. Он крепко схватил сопротивляющегося парня за руку и тут же прижал за неё к стене. Они оба пытались отдышаться, но Уанслеру всё ещё мешал уже не такой громкий смех, который постепенно сходил на нет, оставляя после себя лишь мягкую улыбку и совершенно невинный взгляд исподлобья. Шатен коротко фыркнул и стянул с себя аксессуар, по привычке закрепляя тот дужкой за полы своего костюма. Его тёмно-зелёные глаза были прикованы к парню, в котором сейчас плескались радость и веселье, и от этой картины вся злость внутри куда-то исчезала. Ему хотелось улыбнуться Уанслеру в ответ, также ярко и бархатисто рассмеяться теперь уже вместе и предаться этой беззаботной юношеской страсти без хлопот и тревог. Но он уже давно не тот отзывчивый и миролюбивый Уанслер, которым когда был, нет. А потому все эти желания должны быть пресечены и забыты, как данность. Гридлер тяжело вздохнул, выпуская из лёгких скопившийся от столь интенсивной пробежки и некогда бушующего внутри гнева пар, а уголок его губ осторожно приподнялся вверх. Он ловко перехватил вторую руку гитариста и также прижал её к стене, не без удовольствия наблюдая, как парень стыдливо краснел от той близости, в которой теперь находились их лица от данного жеста. Уанслер же пристально смотрел тому в лицо, подмечая, как сильно намокли и прилипли ко лбу и вискам чужие волосы, как медленно и эстетично по его бледноватой коже стекали остатки воды, что придавали его лицу выразительности и привлекательности. У парня от такой картины почти сразу появился ком в горле, а внизу живота мучительно приятно повело, заставив щеки и кончики ушей вспыхнуть ещё сильнее, а сердце — стыдливо забиться чаще. Он чувствовал, как от промокших насквозь перчаток холодеют его крепко прижатые запястья, по которым тоже стали медленно стекать капли, юрко ныряя под закатанные рукава накрахмаленной рубашки и вызывая целую бурю мурашек по всему телу. Юноша никак не мог оторвать взгляда от столь неотразимого, пленительного своей красотой фабриканта, под властным взглядом которого он практически плавился. — Попался, — произнёс тот, смакуя каждую букву. — Что за самовольничество, Уанслер? Ты давно не получал от меня наказаний? Уанслер отрицательно покачал головой, хотя в душе и не рассчитывал на то, что они ему вообще грозят. — Я всего лишь подшутил над тобой, Грид. Не будь таким скуч… — он не успел закончить, как его бесцеремонно перебил фабрикант: — У меня сегодня важная встреча с представителями акций. Ты хоть понимаешь, что с таким внешним видом мне не то, что на встречу… мне даже к подчинённым не выйти? Это был очень, очень глупый твой поступок. — Но это помогло тебе немного “приземлиться”, не так ли? Гридлер в изумлении приоткрыл рот, из которого вырвался сдавленный смешок. Его одновременно очаровывала и выбешивала ответная язвительная манера общения, которой гитарист, вероятно, успел научиться у двойника, что превосходил в этом навыке всех в своём окружении. Ну, или превосходил ровно до этого момента. Он чуть сильнее стиснул чужие запястья пальцами и приподнял губы, демонстрируя свой излюбленный оскал, предвещающий что-то особенно недвусмысленное и опасно заигрывающее. Уанслер неловко сглотнул, но взгляда не оторвал. — Хочешь сказать, что теперь мне следует отблагодарить тебя? — двойник посмотрел на него с лёгким непониманием и настороженностью. Ответа так и не последовало, но фабриканту его и не требовалось. Он почти что заурчал от наслаждения, когда понял, что Уанслер даже и не думал сопротивляться, намереваясь послушно отдаться в чужое распоряжение, и тогда же быстро наклонился ближе лицом к тонкой, ранее никем не тронутой шее юноши. Краем глаза Гридлер заметил, как нервно дёрнулся его кадык, и расплылся в улыбке. Кончик его носа впервые прислонился к мягкой коже парня, тем самым заставив его мелко вздрогнуть, но всё также неподвижно замереть в надежде угомонить свой до неприличия учащённый пульс. Шатен медленно провёл им по линии скулы, будто бы плавно очерчивал её края, дабы придать ей более отчётливый контур. Его веки были прикрыты лишь наполовину, но это нисколько не мешало парню любоваться за жалостливо кусающим нижнюю губу Уанслером. Это не на шутку сильно кружило голову, почти опьяняло, заставляя кровь в жилах вспыхнуть жаром и сладострастием, под действием которого Гридлеру хотелось прикасаться к парню вновь и вновь, с жадностью выцеловывать буквально каждый сантиметр его худого тела и по-собственнически сжимать то в своих крепких, властных и богатых руках до тёмно-синих отёков. Но пока это лишь его неозвученные вслух фантазии, которые в это мгновение сдерживать становилось почти невозможным. Его странный рисунок пополз ниже, прямиком вдоль изящной шеи к ключицам, провоцирующе скрытым за воротником рубашки. Чужое прерывистое дыхание разрезало кожу своим теплом, что проникало прямиком вглубь организма и приятным сгустком оседала где-то внизу живота. Уанслер несдержанно, томно вздохнул, но тут же смутился и, слабо зажмурившись, отвернулся в сторону от парня. Но тому это было лишь на руку, ведь теперь его взору представлялось куда большее пространство беззащитной шеи, что будто бы нарочно подставлялась под все эти девственные ласки, которые лишь больше заводили и подогревали пыл Гридлера. Он воспринял этот жест, как приглашение к продолжению, и поспешил воспользоваться им, пока ему не отказали. Фабрикант едва ощутимо прикоснулся к ней одними губами, как бы на пробу, и ненадолго оторвался, чтобы взглянуть на притихшего юношу. У него, ровно как и у шатена, давно помутнело в глазах от наслаждения и весьма неприличного желания продолжения этой внезапной, но оттого до боли в груди приятной близости, и это подливало масло в ныне огромный костёр, что сперва неярким огоньком вспыхнул в парне в самый первый день их встречи. Гридлеру нравилось видеть, как кто-то изнемогает под ним от удовольствия — это в который раз тешило его великих размеров эго, заставляя думать, что никто не способен устоять под его пылкостью. Прислонившись к Уанслеру почти вплотную, он вновь прикоснулся к его шее губами, теперь уже куда более смело оставляя на ней дорожку из влажных и нежных поцелуев. Они спускались к плечам целой россыпью и оставляли после себя это жгучее ощущение, как после небольшого ожога, но намного блаженнее. Гитарист продолжал шумно вздыхать и что-то неразборчиво шептать или мычать куда-то в бок, неосознанно запрокидывая голову и ощутимо сползая по стене из-за ставших совсем ватными ног. Он с упоением подставлялся под эти осторожные поцелуи и ни секунды не желал, чтобы они заканчивались, а чужие руки отпустили его, позволяя с громким звуком обессиленно рухнуть на пол. Юноша сбивчиво глотал воздух ртом и задерживал дыхание каждый раз, когда фабрикант надолго припадал к его излишне чувствительной коже, долго прилавливал ту губами и дразняще проходил по ней языком, отчего у парня едва ли не закатывались глаза. Всё это было таким непривычно новым, таким грязным и неправильным, но оттого до безумия желанным и приятным, сотрясающим его совсем неопытное тело и непорочный разум. Уанслер чувствовал, будто ужасно хотел пить, и как только ему дали эту злосчастную чашу воды, он жадно глотал её, толком не смакуя вкуса, но никак не мог напиться. Хотелось ещё и ещё, в то время как на дне посуды оставалось всего на пару жалких глотков. — Г… Гридлер, прошу… — внезапно прошептал юноша, что с силой впивался ногтями в кожу ладони, тем самым стараясь сдержать неприличные звуки из своего рта. — Что такое, Уанслер? Моих «спасибо» недостаточно? — Гридлер вызывающе взглянул на него и облизнул остатки слюны с губ. — Д-да… В смысле, нет! — от волнения парень окончательно запутался. — Просто… Ох, это всё так странно, я… — Чёрт возьми, перестань мямлить: меня это раздражает. Давай, ещё один разок, и ты вернёшься к своим делам, а я… — Мистер Гридлер! Они одновременно испуганно обернулись в сторону шума, и Гридлер моментально отпрянул от ещё больше сконфуженного парня, который стыдливо прижал свои руки к груди и с предостережением спрятался за высокую фигуру всё ещё мокрого двойника. Фабрикант неловко кашлянул в кулак, пока снова натягивал на переносицу свои блестящие синие очки, за которыми нельзя было разглядеть переполненных возбуждением изумрудных глаз. Это оказалась всего лишь его работница, однако даже перед ней было немного неловко за ту развратную сцену, что она вполне возможно могла лицезреть мгновением ранее. Так или иначе, Гридлер с вероятностью в сто десять процентов пригрозит ей громким увольнением или судом, если та посмеет хоть кому-то насплетничать об увиденном или, куда хуже, задумает пойти в СМИ. Однако эта на вид абсолютно миловидная женщина в зелёном кардигане, в маленьких туфлях-лодочках и с очаровательным пучком вовсе не располагала к подобным опасениям, чем вмиг сняла всё возникшее в парне напряжение. Теперь же, когда шатен прочёл на её лице обязывающе натянутую учтивость и спокойствие, он одарил девушку ненавистным взглядом, ведь как она посмела только прервать столь интимный момент между ним и Уанслером? — Ваше совещание, сэр. Через пятнадцать минут подъедет машина… — на ходу начала она, но вдруг пораженно вздохнула. — Бог мой, что с Вами? — Ничего серьёзного, просто… неудачно умылся, — с натянутой полуулыбкой произнёс Гридлер, боднув позади стоящего гитариста в бок. — Мне позвать Диану? — Да, и поскорее. Не хочу ехать к людям в таком виде. Работница послушно кивнула и поспешила в противоположную сторону коридора, вновь оставляя эту сладкую парочку наедине. Уанслер осторожно выглянул из-за чужого плеча и наконец встал возле фабриканта, тревожно потирая свое плечо. Последний понял всё без слов и, тяжело вздохнув, бросил пытливый взгляд на собиравшегося что-то сказать парня, как бы намекая на то, чтобы тот поспешил. — Вообще-то, прежде чем ты выгнал меня из кабинета, я хотел с тобой кое о чём поговорить. — О чём же? — Насчёт долины, ты знаешь. Мне кажется, тебе не стоит рубить лес в таких количествах, — парень безэмоционально проследил, как Гридлер в очередной раз устало закатил глаза на его слова. — Недавно ты показывал мне сводки, где указывалось приблизительное число трюфельных пальм, и… их просто не могло остаться так много, если учитывать, что ты беспрерывно рубишь их на протяжении пяти лет. Парень напротив с подозрением прищурил глаза, чем привёл шатена в возмущение. Они буквально недавно обсуждали это и сошлись на весьма удобном для Гридлера предложении, что обязательно обсудят всё позже, как только выпадет удачный случай. Но он и подумать не мог, что Уанслер настолько памятливый и настойчивый, а тот самый «удачливый случай» подвернётся столь быстро. Фабрикант в нескрываемом раздражении потёр переносицу пальцами, стараясь как можно быстрее всё обдумать и успокоиться. Вскоре он опустил руку и сдержанно улыбнулся гитаристу, дабы случайно не создать очередной ненужный сейчас конфликт. — Послушай, Уанси, сейчас моя Всемнужка бьёт все рекорды по продажам, и если я остановлю вырубку, моим доходам придёт конец. Ты ведь и сам это прекрасно понимаешь, так почему же не можешь в ответ хоть раз пойти мне навстречу? Уанслер выглядел так, словно его нисколько не удовлетворил такой ответ, включая и этот манипулятивный вопрос, от которого у него, по идее, должно было проснуться чувство вины, но нет. Шатена это несколько удивило, однако он не стал более тратить своё время на разрешение этого совершенно неуместного в данный момент вопроса. — А, впрочем, плевать. Сейчас немного неудачный момент для таких обсуждений, — отмахнулся он и резво развернулся на одних каблуках. — Прости, мне пора. Юноша успел крепко ухватиться за полы чужого фрака прежде, чем Гридлер сумел бы отойти на приличное от него расстояние. Тот вдруг остановился, и Уанслер вмиг пожалел о своём решении. Он совершенно необдуманно сделал это в порыве некой злости к шатену и его словам, от желания наконец вразумить будущего себя если не словами, то хотя бы действиями, больше походящими на отчаяние. Уанслер вновь встретился с прожигающим насквозь взглядом обернувшегося парня и преднамеренно, почти до хруста сжал ткань его одежды в своих тонких пальцах. Он глупо смотрел на Гридлера, не зная, что сказать на причину своих действий, которую в эту секунду явно ожидал от него услышать бизнесмен. — Пообещай, Гридлер. Мне не нужно никаких обсуждений. — Ох, Уанслер, я и без того опаздываю! — Просто пообещай мне, — упрямо повторил парень. Парень обречённо вздохнул и снова подошёл к гитаристу, ласково укладывая свою ладонь на его остаточно румяную щеку и слабо поглаживая ту большим пальцем. — Дождись меня, ладно? Я приеду, и мы непременно куда более детально поговорим с тобой насчёт этого, но уж точно не сейчас и не здесь, — его слова звучали серьёзно, почти что настойчиво. — Обещаю, Уанси. В ответ послышалось приглушённое: «хорошо», и Гридлер, в который раз довольный своим ловким уходом от так внезапно вставшего ребром вопроса, шутливо щёлкнул заметно приунывшего парня по носу, после чего поспешил удалиться в свою спальню, где его уже ожидала Диана с, вероятно, стопкой чистой одежды в руках. «Конечно, я дождусь. Я всегда тебя дождусь» — устало пронеслось в мыслях, вмиг пробуждая в Уанслере вполне естественную и уже столь знакомую тоску, которую теперь не затмит даже журчащий шум воды, которой парень принялся вновь поливать стоящие в коридоре цветы. Свободной рукой он почти невесомо, одними кончиками пальцев прикоснулся к тем местам, которых ранее своими мягкими губами касался Гридлер, и фантомное ощущение жарких поцелуев неконтролируемыми мурашками прокатилось по всему телу. Было стыдно признавать, что ему невероятно понравилось это новое, доводящее до мучительно приятных судорог чувство, но куда более постыдным было то, что виновником этих запретных ощущений был именно Гридлер.