16 ломанных звуков

Чонгук сидел на крыльце, закутавшись в старый плед, который пах прелым деревом и чем-то, что невозможно вычистить из памяти. Кресло-качалка поскрипывало, отдаваясь в позвоночнике глухим эхом. Щенок спал у него на коленях, свернувшись в тугой комок, подрагивая в снах. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки крови и золы. Его взгляд был рассеянным. Он смотрел мимо травы, мимо редких кустов, мимо дороги, которую Тэхён заставил выучить наизусть. И только звук — едва слышный гул мотора — выдернул его из мутной тишины. Машина. Чёрная. Слишком медленная. Она остановилась внизу холма, в аккурат напротив старого дерева, перекошенного временем. Из неё вышел человек — невысокий, с мятной макушкой, светлой даже в сгущающемся полумраке. Лицо он не разглядел, но этого было достаточно. Гук замер, плед соскользнул с плеч, щенок завозился, но не проснулся. Офицер нашёл их.

Он сглотнул.

В груди — леденящее ощущение. Не страх — опасение. Не за себя. За то, что подумает Тэхён. За то, на кого он может поверить. На кого может сорваться. Гук аккуратно встал, не разбудив щенка, прижав того к груди, и без единого звука зашёл в дом, стараясь не скрипнуть дверью. Закинул плед на крючок, даже не замечая, как пальцы дрожат. Сердце било в висках, как если бы оно пыталось выбраться первым. Он не вызывал Юнги. Он клялся себе, что никогда не сделает этого. Он ведь… остался.

И всё же…

Он знал, что этого будет недостаточно для Тэ. Он закрыл дверь, повернул замок. И остался стоять в темноте прихожей, щенок дрожал у него в руках. Тэхён вышел из кухни, встряхивая полотенце от влаги. В доме пахло мясом и приправами, но в этом запахе Чонгук чувствовал не голод — только липкую тревогу и нарастающую рвоту. Он стоял перед входной дверью спиной к ней, всё ещё обнимая щенка, когда Тэхён взглянул на него.       — …Ты дрожишь, — вымолвил тот тихо, почти ровно. Ни ласки, ни угрозы. Только сухое замечание, от которого хотелось исчезнуть. Гук прижал губы к щеке щенка, опуская взгляд. — Просто ветер… — слабо солгал он. Тэхён подошёл ближе. Схватил его взгляд — за его щёки, скользнул глазами хищника вниз, по его плечам, по ступням. Оценивал. Узнавал. Читал. А потом его тело резко замерло. Лёгкий поворот головы в сторону двери — и взгляд застыл в стекле. Мятная макушка. Ровное дыхание. Прикрытые глаза, будто бы он просто любовался природой. Но Тэхён знал — Юнги не дышит просто так рядом с домами, которые могут быть сценою преступления. Он не сказал ни слова. Не охнул, не поддался внезапности. Он просто повернулся к Чонгуку и негромко кивнул на стул у стола:       — Садись. Гук подчинился, как дрессированное животное, хотя внутри у него горел костёр тревоги. Тэхён уже успел вытереть пролитый суп, даже сменил ложку, поставив новую. Всё было готово. Но аппетита не было. Тэхён ушёл через чёрный выход. Бесшумно. Как хищник. Дверь на задний двор щёлкнула замком.

***

Сидя в машине Юнги напряжённо кусал вишневую сигарету в зубах, и смотрел на холм где стоял старый дом. Сплюнув окурок на землю размазывая её подошвой кед, он смотрел на мальчишку рядом со старым домом, держа в руках какое-то маленькое животное. Этот парень смотрел прямо на него. Затем медленно скрылся за дверями будто прятался от зверя. Дом был тёмен почти весь, за исключением кухни — одинокий, тёплый свет пробивался сквозь занавески, растекаясь по полу, как капли мёда по лезвию ножа. Юнги вышел из машины, закрыл дверь почти беззвучно. Шёл медленно, не на каблуках — но всё равно в каждом шаге слышалось приближение правды. До дома была не так уж и далеко, скорее подниматься было чуть сложнее. Калитка была не заперта. Дверь — приоткрыта. Он не вытаскивал пистолет, не кричал, не звал по имени. Юнги знал: если это тот, о ком он думает — не спугни. Подойди. Укуси ближе. Шаг, ещё шаг — деревянный пол крыльца скрипел как кости под сапогом. И вот он внутри дома, шагает по коридору до кухни от которой проливался свет.

И видит.

Пропавший ребенок. Чонгук сидит на стуле, бледный, в тонкой серой кофте, обнимающий щенка. Он не ест. Глаза стеклянные, плечи опущены. Но он жив.       — Чонгук..? — голос Юнги едва слышен, но он тут же делает шаг ближе. — Всё хорошо. Я Мин Юнги, из полиции. Парень вздрагивает. Поднимает взгляд. Он узнаёт — и сжимается, как будто Юнги — не спасение, а ещё один капкан.       — Уходите, — хрипло просит он. — Не надо. Не трогайте меня. Не трогайте его.       — Он заставил тебя так говорить? — Юнги почти подбегает. — Он здесь? Он держит тебя? Чонгук трясёт головой, но видно — он боится. Боится, как боятся те, кого научили бояться любви.       — Пошли со мной. Я выведу тебя. Прямо сейчас, — шепчет Юнги, протягивая руку. — Всё будет хорошо. Я с тобой. Но Гук не двигается. — Он меня спас. Он.. я не уйду. Тишина. В кухне — только тиканье старых часов. Где-то в углу скулит щенок который спрыгнул из рук мальчика. Юнги моргает. Понимает.. но слишком поздно. И тогда — удар. Мгновенный. Глухой. Металл с треском врезается в затылок. Лоб Юнги ударяется об край стола, и он падает — сухо, с грохотом, как мешок с костями. Сзади, из темноты темного коридора, выходит Тэхён. В руках — лом. Его лицо в тени, но губы скользят в сторону в легкой, почти детской улыбке.       — Молодец, крольчонок, — мягко говорит он, обводя взглядом Чонгука. — Даже не пикнул. Чонгук сидит неподвижно. В глазах слёзы, но он не двигается. Он — не жертва. Он — смирившийся. Он молчит даже если у него отобрали самое дорогое. Тэхён кидает лом в сторону, слышится лязг металла о камень.       — А теперь… — он наклоняется, гладя его по голове, — я знаю, кто тебе по-настоящему нужен.

Юнги стонет.

Тихо, как если бы пытался не вспугнуть хищника. Он дёргается, шевелит пальцами, кровь — тёмная, густая — уже пропитала рукав его пальто. Он дышит. Ещё жив. Чонгук всё ещё сидит на стуле. Белые костяшки пальцев, сжимающих край сиденья. Его дыхание — короткое, рваное. Он не может отвести глаз от тела, лежащего в кухне, как ненужная кукла.       — О-он жив... — выдавливает он хрипло. Тэхён уже стоял над Юнги, ноги расставлены, как будто он решает, стоит ли добить. Лом всё ещё валяется у стены, его можно поднять одним движением — и всё закончить. Но он не шевелится. Только смотрит.       — Да, — говорит он наконец. Спокойно. Почти с усталостью. — Ещё жив. Он склоняется, наклоняет голову, чтобы разглядеть его зрачки. — Но ненадолго, если потеряет больше крови. Чонгук сглатывает, встаёт — ноги будто ватные. — Надо.. может, перевязать? Он же так..       — Он предатель, — резко обрывает Тэхён, глаза сверкнули. — Он бы увёл тебя. Забрал бы, увёл моё солнце. Тишина снова опускается, густая и вязкая. Тэхён встаёт, разворачивается к Чонгуку. — Если ты хочешь, чтобы он жил — он будет жить. Но ты решаешь, понимаешь? Он подходит ближе. Берёт Чонгука за руку. — Ты.       — Только ты. И в эти секунды Чонгук чувствует, что власть отдана ему. Не свобода — власть. И цена ей — страшная. Ужасающая. Он смотрит на Юнги. Того, кто хотел спасти.       — Если он очнётся.. — Чонгук срывается на шёпот, — …он всё расскажет.       — Да, — подтверждает Тэхён. — Он разрушит всё, что мы построили. Наш дом. Нас.

Молчание.

И тогда Чонгук делает шаг вперёд. Медленно опускается рядом с Юнги. Смотрит на него — и шепчет:       — Но он добрый, Тэ.. он возможно поймёт нас..       — Он не сможет понять. Он не смотрит на Тэхёна. Он смотрит на пол. На кровь.       — Запри его. В погреб. Пока не умрёт или не забудет, — говорит наконец. — Только не убивай. И в этот момент в глазах Тэхёна вспыхивает нечто похожее на восторг.       — Знаешь.. — он улыбается, нежно трогая щёку Чонгука. — Я знал, что ты меня не предашь. Они с Чонгуком, понесли Юнги в сторону коридора, открыли шкаф убирая в сторону весящие вещи на вешалках. Открывая с хрустом дверь в подвал, был ли Чонгук всё ещё подавлен от потери ребёнка? Возможно. Но сейчас он больше волновался за то, что его мир влюбленной иллюзии, могут испортить, пошатнуть её. Подвал пах сыростью и старыми воспоминаниями ночи. Пыль ложится на губы. Застывает в лёгких. С каждым вдохом ощущается, как тягучая паутина времени. Ступени скрипят. Чонгук идёт первым, освещая путь старым фонариком. Он дрожит — не от страха, от осознания. От ответственности. За того, кого сам предложил не убивать. Позади Тэхён — тащит тело Юнги, словно мешок с мукой. Без особого усилия. Молча. Без упрёков.       — Здесь, — шепчет Чонгук, указывая на дальний угол. — Там меньше плесени. Тело опускается на пол. С глухим звуком. Они долго стоят над ним. Не говорят.       — Надо связать, — тихо добавляет Чонгук. Тэхён лишь кивает. Уже достаёт ремень и старую верёвку. Когда всё готово — руки Юнги связаны, ноги тоже. Голова чуть приподнята, подложена под неё старая подушка. Не из милосердия — чтобы не захлебнулся, если начнёт блевать. Чонгук знал, как это бывает после сотрясения.

И тогда он шевелается.

      — …гх… Слабый звук. Словно призрак, скребущийся в горле. Тэхён вмиг оборачивается, но Чонгук уже стоит рядом с Юнги. Склоняется, слушает дыхание. Громче. Глубже. Он приходит в себя.       — Тэ… — выдыхает Юнги, всё ещё не в силах открыть глаза.       — Ш-ш-ш… — шепчет Чонгук. — Спи. Не вспоминай. Но Юнги слабо шевелит пальцами. Его губы едва слышно выдыхают: — Я.. всё видел он.. тебя держит… И тут рядом с ним опускается Тэхён. Садится на корточки, взгляд — спокойный, кажется даже усталый.       — Ты пока ещё можешь уйти живым, — говорит он почти шепотом. — Только молчи. И подумай, Юнги, кто ты теперь — герой или мученик?

Ответа нет.

Только треск от фонаря и хрипловатое дыхание Юнги в полумраке. Чонгук поворачивается к Тэхёну.       — Оставим ему воды в миску и бинты сменим. Он должен.. понять.

Тэхён медлит. Потом кивает.

      — А если не поймёт?       — Тогда гниль вокруг него проглотит его быстрее, чем мы решим. Они уходят, сменив бинты на голове Мина, не закрывая дверь — только подперев стальной защёлкой. В подвале снова тишина. Юнги остаётся лежать. Живой. Но сломанный. И в его голове звучит только одно: "Я не смог его спасти."

***

Они сидели на крыше старого общежития, залезли с помощью ржавой, старой лестницы. Лето, душное, тяжёлое. Небо утопает — в ржавчине пятничного заката. Пахло пепси из-за открытых синих банок, пылью от плавящихся шин и жареным мясом с чьего-то балкона.       — Думаешь, мы когда-нибудь станем нормальными? — спросил Тэхён, лёжа, раскинув руки. Сигарета тлела между пальцами.       — А мы ненормальные? — усмехнулся Юнги, глядя на облака которых прогонял ветер к оседающему солнцу.       — Ты - нет. Я - да. Юнги молчал. Он тогда уже понимал, что с Тэхёном что-то не так. Тот часто говорил странные вещи, слишком много знал о боли, о смерти. Но был… настоящим. Настолько настоящим, что рядом с ним все казались — копиями. И Юнги держался за это, как за огонь в мерзлом лесу. Как за мягкий плед в холодной комнате.       — Я однажды убью кого-то, ещё — сказал Тэхён почти сонно.

Юнги повернулся к нему.

      — Ты же шутишь. Кого ты там вообще первым убил?       — Нет. Просто говорю, как есть. Наверное, с детства знал. — Он выдохнул дым. — Оно во мне. Просыпается иногда. Хочется… разломать.       — Тогда… просто не давай себе спать.       — Я не про сны.

Долгая тишина.

Юнги помнил, как тогда положил руку ему на плечо. — Ты сможешь выбрать. Когда придёт момент. Просто вспомни меня. Тэхён ничего не ответил. Только посмотрел на него боковым взглядом. Там, в этом взгляде, был океан. Грязный, вязкий и полный утонувших тел. Как болото что затягивает, и убивает без желания отпускать из своих липких рук. Сейчас, лежа на полу сырого подвала, связанный, с болью в затылке и глухим гудением в голове, Юнги вспоминал тот самый вечер. И эти слова.

Ты сможешь выбрать.

Он не знал, для кого теперь эти слова: Для него? Для Тэхёна? Но если Тэхён всё ещё был тем мальчишкой, что лежал рядом и говорил:

Оно во мне.

Тогда, может быть, не всё ещё потеряно. Юнги сидел в своей машине, пальцы дрожали на телефоне. Он смотрел в сторону дома на холме, в котором когда-то смеялся с другом в их маленьких годах, не подозревая, что внутри всё сгнило. Вдохнув, он набрал номер дежурной части.       — Это Мин Юнги. Мне нужен ордер на обыск.       — Что? На кого?       — На Ким Тэхёна.       — Ты шутишь? Это ж Тэхён, он сам нас вытаскивал из…       — Ордер, — сказал он глухо. — Я не могу объяснить. Просто проверьте адрес. Я отправлю координаты. Пауза. Потом в трубке раздался тяжёлый выдох.       — Хорошо. Проверим. Только без паники. Но у тебя есть улики? Вдруг ты ошибаешься? Юнги посмотрел на дом ещё раз, бросил последний взгляд на тень в окне, и опустил телефон.       — Если я ошибаюсь.. я этого хочу. Улики же и доказательства в машине. Он оставил в машине всё, если они успеют, найдут улики. Он ушёл в сторону старой фермы. Туда, где, как он надеялся, ещё успеет найти ответы.

***

Серая машина полиции въехала на грунтовку. Внутри сидели двое молодых офицеров, которым дали задание проверить всё на всякий случай. Они переглянулись, глядя на более менее ухоженный дом.       — Не думаю, что он скрывает кого-то, — буркнул один. — Тут даже трава подстрижена, как у начальника. Они постучали в дверь. Им открыл Тэхён. На нём были простые тёмные домашние штаны и белая футболка. Она была в пятнах видимо из-за воды. Волосы чуть растрёпаны, лицо спокойное. Он был безупречен.       — Добрый вечер, господа.       — Простите за беспокойство, Тэхён-ши, у нас.. поступил сигнал.       — Сигнал? На мой дом?       — Да, один из офицеров заподозрил, что здесь.. может находиться пропавший.       — Вы шутите? — Тэхён усмехнулся, отступив, открывая дом. — Прошу. Я только закончил уборку, но вы можете осмотреть всё.

Они вошли.

Пол блестел. Запах — мыло и лимона. Кухня пустая. Холодильник — почти идеален ровно столько продуктов, сколько нужно для одного. Комнаты, спальни — безупречно аккуратны. Будто бы сам перфекционист постарался.       — Вы не возражаете, если мы осмотрим всё детальнее?       — Конечно. Я ничего не скрываю. Можете даже в кладовку заглянуть. Но пожалуйста снимите обувь. Они обошли второй этаж, смотрели шкафчики, изучали каждую комнату, но находили лишь чьи-то игрушки, позже они всё свалили на щенков что здесь бегали и тяфкали на них. Спустились на нижний, тут так же, ванна, кухня, кладовка маленькая под лестницей. Даже постучали по стенам, авось там пусто и можно найти проход. Но не нашли ничего. Дверь в подвал была за старым шкафом, в котором стояли книги, висели дождевик да худи, и другие теплые вещи, с парой пустых коробок на полу шкафа. И шкаф был пристроен к стене — неподвижный, как мебель в музее. Когда они вернулись к выходу, Тэхён уже приготовил чай с лимоном и предложил им по чашке. Те, стесняясь, отказались и кланялись прося прощения.       — Простите ещё раз, Тэхён-ши. Просто протокол.       — Всё хорошо, — улыбнулся он. — Бывает. Берегите себя. Особенно того, кто подал сигнал. Они даже не заметили, как в его голосе вспыхнуло еле слышное напряжение. Чонгук лежал на полу подвала, прижавшись к стене. Он слышал голоса — незнакомые. Полиция? Его сердце колотилось, а рядом лежал Юнги, но рот его был заткнут тряпкой, а запястья — туго затянуты. Он вслушивался, как всё затихло. Потом — звук уходящих шагов. Щёлкнула дверь. И — тишина.       — …мМ. — Юнги мычал парнишке, пытался освободиться, что не делал, а волосами он уже давно собрал паутину с пылью. Парень стоял к нему спиной. Молча. Будто не услышал. Он прислушивался — кажется, наверху кто-то ещё стучал по полу. Последние шаги Тэхёна перед уходом. Или он специально топал.

Чонгук обернулся.

— Не мычи, — выдохнул он. — Я всё равно не хочу слышать, что ты скажешь о нём, или об этом — месте. Юнги закрыл глаза, в груди щемануло — это было не прежнее сопротивление, не страх. Это была усталость. Почти сдача.       Он медленно покачал головой. Старался зацепиться о что-то, дабы стянуть эту тряпку со рта и он смог, о гвоздь что торчал.       — Ты ведь, видишь он тебя выкрал как бездомного щенка, просто издевался, а ты сидишь здесь и ждёшь когда он вернётся.. и скажет тебе, молодец Гуки..? — он уже бился головой о пол, пытался достать до него ногой. — Почему ты просто не сбежал, у тебя было столько возможностей! — уже из-за отчаяния, он перешёл на высокий тон, но заметил как юноша поникся, и сгорбил плечи опуская голову.       — Потому что я сам остался. — Тихо. Мягко. Почти виновато.

Юнги напрягся.

      — Остался?.. — Он сглотнул. — Ты хотя бы ждал кого-то.. кто спасет?       — Да.       — Тогда почему ты не побежал.. мы бы могли успеть, моя машина, ты же её видел..              — Ты пришёл слишком поздно..       — Поздно?.. — голос Юнги дрогнул. — Парень, Тэхён держал тебя взаперти, черт подери! Он.. что он с тобой делал?! Ты выглядишь как убитый...       — Я не хочу об этом. — Чонгук шагнул ближе, сел на корточки перед Юнги. — Я просто хочу, чтобы ты понимал. Я не заперт. Не сейчас. Юнги вгляделся в его глаза. Там не было злобы. Не было страха. Только опустошённое принятие.       — Он сделал тебе что-то.. с головой, — выдохнул Юнги. — Но я вытащу тебя. Я клянусь, Чон, ты просто не видишь, как…       — Ты думаешь, я не вижу? — резко перебил Чонгук, голос сорвался, но быстро стал снова тихим. — Я просыпаюсь с ним. Я ем то, что он готовит. Я прячусь, когда к дому подъезжает чья-то машина. Я слышу, как он по ночам говорит со своей мёртвой матерью. Я чувствую через сон, как он плачет и обнимает меня. Я всё вижу, офицер. Они замолчали. Только капли воды со стены тихо стучали в ведро в углу, нарушая полную тишину.       — Тогда почему?.. — прошептал Юнги, почти сломленный. — Почему ты просто не уйдёшь? Чонгук опустил голову, прижал пальцы к вискам, кривя губы.       — Потому что он сделал так, что.. уходить — страшнее. А остаться... стало привычным. А потом — нужным. А потом... — он выдохнул, — стало казаться, что я — тоже он.

Он встал.

      — Не пытайся меня спасать. Не сейчас.

Он пошёл к лестнице.

      — Где он?.. — последовал тихий, болезненный вопрос. — Наверху. Заканчивал уборку. Ты не шумел — значит, не придёт. Я прослежу. — и, остановившись у ступеней, добавил, глядя в пол: — Если что… я скажу, что ты молчал. Что ты был добрым.

Они уехали.

Тэхён выдохнул — коротко, через нос. На губах появилась слабая, нервная улыбка. Он закрыл дверь, медленно, беззвучно, прижавшись лбом к косяку. Потом развернулся и прошёл вглубь дома.

Кажется, теперь можно спуститься.

Он не торопился. Он ходил по комнатам, ловя каждый скрип, каждую пылинку в воздухе. Пол вымыт. Всё отодвинуто на место. Стекло на окне в кухне натёрто до идеала. И даже крошки со стола — как будто их никогда не было.

Только шкаф.

Он подошёл к нему и провёл ладонью по занавешенному ряду одежды.

Щёлк.

Створка слегка приоткрылась внутрь — дверь вниз. Он шагнул в темноту. Встречая перед собой Чонгука, видимо тот уже собирался выйти поняв что всё стихло.       — Уютно, правда? — Тэхён спустился почти без звука, на лице — прежняя маска вежливой отрешённости. — Влажновато, зато прохладно. Юнги поднял на него глаза — сдержанно, молча. Чонгук тоже молчал, стоял рядом. Он не дрогнул, не испугался. Вытащив из зажатой в кулаке папки скомканные снимки.       — Сколько ты за мной следил, с осени? — сказал он негромко. — Ты думал, я его здесь убиваю, я его люблю Юн. Он вытащил один и швырнул. На фото: Тэхён в очереди за кофе. Чонгук рядом. Другой: Тэхён держит щенка, Чонгук же держит шприц.       — Ты думал, я не успею всё обчистить? — Он швырнул ещё одну. — Что я могу упустить что-то, и они меня арестуют? Фото: где они вдвоём идут по дорожке с тележкой из гипермаркета. Юнги молчал. Он даже не пытался отмахнуться. Фото падали на его ноги, как улики. Как приговор.       — Я чуть было не ударил его из-за тебя — выдохнул Тэхён. — Это не плен Юн, это просто дом для бедняжек. Чонгук тихо хмыкнул, подошёл ближе, взял одну из фотографий с пола, полюбовался. Потом взглянул на Тэхёна, словно спрашивая: можно ли?       — Здесь мы красивые. — Его голос был почти шепотом. Юнги медленно опустил голову. Взгляд в пол. Это всё конец.       — Что теперь? — наконец спросил он. Тихо, обречённо. — Убьёшь? Тэхён лишь усмехнулся. — Ты сам полез. А теперь хочешь выхода?

Он повернулся к Чонгуку:

      — Он был добрым? Тот лишь кивнул. Быстро. Немного дрожащей головой.       — Тогда не будем спешить. Мы же — семья.

***

Свет мягко лился через занавески. На столе стояла глубокая миска с рисом, миска с подливой, густым кари. Пахло пряностями и чесноком, будто всё вокруг — просто мирный загородный дом. Тэхён стоял у плиты в мягкой серой футболке, неспешно размешивая подливу. Щенки возились у его ног, пронзительно тяфкая. Он клал им в миски корм — чуть сыпанул больше, чем нужно, с ленивой ухмылкой. Пусть радуются на сегодня.       — Гук, поставь ложки, пожалуйста, — беззаботно бросил он, словно они не в плену собственной тишины.       — Угу, — отозвался Чонгук. Он был спокоен. Даже чересчур. Он вышел из кладовки с ложками, аккуратно разложил их — одну перед собой, одну перед Тэхёном… одну перед Юнги.

Юнги.

Он сидел с ровной спиной. Верёвки впивались в кожу, но он не дергался. Лицо его было жёстким, губы сжаты. В глазах — затаённая злость, но он не рычал. Он наблюдал. Оценивая.       — И что… это? — наконец произнёс он. — Семейный ужин?       — Ну, да, — ответил Тэхён просто. — А что? Он принёс миски. Поставил перед каждым, разложил еду по тарелкам. Всё — аккуратно, щедро, вкусно. Ни одной капли мимо. Щенки сгрудились у двери, гремя мисками да пища как игрушки. Чонгук сел. Его руки были сложены на коленях. Он выглядел.. мирно. Даже слегка блаженно. Губы растянуты в слабую улыбку, взгляд прикован к еде. Юнги посмотрел на него.       — Ты серьёзно? — тихо произнёс он. — Сидишь тут, как будто ты в отпуске. Он держит тебя в доме насильно, ты это помнишь? Чонгук не ответил. Он взял ложку, размешал рис с подливой и неторопливо поднёс ко рту.       — Соли, Тэ, можно? Тэхён кивнул, передал баночку. Их пальцы соприкоснулись. Улыбки — как будто по расписанию. Юнги дёрнулся: — Вы оба поехали. Тэхён наконец сел за стол, пригладив волосы. — Просто ты не в курсе всей картины, Юнги. Он попробовал кари, кивнул. — И потом… не тебе судить, кто поехал. Ты ведь сюда сам пришёл. Юнги сжал челюсть. Он выдохнул.       — И что дальше? Сидеть и играть в «домашнюю идиллию»? Чонгук наконец посмотрел на него — в упор. Спокойно.       — Я дома.

Пауза.

      — Он тоже. Ты — гость. После обеда Чонгук не стал говорить лишнего. Он собрал тарелки, вымыл их тщательно, с детской сосредоточенностью. Юнги наблюдал из-за стола, привязанный, всё ещё выпрямленный, будто даже верёвки не позволяли расслабиться. После ужина Тэхён курил за дверью, прислонившись к косяку, и вглядывался в туманный склон. На горизонте — розово-серый свет, уходящий за деревья. Всё выглядело так, будто вечер сам затягивает петлю вокруг дома. Щенки возились на полу. Один — тот самый четвертый, чья мордочка была кофейной — цапал остатки еды из своей миски, другой, с белым ухом, пристроился у ног Чонгука. Тот присел к ним на корточки, погладил по мягкой шерсти.       — Не бойтесь, — шепнул он едва слышно, щенкам, а может, себе. — Я всё сделаю правильно. Он встал, вытер руки, подошёл к Юнги: — Тебе воды? Юнги смотрел на него с недоверием. — Ты ухаживаешь за мной?       — Я забочусь, — тихо. — Хоть ты и не веришь, но мне не хочется, чтобы ты страдал. Ни один из нас не хотел всего так.

Юнги фыркнул.

      — Ты похож на него. Не внешне. Изнутри. Но Чонгук не ответил. Он налил в стакан воду, подошёл, поднёс к губам Юнги, как медбрат в больнице. И тот, после секундного молчания, всё же сделал пару глотков. А потом — щенячий визг. Заигравшийся пёсик вбежал в шкаф у стены, толкнул дверцу. Чонгук тут же обернулся и метнулся закрыть её — чуть слишком резко. Юнги это заметил.       — Что там? — спокойно спросил.       — Ничего. — Голос Гука задрожал. И тут дверь открылась. Вошёл Тэхён. Медленно. Словно был свидетелем всего. Он посмотрел на щенка, затем на Чонгука, потом перевёл взгляд на Юнги.       — Пора отдохнуть, — сказал он. — Всем. Он подошёл к Юнги, развязал его руки. Тот напрягся, но не дернулся — понимал, что смысла в бегстве нет. Чонгук опустил голову. Щенки испуганно юркнули под стол.       — Ты не должен был его видеть, — шепнул Тэхён Юнги, почти беззлобно. — Но раз уж увидел…       — Я не скажу, — перебил Юнги, зная, что выбора у него нет. — Я просто уйду. Как гость.       — Гостей не отпускают, — Тэхён улыбнулся. — Особенно когда они забредают в подвал. Он положил руку на плечо Чонгука.       — Займись малышами. Похоже, они съели что-то лишнее. Чонгук кивнул. — Да, Тэ. Уже иду. Он склонился к щенкам. Начал вытирать лапки, проверять воду, менять тряпку в коробке. Не смотрел на Юнги. Не на Тэхёна. Будто его тут и не было. После того, как Чонгук закончил с кухней, убрал крошки с пола, и за щенками, он поднялся наверх, заглядывая в комнату, обнимая себя неуверенно за плечи. Он перебирал подушки, хмуро следя за тем, чтобы углы были натянуты идеально. Простыня должна быть гладкой. Одеяло — с ровным сгибом. Рядом в комнате — Чонгук. Сейчас тихий, не мешает, сжимает в руках свой свитер, и смотрит куда-то в угол. Тэхён не знает, он просто смотрит или же ждёт. Возможно, просто стоит, как делают жертвы, когда стараются стать воздухом, стать менее видимыми. Он прикрыл шторы. Улица была пуста. Ни фар, ни скрипа шин. Щенки внизу посапывали в коробке, свернувшись, как запятые. Лишь в подвале, глубоко под ногами, дышал связанными лёгкими, Юнги Мин. Друг. Полицейский. Свидетель. Глупец, подумал Тэхён. Надо было ехать к себе. Надо было забыть обо мне. Он не умеет отпускать. Он устало сел на край кровати, прислушался к тишине. Дом был пропитан чем-то липким. Не страхом — нет. Послушанием. Подчинением. Принятием горя.

Чонгук шевельнулся.

      — Тэ? — голос был почти детский. — Я убрал за щенками. — Я видел. Молодец крольчонок. Он протянул руку, и Чонгук почти сразу вошёл в его объятия. Тот теперь сам прижимался, сам укладывался у груди, будто верил, что так ему безопаснее. Несмотря на потерю. Он стал мягче, подумал Тэхён. Слишком быстро. Как будто пружина внутри сломалась. Но почему тогда внутри него — глухой зуд? Почему даже с этим покорным телом рядом — он чувствует, что всё зыбко? Потому что Юнги жив. Потому что он всё видел. Он наклонился, вдохнул запах волос Чонгука — мыло и пепел. Пальцы невольно дрогнули. Где-то в глубине груди шевельнулась старая обида, старая боль. Любовь, отравленная властью. Если Юнги заговорит — нас не станет. Ни меня, ни Чонгука. Ни собак, ни этой тишины. И в этой тишине Тэхён впервые почувствовал усталость. Не физическую — нет. А ту, которая приходит в моменты, когда тебе больше нечего строить. Когда ты знаешь — дальше только удерживать. Только цепляться.

Он выпрямился.

      — Я схожу вниз, — сказал он. Чонгук прижался сильнее. — Пожалуйста, не долго.       — Не долго, — пообещал Тэхён, и поцеловал его в висок. Он вышел, аккуратно затворив дверь. Тихо. Не как убийца, а как уставший отец семейства. Шаги глухо скрипели по дереву. Он прошёл мимо кухни, проверил дверь шкафа, приоткрыл — и замер. Всё было на месте. Запах крови под полом — нет. Всё вычищено. Всё идеально. Но внизу, сидит связанный фундамент разрушения. Его прошлое. Его правда. И он не был уверен, что проснётся завтра таким же спокойным, как сегодня. Запах сырости здесь был другим, чем в тайге. Здесь он был одомашнен. Закрыт. Вычищен. Контролируем. Тэхён медленно прошёл мимо стеллажей, мимо завешенного куска стены, за которым пряталась холодная труба. Его шаги были сухими, тяжёлыми. Он не торопился. Внизу не ждали его с радостью.       — Устроился? — спросил он, глядя на фигуру, сидящую у дальней стены. Юнги поднял голову. Его лицо было тусклым, ссадины на скулах уже начали синеть. Он не отвечал — только смотрел. Глаза были острые, затаённые.       — Ты хорошо устроился, — прошипел Юнги наконец. — Дом. Любовь. Новая "семья". Даже собаки. Тэхён молча присел на старый деревянный ящик напротив.       — Тебя это задевает? — тихо спросил он. Юнги сморщился, будто услышал яд в голосе.       — Ты его держишь рядом как трофей. Или как жертву. — он чуть подался вперёд, насколько позволяли верёвки. — Но он не боится тебя так, как должен. Он смотрит на тебя, как... будто в нём умерло что-то. Тэхён прищурился. Несколько секунд — полная тишина. Где-то наверху тявкнул щенок, потом снова наступила темнота.       — Не твоё дело, Мин. Он выбрал остаться.       — Ты его сломал, — прошептал Юнги. — Я видел, Тэ. Я видел его глаза. Он даже на щенка глядит с подозрением, будто не уверен в этом невинном существе. Ты хочешь сказать, что это любовь?

Тэхён резко ударил по стенке над головой Юнги.

      — Ты слишком много говоришь. — Он прошёлся по подвалу, словно зверь в клетке.       Выдохнув, Юнги поднял голову. — Я догадался, что ты прячешь его. Только не думал, что он… не хочет быть спасённым. Тэхён остановился. Посмотрел прямо на Юнги.       — А ты подумай, Юнги. — Голос стал ниже. — Может, он впервые чувствует себя нужным. Пусть даже под дулом. Пусть даже у чудовища. Но хоть не забытым. Юнги сглотнул. Он хотел что-то сказать — возможно, плевок, возможно, проклятие — но просто отвернулся. Тэхён подошёл ближе. Присел, глядя в лицо бывшему другу.       — Я не хочу убивать тебя.       — Значит, отпусти. Дай уйти. Или закончи начатое, — бросил Юнги. — Но не мучай. Тэхён молчал. Несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга. И в этом взгляде была история: общие дела, полиция, чай в ночи, помощь в переезде. И — кровь.       — Может быть.. — тихо сказал Тэхён, — ты ещё мне пригодишься. Он развернулся и пошёл к выходу. Из-за его спины раздалось: — А ты подумай, Тэ… кто первый сдаст тебя. Я — или он? Но Тэхён не ответил. Лишь закрыл за собой потайную дверь, оставив Юнги в сырой, чёрной темноте. Тэхён стоял на крыльце, опершись плечом о перила. Сигарета тлела в пальцах, неровно, будто сомневалась, стоит ли гореть до конца. Воздух был влажным — поздняя осень обвела вокруг дома прохладный обруч, и даже дым стелился иначе, прижимаясь к деревянному полу, словно боялся подняться. Он смотрел в темноту. Вниз — туда, где недавно стояла машина Юнги. Он всё ещё чувствовал следы его присутствия: в траве, в воздухе, в собственном сердце. Оно било ровно, но с глухим гулом, как старый механизм, который давно пора было заменить.       — Ты снова куришь, — раздался тихий голос за спиной. Тэхён не обернулся. Он почувствовал: Чонгук босиком. Халат тёплый, фланелевый, с мятой тканью. Пахнущий тем же, чем и дом — супом, щенками и чем-то почти несказуемым… страхом и доверием одновременно. Объятия были медленными. Осторожными. Как будто Чонгук сам не до конца верил в них. Тёплые руки обвили его сзади, прижались к груди, будто ища опору не столько в нём, сколько в том, что от него осталось. Тэхён не пошевелился. Только выдохнул дым в ночь. Сигарета между пальцами дрожала чуть сильнее, чем обычно.       — Мне страшно, — выдохнул Чонгук. — Но с тобой не так. Я не знаю, где ещё быть. Тэхён выкинул окурок в сторону, не глядя, как тот исчез в темноте. Его рука медленно опустилась, коснулась руки Чонгука. Он не сжал её. Просто оставил свою поверх, будто разрешая.       — Не уходи внутрь, — тихо сказал он. — Побудь здесь ещё немного. Со мной. И они стояли. Один — с дымом в лёгких, с железом в мыслях. Второй — в дрожащем теле, в покорности, которую сам же себе вшивал в швы шрамов и ран, чтобы не забывать. Пауза длилась. Долгая. В ней звенела не любовь. Не надежда. Но что-то. И пока это что-то дышало — они оба были живы. Дом был тёплым. На улице — тихо. Ни одного звука, кроме редких порывов ветра, шевеливших тяжёлые шторы в спальне. Лунный свет струился сквозь ткань, мягко падая на простыни, на бледную кожу, на их дыхание. Тэхён склонился над Чонгуком. Их поцелуи были не страстными — нет. Они были болезненно нежными. Медленными. Будто по касаниям пытались выучить друг друга заново: где болит, где щекотно, где дрожит, а где — больше нет чувств. Он целовал каждый шрам, каждый след от ошейника, от рук, от того, чего нельзя вырезать из памяти. А Чонгук отвечал ему — не словами, а взглядом. Покорным. Теплом-животным. Тем, в котором не было ни вопроса, ни прошения. Только принятие. И когда они лежали рядом, телами слившись, дыша в унисон, Тэхён впервые за долгое время позволил себе поверить, что он не один.

***

Осень забирала деревья. Дом Кима обвился тишиной. Листья опадали густыми коврами, и щенки выросли — но всё ещё тыкались носами в ладони Гука, когда он садился у двери. Юнги… Юнги объявили пропавшим без вести. Сперва — просто не вышел на связь. Потом — не появился на работе. Лишь спустя две недели, когда ни одна камера не зафиксировала его, ни одна патрульная машина не пересеклась с его маршрутами, по округе начали ходить слухи. А он, связанный цепью за ногу, плёлся по дому. Медленно. Шоркая ею по полу, будто забыл, как ходить свободно. Его губы были сухими, волосы спутаны, глаза затравлены. Он молчал. Даже когда Тэхён с ним разговаривал — молчал. Только изучал глазами двери, окна, потолки. Не в поиске выхода. Нет. В поиске смысла. Тэхён знал, что он ничего не скажет. Ни копам, ни другим. Потому что в этом доме нельзя было говорить. Тут можно было только есть, дышать… и жить в темпе тех, кто не отпускает.

А Чонгук?

Он был в саду. В старом халате. Щенки играли у его ног. Он смотрел ввысь — и думал. О том, что где-то там был мир. О том, что он не может в него вернуться. Но пока Тэхён касался его, пока спал рядом, пока гладил по спине — он мог заставить себя верить, что это тоже своего рода дом.

Неделя. Две. Три.

Имя Мин Юнги появилось в новостных сводках не сразу. Его начальство сперва списывало отсутствие на личные дела, затем — на нервное выгорание. Только после пятой недели — когда даже мать офицера не смогла до него дозвониться — по участку прошёл приказ о признании: офицер Мин официально пропал без вести. На сайте полиции появился пост: Разыскивается: Мин Юнги. Последнее местонахождение: окраина округа Наным, частный сектор, предположительно выехал в одиночку по неофициальной наводке. Особые приметы: мятный цвет волос, серьга в левом ухе, шрам на правой руке. Возможно, в беде. Фотографии — одна в форме, вторая: неформальная, с лёгкой улыбкой. Тысячи репостов. Волонтёры. Радио. Листовки. И среди всего этого — никакого следа.. Чонгук лежал под Тэхёном, затылок запрокинут, грудь вздымалась от прерывистого дыхания. Комната была полупритушена — постель сбилась, простыня сползла на пол. Его руки лежали на плечах Тэхёна, а пальцы сжимали кожу, и царапали её ногтями, будто пытаясь не раствориться. В этот момент, как ни странно — было тихо. Без криков, без слёз. Только сопение, влажные поцелуи, и стук сердец, сплетающийся с ритмом движения. И тогда дверь заскрипела.

Просто… открылась.

Сквозь щель шагнул Юнги. Одетый в старую домашнюю футболку и пижамные штаны в красные сетки, с потухшим лицом, с кругами под глазами, он стоял, сцепив за спиной руки — и будто был в этом доме не в плену, а в гостях. Или даже частью мебели, частью вечного цикла, в котором происходило странное, запредельное "нормальное". Тэхён замер, пальцы продолжали держать уже потные бёдра Чонгука. Чонгук, вспыхнув, сжал губы и отвернулся, стиснув простыню, притягивая к себе подушку дабы прикрыть лицо.

Юнги прошёл вперёд на шаг.

      — Где корм для щенков? — спокойно, без иронии, без язвительности, без ужаса. Как будто спрашивал, где пульт от телевизора. Тэхён выдохнул, не убирая руки с Чонгука.       — На полке, у бойлера. В мешке, где записка висит.       — Ага. — Юнги кивнул.

Пауза.

Он посмотрел на них. Не вожделенно, не отвращённо. Просто как на нечто неизбежное.       — Я не стану мешать. Просто... — он потёр шею, — Щенки плачут. Один из них жует плинтус. Надо бы к ним выйти. Он ушёл также спокойно, как пришёл. Дверь снова прикрылась. За окном ветер подул сильнее. Тэхён сжал Чонгука чуть крепче. — Он сломался, — прошептал он, касаясь губами щеки омеги. — А мы? Чонгук не ответил. Только потянул его обратно, сильнее прижавшись грудью, будто бы хотел раздавить молчание.

Через день после той сцены.

Юнги сидел на полу кухни, щенки вокруг него весело вились, тянулись к рукам, к лицу. Он не отгонял, просто механически гладил одного, второго. В глазах — всё та же ровная пустота. Тэхён подошёл с кружкой кофе, поставил её рядом.       — Без цепи, — сказал он, как будто это не было чем-то особенным.       — Это проверка? — хрипло спросил Юнги, не отводя взгляда от пола.       — Возможно. Или я просто... устал видеть тебя в кандалах. Он сел рядом. Спокойно. Рядом с тем, кого ударил ломом, кто знал слишком много, кто был другом. И стал чем-то... иным.       — У тебя был шанс сбежать, — сказал Тэхён. — Ты мог сбежать уже в 9 раз. Но ты не ушёл. Почему? Юнги отвёл взгляд.       — А зачем? Я всё понял. Ты никогда не хотел ведь делать мне больно. Просто защищал свою жизнь, как мог. Даже если способ —... крайний. Он сделал паузу, а потом медленно повернул голову к Тэхёну:       — Чонгук улыбается. Пусть не по-настоящему... но он не плачет. Это уже лучше, чем было раньше. Тэхён впервые за долгое время ничего не ответил. А уже позже к вечеру, когда холодный январский месяц, поглощал солнце быстрее. Юнги стоял на крыльце, теперь без цепи, в свободной одежде. Дрожал от лёгкого холода. Он курил, глядя на снежную равнину. Рядом — пустая миска от щенков. Позади — свет в доме.

Тэхён вышел следом.

— Думаешь, если я тебя отпущу, ты промолчишь?

Юнги кивнул, не глядя.

— Думаю, да. Я не смогу вернуться в тот мир. После этого — я уже не подхожу ни под их критерии, ни под их правила.       — Тогда… — Тэхён облокотился на перила, — …просто живи тут. Не как пёс. Как сосед. Как… тот, кто видел всё, и остался. Юнги засмеялся тихо.       — Я ведь всегда хотел дом в глуши.