just an overlay

Уанслер неспеша проследовал обратно к столу, бардак на котором навязчиво мозолил глаза и то и дело заставлял парня кривить лицо в недовольстве от осознания предстоящей уборки. Проблемы с бизнесом начались всего пару недель назад, а складывалось впечатление, словно до парня здесь год никто не убирался и даже не планировал. Он искренне недоумевал: как его копия из будущего, настолько собранная, ответственная и до чёртиков педантичная натура, что на дух не выносила хаос и грязь, сумела довести своё рабочее место до такого состояния? Если бы не нынешние обстоятельства, шатен бы наверняка уже давно спохватился, появись перед его глазами хотя бы одна скомканная в порвые злости бумажка, и в далеко не в вежливой форме попросил бы гитариста как можно скорее выбросить её прочь, дабы лишний раз не отвлекаться от работы на подобные мелочи. Однако подобных просьб со стороны Гридлера так и не поступало, а беспорядок продолжал в прогрессии расти с каждым новым днём. Вероятно, Гридлер оказался слишком занят своими попытками разгрести весь тот мрак капиталистического нутра, в которое тот с головой окунулся за последние годы — другого объяснения столь внезапно безразличному поведению фабриканта юноша попросту не находил. В конце концов, у того порой не хватало времени даже на банальный перекус, что уж говорить о какой-то там уборке. Один раз Уанслеру удалось застать парня, от переутомления уснувшего на своих руках прямо за столом. Он заметил, что на чужом лице всё ещё красовался блестящий аксессуар, который в таком положении мог оставить неприятные вмятины или красные следы на его и без того бледной коже, поэтому сразу же подорвался к двойнику. Юноша, взявшись за дужки, как можно более осторожно пытался стянуть их, дабы случайно не разбудить парня. Хотя, вероятно, тот слишком сильно устал, чтобы проснуться от столь невесомых движений Уанслера. Тем не менее, в тот момент гитаристу, к собственному удивлению, было слишком жалко Гридлера, чтобы оставить всё это просто так. В идеале следовало бы и вовсе немного растормошить парня, чтобы тот сменил жёсткую поверхность стола на мягкую и уютную постель, в которой когда-то удалось побывать и Уанслеру. Вероятно, в первый и последний раз. Как только очки, ровно как и высокий цилиндр, оказались на столе, парень с облегчением выдохнул и нежно улыбнулся одними уголками губ, всё ещё глядя на мирно сопящего Гридлера. Тогда гитарист впервые ощутил это странное, непривычно знакомое чувство беспокойства и заботы в отношении фабриканта, страх к которому в подобные моменты бесследно исчезал, растворяясь и теряясь среди глубины всех искренних чувств неопытного юношеского сердца. Под их действием, что вспыхнули в груди с новой силой при виде столь измученной версии себя из будущего, парень позволил себе первый раз прикоснуться к чужим волосам, мягко поглаживая те. Сначала боязно, почти что кончиками пальцев, ощущая лёгкую щекотку от слегка перепутанных и непослушно выбивающихся из укладки тёмно-каштановых локонов, а затем — спокойно, лаская голову Гридлера уже целой ладонью и ненадолго останавливаясь, чтобы игриво намотать одну из прядей на свой длинный палец. Спящий двойник на это сквозь сон что-то едва слышимо шипел себе под нос и отворачивался в другую сторону, отчего гитарист, не смея сдержаться, приглушённо хихикал. Он прекрасно знал, что не имел совершенно никакого права на то, чтобы так бестактно прикасаться к фабриканту без его разрешения, однако внутреннее желание было куда сильнее нравственных запретов. Уанслеру хотелось дотронуться до человека, кто являлся его точной копией, но при всём казался таким недоступным и загадочным; был олицетворением понятия «неизвестность», в пугающую черноту и мрак которой так не терпелось окунуться, ни на минуту не позабыв о всех рисках, что поджидали его там. И юноша вполне осознанно делал уверенный шаг вперёд каждый раз, когда чувствовал, что чужая аура исходящей опасности заметно притуплялась или ослабевала, будто нарочно зазывала парня к себе под сопровождением лукавой ухмылки шатена. Он видел, как сильно в этом нуждался Гридлер, и наивно подавался к тому навстречу, в тот же миг оказываясь крепко схваченным за обе мелко подрагивающие руки — Уанслер по собственной воле позволял себе попасться в эту порочную, ужасную и глупую ловушку ради чёртовой минуты личного удовольствия. Теперь он нисколько не жалел, а, наоборот, в тайне с живостью уповался этими мимолётными мгновениями столь запретной близости с двойником. Так или иначе, гитарист сделает это. Если и не для парня, то хотя бы для себя, ведь смотреть на весь этот бедлам было попросту невыносимо. Ещё и этот до дрожи противный запах давно остывшего кофе, что въедался в ткань одежды и таким образом преследовал тебя на протяжении всего оставшегося дня. Куда больше парню нравилось вдыхать аромат чужого одеколона, такого терпкого и вместе с тем ненавязчивого запаха с нотками мускуса и отголосками горечи лаванды или жасмина, нежели этот ужас. Уанслер, стараясь делать это как можно более незаметно, частенько с жадностью любил вдыхать этот чарующий сознание аромат, что струился вокруг шатена, и с наслаждением растворялся в нём, когда последний оказывался рядом. Будучи ещё совсем ребёнком, парень от кого-то услышал, что своему партнёру следует дарить тот аромат, который нравится именно тебе и который именно ты хочешь слышать, пока находишься рядом: это подкрепляет не только ваше удовольствие от отношений, но и привязанность к данному человеку. Уанслер с бережливостью пронёс эту мысль чрез года в надежде когда-нибудь найти свою вторую половинку, чтобы в будущем, став таким же богатым и успешным, как фабрикант, подарить ей именно те духи, которые в первую очередь понравились бы юноше. Как странно, он ведь не дарил Гридлеру этот одеколон, однако эффект от него был именно таким, как если бы сам Уанслер потрудился над его выбором — эта глупая параллель то и дело вгоняла парня в краску, заставляя чувствовать себя тем ещё сентиментальным придурком. Но и это не мешало ему таять каждый раз, когда гитарист слышал этот запах в моменте их очередной близости лиц или чужих рук, запястья которых тоже источали столь приятный аромат. Парень был уверен, что если бы у него была возможность выбора, то он без лишних раздумий непременно бы взял именно его, потому как тот, казалось, идеально подходил под образ вечно хмурого и деловитого Гридлера. Отныне этот запах ассоциировался исключительно с ним, и любое упоминание об этом заставляло юношу трепетать как мысленно, так и физически. Жаль только, что с появлением экономических проблем этот яркий аромат кофе вперемешку с тошнотворным табаком, от которого уже голова кружилась, периодически довольно успешно сбивали весь романтический настрой парня. Порой Уанслеру чудилось, будто эти запахи преследовали его повсюду, куда бы он не подался, даже наедине в специально отведённой ему комнате. Вполне возможно, что его одежда тоже успевала пропахнуть за всё то время, пока парень находился рядом с фабрикантом, из-за чего и появилось это фантомное ощущение чужого нахождения здесь, совсем рядом. Это чувство приятно успокаивало и одновременно с этим будоражило давно знакомый страх гитариста, оставляя того беспомощно гадать, хотелось бы ему никогда впредь не ощущать этот аромат или же наоборот прижаться к Гридлеру как можно ближе, чтобы вновь бессовестно, но со страстью вдыхать знакомые нотки лаванды и кедра, зарывшись в полы броского костюма и слабо комкая его заострённые лацканы. Уткнуться носом в чужой воротник накрахмаленной рубашки, ощущая ответное нежное прикосновение чужих рук к своей спине, закрыть глаза и расслабиться, оставаясь практически висеть у фабриканта на шее — именно это виделось парню в закромах его тайных фантазий, где двойник был куда менее жестоким и пугающим, нежели в реальности. Уанслер сам не заметил, как от этих дум на его губах заиграла лёгкая, искренняя улыбка, что вмиг преобразила и оживила его некогда поникшее лицо. Тогда же он чуть стыдливо, почти испуганно отмахнулся от этих несуразных мыслей, так некстати заполонивших его голову прямо сейчас. Который это раз, когда юноша продолжал думать о своём двойнике в его отсутствие, так ещё и в таком мучительно-сладком контексте? Пожалуй, не хватило бы пальцев на обеих руках, чтобы сосчитать — парень тут же зардел не то от злости на самого себя, не то от накатившего смущения. Ему полюбилось думать об этом, ему хотелось фантазировать о столь неосуществимом и неправильном. Кажется, ему нравился Гридлер. Гитарист в силу собственного незнания, потерянности и страха, что всё ещё терпеливо поджидал своего часа, довольно часто стал принимать это ещё неокрепшее ощущение за отвращение и необъяснимую ненависть к этому человеку. Парень отчаянно пытался замаскировать свои истинные чувства за маской отрешённости, безучастности и жалкими потугами к проявлению своей наглости напару с уверенностью, однако это выходило ему боком. Такое поведение, по мнению Уанслера, должно было как бы отпугивать Гридлера; должно было дать намёк или понимание, за чем конкретно, хоть и не по своему желанию, юноша сюда попал. Вот только избегание — явно не лучший способ, выбранный парнем для решения этой проблемы. Спустя время было очевидно, что этим он действовал на фабриканта, подобно красной тряпке на быка: тот становился слишком нервным, требовательным и даже капризным за неимением взаимности в банальном общении, что стоило говорить про тактильность и прочие тонкости взаимоотношений. Парень, сам того не замечая, оказался неприлично сильно падок на внимание юноши, и Уанслеру это льстило, несмотря на то, что местами чужая заинтересованность переходила рамки дозволенного. Он до сих пор не знал, как правильнее реагировать на эти томные взгляды и жгучие прикосновения к своему хрупкому телу, что в ответ лишь мелко вздрагивало, замирало и сжималось, словно от морозной прохлады. Они невольно побуждали в гитаристе те непозволительные и порочные соблазны, отказаться от которых становилось куда сложнее, стоило только шатену вновь начать эту нечестную, настойчивую игру. С едва подавляемой страстью хотелось дотронуться до Гридлера в ответ, мягко пробежаться пальцами по его фарфоровой коже рук, извечно скрытых за тканью длинных перчаток, прижаться ближе, чтобы услышать, как в унисон бьются их сердца. Хотелось заглянуть в его бесстыдные, почти мёртвые глаза, где растворилась густая, тёмная чаща, в которой юноша по глупой неосторожности заблудился без возможности на спасение или помощь ещё в первый раз, как столкнулся с этим острым взглядом. Впрочем, кто сумеет помочь ему справиться со своими противоречивыми чувствами, кроме него самого? С желанием рывком оттолкнуть Гридлера прочь с такой силой, как если бы перед парнем стоял вовсе не он, а самый ужасный и порочный человек, лично причинивший ему немало горя и страданий, что с остервенением вспыхивало в нём от этих недвусмысленных ласк. Подобно дикому зверю, загнанному в угол, хотелось утробно, почти истошно закричать шатену прямо в его искаженное отвращением и непониманием лицо, лишь бы тот наконец избавил его этих тяжёлых мук, что убивали гитарист если не телесно, то как минимум морально. После в горле бы наверняка ужасно болело и саднило, а голос окончательно сорвался и походил на жалобный, переполненный слезами и отчаяния шепот. И всё-таки именно это ощущение позволяло Уанслеру чувствовать себя всё таким же сильным и по-настоящему живым, и он с детским восторгом понимал: он всё ещё был способен дать ему отпор. Однако вместе с этой тешащей его самоуверенность мыслью совсем рядом, практически не скрываясь, шло совершенно иное, но оттого не менее близкое осознание: эта боль останется с ним навсегда. Он обречён страдать от собственной любви и привязанности, в особенности к тому, кто этой любви не заслуживал. Время за этими тягостными раздумьями пролетело почти незаметно, хотя Уанслер даже понятия не имел, который сейчас час. С момента его появления в этом до сих пор загадочном месте фабрики, в кабинете Гридлера стоял либо полумрак из-за плотно сдвинутых друг к другу бархатных штор, струящихся от самого потолка к полу, либо яркий, тёплый свет, исходящий от большой, чем-то напоминающей театральную люстры под потолком. Порой он с непривычки противно слепил парня своей неестественной насыщенностью, однако это было ничуть не лучше дневного света, под которым всего пару недель назад коротал свои предпринимательские деньки юноша, бренча на своей потрёпанной и избитой жизнью гитаре очередную, придуманную в голове всего за пару минут песню. Этот фактор, к слову, и натолкнул парня на мысль о том, почему в будущем он стал таким бледным: шатен почти круглосуточно находился в заточении стен завода и лишь изредка выбирался наружу под солнце. Он, подобно какому-то вампиру, всячески старался избегать контакта с ультрафиолетом — возможно, тому стало нравится, как тускло и в некоторой степени аристократично выглядела его кожа теперь. После всех увиденных за парнем привычек, Уанслер вполне спокойно закрывал на это глаза, ведь чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало. Да и к тому же, гитаристу казалось, что Гридлеру этот цвет шёл намного больше, чем ему. Хотя из-за этого ему и самому порой чудилось, будто он постепенно бледнел от недостатка меланина и необходимого витамина, однако с облегчением выдыхал, когда краем глаза сравнивал своё отражение с отражением фабриканта. Пожалуй, юноша и вправду соскучился по тёплым солнечным лучам, приятно согревающим тело в знойный денёк в трюфельном лесу, но куда больше он соскучился по своей гитаре. Ах, как давно он не перебирал её металлические струны в своих длинных фалангах, чувствуя, как стираются мягкие подушечки пальцев под слабой дрожью металла. Как давно не слышал этих ласкающих слух звуков электроники, что были слегка искажены от многочисленных подходов к ремонту инструмента, с трепетом и осторожностью хранимый Уанслером с самого первого дня, когда он его купил. Именно благодаря гитаре он отводил душу и избавлялся от всех насущных проблем, что гложили его в свободное от работы дело. Именно она прошла с парнем огонь и воду, и именно она стала первой, кто услышал про гениальное изобретение юноши, конечно же, в формате незамысловатого напева. Уанслер бы сейчас продал всё, что у него есть, лишь бы вновь прикоснуться к знакомой жёсткости струн или хотя бы разумом насладиться недолгой игрой на гитаре, пока рука машинально будут скользить по грифу, извлекая наружу всё новые и новые аккорды. Так или иначе, гитаристу надоело бросаться из крайности в крайность, а потому он счёл нужным вернуться к порученной ему работе. Большая часть была уже выполнена: парень, с отвращением отвернув голову в сторону, отнёс все недопитые и пустые кружки из-под кофе из кабинета, протёр стол, собрал весь мусор и поднял с пола все случайно слетевшие туда бумаги, после чего сложил те в ровную стопку, как и сказал Гридлер, неподписанных документов. Дело оставалось за малым: выкинуть все жалобы. Уанслер ощутил, как от затылка к пояснице прокатилась волна противных мурашек, не предвещающих ничего хорошего. Отчего-то ему было боязно, почти что неохотно прикасаться к ним из-за страха узнать правду, но в то же время его изнутри съедало любопытство узнать, что же на самом деле скрывалось за всеми оскорблениями и недовольствами в сторону фабриканта. Парень испытующе долго смотрел на все эти небрежно скинутые в одну кучу письма, большинство из которых даже не были распечатаны, и какая-то необъяснимая тревога переполняла его изнутри. А так ли сильно он хотел увидеть то, что ему, вероятно, не понравится? Так ли сильно хотел спасти себя и долину, толком даже не ведая, от чего именно? Так ли сильно хотел вернуться к бывшей жизни, где всё зависело исключительно от его достатка и успеха, которые из него безжалостно вытягивала родная мать, нарочито громко смеясь где-то там, у гитариста за спиной? Так ли сильно ему хотелось заново проходить весь тот долгий и тернистый путь, чтобы наконец открыть дорогу к заветной известности и богатству, которыми на сей день обладал Гридлер? Почему бы ему просто не остаться здесь, рядом с ним, и довольствоваться всей роскошью жизни, купаясь в лучах денег и славы, так внезапно обрушившихся на его плечи? Быть может, фабрикант был прав насчет того, что этот лес рано или поздно пригодился бы кому-нибудь другому, и Уанслер абсолютно не виноват в том, что позволил себе забрать столь лакомый кусочек раньше. В конце концов, он ничем не обязан Лораксу с его якобы устрашающей магией. «Это эгоистично, а ты не такой» — внезапно проносится в мыслях, заставляя парня чуть нахмурится и шумно вздохнуть. Ну уж нет, он ни за что не примкнёт к такому, как Гридлер. Руки юноши в остаточной нерешительности потянулись прямиком к ящику, в то время как он для удобства опустился на колени. Сверху он осторожно разгрёб запечатанные конверты, дабы найти среди них те, что уже оказались вскрыты и, очевидно, прочитаны. Закипающее в крови волнение сковывало движения, из-за чего пальцы совершенно не слушались своего хозяина и будто бы немели под неощутимой тяжестью конвертов, что с мягким шелестом безудержно валились прямо на мягкий ковёр от неосторожных движений Уанслера. В глазах уже неприятно рябило и сливалось от однообразной картинки чёрного текста на фоне белой бумаги, однако вскоре взгляд парня сумел зацепиться за немного наляписто, но вполне читаемое письмо. Сердце в панике забилось чаще, когда он вытащил то из общей массы и поднёс ближе к лицу, дабы наконец прочитать предназначенное шатену послание.

«Возможно, я не первая, кто пишет Вам подобного рода письма, но я тоже не смогу промолчать. Это просто возмутительно: в городе совершенно нечем дышать, ведь всё затянуто смогом и дымом, в том числе и небо! Солнца не видно уже вторую неделю — Вам не кажется, что это уже слишком? Вы заявляете, что очистительные сооружения работают в полную мощность, а количество вырубленных деревьев не превышает количество растущих, однако нужно быть полным дураком, чтобы поверить в эти сказки. Недавно я видела целый косяк птиц, которые летели куда-то прочь отсюда, и правильно делали — я бы с удовольствием к ним присоединилась, будь у меня такая возможность. Хотя я даже не сразу поняла, что это были именно птицы, потому как они были полностью чёрными! Бесспорно, Ваши Всемнужки всё ещё безумно востребованы, но Вы не хотите идти навстречу тем, кто нуждается в сохранении природы больше, чем в этом изобретении, и это крайне удручает. Это уже третья моя попытка достучаться до Вас, мистер Гридлер, и я до сих пор наивно полагаю, что когда-нибудь Вы прислушаетесь к ней. Неужели, Вам самим не надоело кататься от одного адвоката к другому, выплачивая тем огромные суммы из собственного кармана, лишь бы всё уладилось без прочего шума? Люди недовольны, природа погибает, а Вам полностью плевать на всё, кроме своего бизнеса… »

Его расширенные глаза судорожно скакали по строчкам, а руки едва ли удерживали внезапно отяжелевший листок бумаги, который гитарист так и не сумел окончить. Уанслер поверить не мог в то, что только что прочитал. Его переполняли сострадание, ужас и обида, вызванная той несправедливостью положения дел, в котором оказались как все эти люди, так и беззащитная, утопающая в самолюбии и жадности одного человека окружающая среда. В этот миг юноша чувствовал себя таким же ущемлённым, как все эти экоактивисты, отчего внутри заискрился настоящий гнев. Он злился на себя за то, что не убедил себя сделать это раньше из-за своей запуганности и смятения. Он злился на Гридлера за то, что тот так долго скрывал от него всю подноготную своего несчастного производства и истинную причину злости всех людей, вполне заслуженно осыпавших его оскорблениями и недовольствами. Как парень раньше не мог догадаться о том, что масштабы вырубки на самом деле уже давно перевалили любезно созданную фабрикантом в его голове вполне невинную картинку цветущей долины? Только теперь Уанслер понял, как же глуп он был всё это время. Он бросил это письмо и принялся лихорадочно вытаскивать другие, теперь уже не раздумывая над тем, какие были запечатанными, а какие — нет. Юноша без страха быть пойманным открывал всё подряд, мельком пробегая глазами по тексту и вместе с тем чувствуя, как брови его в изумлении поднимаются выше, а тонкие линии губ размыкаются, чуть оголяя ровные ряды белоснежных зубов. Чем-то происходящее походило на истерику, вот только без истошных криков и горьких слёз; это была непривычно спокойная, бесшумная паника, что целиком охватила Уанслера после увиденного. Почти каждое письмо несло в себе то же, что и десятки других, и тогда парень бросил эту затею. Он резво поднялся в полный рост и бросился к столу, на котором всё ещё лежало несколько подписанных документов, которые вот-вот должны были благополучно оказаться в урне вместе со всеми жалобами. Гитарист ужаснулся количеству текста, однако это не остановило его от выуживания необходимой информации. Счета, статистика спроса и предложений, суммы продаж… — «Соглашение на увеличение объёмов вырубки леса»? — прочитал вслух он, сотрясаясь всем телом. — О Боже… Парень едва стоял на ногах. Не может быть, чтобы всё это оказалось правдой. Сейчас она жестоко душила его, с наслаждением надавив Уанслеру на грудь всем своим обременяющим разум весом, пока тот беспомощно хватал ртом воздух в никчёмных попытках спастись, удержаться чуть дольше. И парню не оставалось ничего, кроме как позволить ей убить себя прежде, чем это сделает Гридлер. Отложив бумагу, юноша медленно повернулся лицом к зашторенному окну и сделал решительный шаг вперёд, и ещё. Он подошёл вплотную, почти ощущая мягкость тёмно-бордовой ткани кончиком носа, и на минуту застыл на месте. Гитарист не знал, чего ожидал бы увидеть по ту сторону фабрики, к стенам которой он уже успел привыкнуть. Не знал, будет ли готов к тому, что он увидит теперь на месте очаровательной долины трюфельных пальм, яркость которых ностальгически пестрила перед глазами. Уанслер шумно сглотнул и осторжно потянулся рукой к краю штор, собираясь отодвинуть их в сторону — самое время узнать, что так тщательно скрывал от него двойник. Парень в предвкушении зажмурился, когда ткань поддалась в сторону, и после в нетерпении вновь распахнул свои веки. В тот же миг лицо его исказилось гримасой досады и раздражения, но юноша не успел выразить свои эмоции, потому как был прерван внезапно хлопнувшей за спиной дверью. — Разочарован, не так ли? — насмешливо интересуется парень, замечая растерянность на чужом лице. Уанслер молчал, не зная, что ответить на подобную язвительность со стороны поймавшего его с поличным шатена. Он чувствовал прожигающий взгляд даже сквозь тёмные линзы чужих очков и понимал, что врать будет попросту бесполезно: этот зазнавшийся магнат всё заранее предугадал, а сам юноша в который раз под действием воспалённого разума по-детски повёлся на столь очевидный обман. Действительно, как же он мог не догадаться, что за плотными шторами будет скрываться нарисованный на большом холсте макет чудесной долины. Слишком просто и в то же время гениально. — Не рассчитывай, что я настолько глуп, чтобы оставить тебя одного в своём кабинете и не подумать о том, что ты захочешь нарушить мой запрет. А уж тем более после нашего разговора. Ты ведь буквально открытая книга, Уанслер. — Ты лжец, — почти выплёвывает из себя парень и до побеления сжимает руки в кулаки, явно игнорируя едкие замечания в свою сторону. — Ты всё это время врал и скрывал от меня всё, что было не угодно тебе! Как ты посмел врать людям о сокращении вырубок, когда прямо сейчас у тебя лежит согласие на их увеличение? — Так, значит, ты ещё и в документах моих рылся, — строгий, холодный тон парня безотказно действует на Уанслера, моментально пуская страх по венам. — И лучше бы я сделал это раньше. Ты… ты просто… как ты можешь так поступать? Это эгоистично, глупо и неправильно, так нельзя! Ты убьёшь всю природу, Гридлер. Разве какие-то Всменужки стоят тех мучений, которые сейчас испытывают горожане и животные? Гридлер злобно нахмурился и быстро направился прямо к почувствовавшему себя чересчур бойким и твёрдым парню. Оказавшись рядом, он оценивающе оглядел свой стол, останавливаясь на парочке в панике раскиданных документах и открытом ящике, бардак в котором, казалось, стал ещё хуже, чем был до этого. Его губы дёрнулись в подобие хищного оскала, едва оголяя заострённые к концу клыки, а скулы неприятно сводило от переизбытка возмущения. Почему Уанслер посмел его ослушаться? Почему посчитал, что останется безнаказанным за то, что он сделал? Куда вдруг пропал его страх, некогда позволявший шатену управлять поведением юноши? Быть может, ему пора освежить память и напомнить, каков Гридлер в гневе? — Какая жалость, — с сарказмом ответил он. — И что ты предлагаешь мне? Закрыть огромный бизнес из-за каких-то жалких зверушек? — шатен наклонился ближе к гитаристу с желанием заглянуть в его блестящие волнением голубые глаза. — Разве тебе не нравится жить здесь, в идеальных условиях? Даже по нашему договору я не прошу тебя о многом, зато в ответ ты получаешь от меня куда больше, чем следует. Всё это ведь стоит денег, Уанси, огромных денег. — Значит, они интересуют тебя больше, чем моё мнение? Фабрикант ощутил, что его терпение лопнуло. Он с отмашкой резко поднял свою руку над головой, дабы как следует замахнулся для удара, отчего Уанслер вмиг испуганно сжался и тоже поднёс руки к лицу в надежде хоть как-то защититься от предстоящего ощущения боли. В его зелёных глазах плескался огонёк неконтролируемой злости, которая вот-вот была готова до последней капли обрушиться на несчастного гитариста, что совершил столь некрасивый, хоть и необходимый поступок. Гридлер ещё с несколько секунд с недовольством смотрел на трусливо застывшего в столь жалкой позе парня, в терпеливом страхе ожидавшего, когда чужая рука наконец оставит свой алый след на его лице, после чего виновато прикусил губу и шумно выдохнул, опуская руку обратно. Нет, он не посмеет этого сделать. Он ведь негласно обещал себе, что пойдёт на всё, лишь бы гитарист не чувствовал себя в опасности, а вместе с тем спокойно располагал к нему той же симпатией, что и сам шатен. И если он в действительности хочет, чтобы так всё и было, парню следовало держать себя в руках и не срываться на двойнике даже при таких обстоятельствах. Иначе Гридлер окончательно потеряет связь с этим очаровательным, хрупким и доверчивым юношей, заставляющего его холодное сердце заходиться в сумасшедшем ритме, сильнее разгоняя непривычно разгорячённую кровь по телу. Неожиданно повисшая тишина разрезала помещение, заставляя парня осторожно приоткрыть глаза и первое время в недоумении забавно хлопать пушистыми ресницами. Он с опаской смотрел на фабриканта, что вдруг переменился в лице: теперь он выражал спокойствие, почти что радость, в то время как движения его стали намного плавнее и размеренно. Уанслер в который раз удивлялся тому, как же быстро Гридлер менял гнев на милость, однако это позволило ему немного расслабиться и с облегчением выдохнуть. Теперь знал, что ему ничего больше не угрожает. Конечно же, до поры до времени. — Пожалуй, я… я сам виноват в том, что ты успел увидеть в этих документах. Я должен был догадаться, что ты не удержишься от такого соблазна, — вкрадчиво размышлял вслух парень, по излюбленной привычке поднеся указательный палец ко рту, как вдруг расплылся в интригующей ухмылке. — Впрочем, это уже неважно. У меня для тебя есть небольшой подарок. — Я должен ожидать какого-то подвоха? — с прищуром спросил гитарист и скрестил руки на груди. — Ох, ты специально продолжаешь действовать мне на нервы? Просто закрой глаза, ладно? Юноша не стал лишний раз идти поперёк вполне культурной просьбы своей копии из будущего, а потому снова послушно закрыл глаза. Он хотел было отдёрнуть руку, когда ощутил, что к ней прикоснулась чужая, но Гридлер цокнул и прошептал что-то в роде: «спокойно», и парень вновь самозабвенно покорился шатену. Тот аккуратно повёл его куда-то в сторону, вероятно, подальше от своего рабочего места, а вскоре и сам ненадолго исчез, оставив Уанслера наедине с самим собой под звуки удаляющихся шагов, что эхом разносились по кабинету. Не прошло и пяти минут, как парень вновь оказался рядом. Он почти вплотную подошёл к гитаристу, и вскоре тот ощутил приятную, до боли знакомую тяжесть на своих плечах. Гридлер, совершенно не скрывая своей гордости, разрешил парню открыть глаза, и тогда же услышал восторженный вздох, сорвавшийся с чужих губ. Уанслер просиял, в неверии с осторожностью ощупывая совсем новую электрогитару в своих руках. Её яркий красно-коралловый цвет отдавал свежестью и придавал инструменту сочности, а золотые лады, бридж и звукосниматель из, вероятно, настоящего золота создавали эффект дороговизны и статности. В его полированной поверхности отражались переполненные искренним счастьем и торжеством глаза юноши, который ощущал себя маленьким ребёнком, которому родители на рождество подарили столь желанную вещицу, от которой их чадо не оторвётся ещё ближайшие пару месяцев. Парень боялся лишний раз задеть гитару не там, где нужно, поэтому какое-то время с широкой улыбкой попросту любовался её красотой и стилем. Однако руки уже зудели от страсти поскорее прикоснуться к её железным струнам, и Уанслер едва держался, чтобы не сорваться. Гридлер заметил это и коротко усмехнулся чужому стеснению и вежливости. — Ну же, сыграй мне что-нибудь. Я разрешаю, — добавил он для пущей надёжности и мягко улыбнулся юноше. Гитара в чужих руках зарычала, для начала издавая слишком резкий и грубый аккорд, но вскоре послышались и другие, куда более приятные ноты. Парню просто нужно было разыграться, как следует прочувствовать новую гитару, и фабрикант не смел мешать своему двойнику насладиться этим моментом, сродным с первым поцелуем со своей половинкой — таким же томяще-сладостным, волнительным и немного неловким с непривычки. Гридлер с неподдельным наслаждением смотрел, как чужие тонкие пальцы скользили по гладкому грифу и твёрдым струнам, ловко перебирая их между собой и извлекая бодрящие, взывающие к непроизвольным танцам звуки. Сначала внимательно, по большей части изучающе, будто сравнивал, как сильно улучшились или же растерялись его навыки за последние несколько лет, но затем с какой-то нездоровой увлечённостью, даже побудившей его снять свой аксессуар для лучшего обзора. Шатен смотрел на эти длинные, эстетично красивые руки и представлял, как переплёл бы их пальцы вместе, заставляя слиться воедино не только телами, но и душами. Как он с той же юркостью и рвением изучал бы каждый сантиметр стройного тела Уанслера, что так изголодалось по ласкам и вниманию, будучи скрыто за тканью его повседневной одежды. Представлял, как они с силой комкали ткань постельного белья, пока сам Гридлер с жадностью выцеловывал бы до него никем не тронутую шею парня, ловя каждый пошлый звук, исходящий от гитариста. Он знал, на что были способны эти руки, а в особенности тогда, когда их можно было направить в правильное русло. Вот и сейчас парень, стараясь подавить свои слишком развратные мысли, беспомощно кусал собственные губы, но так и не оторвал глаз от объекта своих запретных фантазий. Как только импровизированные гитарные рифы стихли, фабрикант ощутил облегчение. Если бы так продолжалось и дальше, он бы уже давно самостоятельно убежал прочь в намерении немного успокоиться и забыться об этих грязных и ошибочных мыслей в сторону своего двойника из прошлого. Всё это было так неправильно, но так пленительно сладко. Уанслер так увлёкся, что, казалось, даже не заметил, как лицо его слегка покраснело от усердия. Он выглядел всё таким же довольным и радостным, о чём свидетельствовала его искренняя улыбка и блестящие лаской глаза, в эту секунду устремлённые на Гридлера. Последний, чуть замешкавшись, неловко кашлянул в кулак и сдержанно улыбнулся в ответ, тем самым стараясь поскорее избавиться от навязчивой картинки перед глазами. — Эта гитара просто восхитительна! Она мурлычет, а не играет, — со смехом заявил парень, слабо оглаживая её корпус. — Знал, что тебе понравится, — чувствовалось, что шатен ни на секунду в этом не сомневался. — Теперь она твоя, наслаждайся. Уанслер был несказанно рад такому неожиданному, но оттого весьма приятному подарку, которого он так долго ждал всё это время, едва ли не умирая со скуки. Но ещё больше он был рад факту, что, несмотря на его достаточно подлый поступок, Гридлер даже не попытался отругать его, а вместо этого отдал юноше свою гитару в качестве… извинений? Это было слишком странно, слишком непохоже на обычного фабриканта, из-за чего парень даже не сразу поверил в реальность происходящего. Неужели, тот взаправду немного смягчился по отношению к нему? Но что послужило причиной? Неужто желание Уанслера вразумить своего нарциссического и меркантильного двойника пошло тому на пользу? Или же это было нечто другое, скрытое от людских глаз за поверхностью очевидного чувство, в сотню раз превосходящее совесть? Парень не знал наверняка, однако факт чужого добродушия и милости приятно согревал тело изнутри, заставляя чувствовать лёгкость и долгожданное спокойствие. В тот же миг Гридлер почувствовал, как чужие руки мягко обхватили его, нерешительно укладываясь на спине, а сам гитарист осторожно прижался к нему чуть ближе. Он коротко вздрогнул от столь внезапных объятий, но даже не подумал о том, чтобы вырваться из них. Казалось, это было необходимым жестом для более искреннего выражения всей благодарности, что сейчас искрилась в юноше, и фабрикант не смел ему противиться. Парень лишь в ответ положил свои руки Уанслеру на спину, слабо погладив ту и одарив его лучистым взглядом, полного умиления. Гридлер с нежностью положил свою голову на макушку парня, ощущая, как мягкие волосы приятно ласкали его щёку. — Я хочу, чтобы ты доверял мне, Уанслер. И тогда я буду доверять тебе, — на выдохе проговорил он, чувствуя, как участился пульс гитариста. — Иначе в этом нет никакого смысла. Знай: ты не получишь от меня того, чего хочешь, пока я не смогу убедиться в обратном. Фабрикант с нежностью погладил парня по его смоляным волосам, после чего немного отстранился и под удивлённый взгляд напротив переместил свои руки тому на щёки. Гридлер вновь лукаво ухмыльнулся, вновь приняв задумчивый вид: — Знаешь, Уанслер, наверное, мне стоит организовать парочку открытых встреч с экоактивистами. Я предоставлю им все необходимые документы, в том числе и на новую очистительную систему, в которую я вложился всего пару дней назад. А та бумага… — парень ненадолго замолчал, вероятно, обдумывая то, что следовало бы сказать Уанслеру, — забудь о ней. Я понял, что эта сделка невыгодна: уж лучше я сам буду рубить лес в том темпе и количестве, в каком нужно будет мне, а не платить по сотне баксов за час, в который они за раз срубят едва ли не всю долину. Быть может, я даже закрою парочку магазинов, чтобы немного сбавить обороты продаж, а вместе с тем и сокращу вырубку. Как считаешь? С каждым новым словом на лице Уанслера расцветала неконтролируемая улыбка, а на душе становилось совсем тепло и свободно, словно он наконец избавился от невероятно тяжелого груза, что так любезно водрузил ему на спину Лоракс. Парень активно закивал головой вверх-вниз, в это мгновение чувствуя себя самым счастливым человеком на планете. Гридлер что, правда впервые услышал его? Значит, он без сомнений доверился юноше, подразумевая, что его слова смогут внести ясность в решение если не всех, то хотя бы половины нынешних проблем — это ли не восторг? Шатен негромко рассмеялся и коротко поцеловал парня в нос в знак одобрения, с удовольствием подмечая, как растерянно тот посмотрел на него, пока на щеках его блестел слабо заметный румянец. Кажется, теперь они оба встали на ступень пути к исправлению. И если Гридлер стал ближе к искуплению своих ошибок, то Уанслер — к избавлению от собственного страха и недоверия.