Дело семьи Раскольниковых

      Утро занялось рано, когда ещё было темно. На кухни шаркал тапочками отец, от чего-то громко тикали часы, звонко перепрыгивая на новую секунду, а холодок пробирался сквозь толстый слой одеяла. На верхнем ярусе завозился Паша.       Вова поглаживая кончиками кроящих от укусов и отрываний кожицы пальцев бок кота. Тощий белый кот мурлыкал громко. Даже не мурлыкал — рычал, будто заведённый тракторт.       — Эх ты, Агроном — мальчик ткнул в кота носом. Агроном мирно зажмурился, позволяя одному лишь Вове спать с собой и прижиматься.       Кот избирательно любил только Вову. Ни к кому Агроном не забирался на подушку, ни для кого не урчал под ухом.       — Знаешь, меня сегодня будут убивать, но ты не бойся — тихо-тихо проговорил мальчик, заглядывая в глубокие медовые кошачьи глаза.       Вова медленно поднялся со скрипучей тахты. И переваливаясь с ноги на ногу промаршировал в кухню.       На своем диване сидел отец, внимательно читая какую-то бумагу. Он не был раздражен или взволнован. Бумагу он читал буднично, будто еженедельную газету.       Вова прошмыгнул к холодильнику и распахнул дверцу, стараясь не делать лишнего шума.       Глупо, конечно, но вдруг отец всё-таки не узнал и не узнает. Ведь в прошлый приход соц.работника именно Вовка вписал номер телефона старшего брата, не отца. Не то что бы он боялся, нет, просто не хотел.       Батька вообще бояться не надо — он мужик хороший. Да, может и ремня всыпать, но всегда будет защищать.       — Вов, ты где в пятницу был? — хрипло спросил отец, вчитываясь в бумагу.       Будто электрическим током прошибло изнутри.       — С Коляном в ДК пошли, ничего серьезного — начал из далека мальчик.       По подлокотнику громко и нервно ударил кулак. Отец встал с дивана и вплотную подошёл к сыну. Ладонь сгребла мальчишку за ворот кофты.       Вовка печально опустил руки, переводя ещё озорной взгляд на отца.       — Ага, а ещё водку пили да? И в ментовку попали — мужчина легонько встряхнул Вовку.       — Бать, да откуда ты… — начал было мальчик, но понял, что и так прокололся. Отец враньё терпеть не мог. Пить, курить, не ночевать дома — простительно даже, а вот враньё — нет. Обманывать отца бесполезно — ещё больше достанется.       — От верблюда. Почти ночь, мне звонит Генка, потом эта мымра из опеки. И ещё, повестку на комиссию прислали — почти прорычал мужчина, оттаскивая сына в комнату.       Отец ремень вывернул быстро, опытно и ловко, прижимая Вовку к тахте Он проделывал это не раз. И сейчас — не последний, явно.       Мальчишка обмяк и даже не вернулся, утыкаясь носом в шероховатую зелёную обивку. Рукав толстовки сам собой затолкался в рот. В любой другой ситуации Вовка бы дал отпор, бился бы до последнего, но сейчас понимал: виноват. И нечего сейчас ставить отцу блок, пытаться вырваться.       — Долбаеб малолетний! Тебе тринадцать лет, а тебя уже менты приволокли за пьянку. Опять со своими друзьями набухался! — ремень рассек воздух с каким-то противным свистом.       Через джинсы вышло глуховато, но все равно больно. Отец никогда не заставлял лечь, спустить штаны или принести ремень. Глупо рассчитывать, что хоть один бы из сыновей так просто улёгся и терпел. Мужчина даже гордился этим: не воспитал ни одного терпящего и забитого, которого тут же задавит жизнь. Уж лучше схватить от сына по морде, слабо, ещё по-юношески неуверенно, чем знать, что в мир выйдет бесхребетная мямля.       Вовка от удара сжался в плотный комок.       — Бать, не надо — мальчик чуть приподнимает голову, но тут же падает, когда ремень ещё несколько раз проходится по заднице.       — А что не надо?! А бухать до ментовки надо! — отец рычит и снова замахивается. Злости в нем не много. Да и пороть он так, в наказание, как предписывается строгому родителю не умеет. Ремень так — порыв отчаянного гнева, когда уже нечего сказать.       — Пап, ну хватит, а — вмешивается Анна, чуть придерживая отцовскую руку. Ладонь, ещё крепко сжимающая ремень влепливает лёгкую обидную затрещину, мол: не лезь. Анна опускает глаза. На самом деле, вышло совсем и не больно, но все равно хочется возразить.       — Это ему, чтобы сидеть на комиссии удобнее было. Вернёмся, сука, ещё добавлю. У дома культуры бухать, совсем долбаеб? Съебались бы в посадки, за гаражи, да блять, куда угодно! — отец замахивается вновь, шлепая последний раз.       Вовка терпит, закусив рукав. Он не издал ни единого писка, хоть и до ужаса хотелось закричать.       Отец опускает ремень и с отвращением возвращает кожаную полосу в брюки.       Мальчик зажмурился, пряча чуть влажные глаза. На тахту запрыгивает кот, по-хозяйски прохаживаясь мимо Вовы и тыкая влажным розовым носом в щеку своего верного товарища, будто обнюхивая, но тут же натыкается на влажную дорожку от одинокой слезы. Агроном неволольно мяучит и спрыгиват с тахты. На четырех лапах он прошёлся вальяжно, будто чувствуя некую власть. Кот по пятам прошел за отцом на кухню.       Мужчина присел на диванчик и грустно выдохнул. Захотелось выпить, но припрятанный за спинкой дивана жулик куда-то пропал.       Анна! Конечно, если этот самый жулик не выпил Вовка, в чем тоже сомневаться не следовало, то именно дочь перепрятала в доме весь алкоголь. Ну и дура! Даже всю эту дрянь запить нельзя.       К отцу на диван запрыгнул Агроном и недовольно мяукнул.       — Чё, рожа усатая? — мужчина устало поднял глаза.       Кот только громче мяукнул и ткнул мягкой лапок отца в живот.       — Вовку твоего обижаю? Ну ты на меня лапу не поднимай, а то полетишь. Я его за дело выпорол. За дело! Нечего на меня сейчас так смотреть — мужчина мягко погладил Агронома тяжёлой покрытой многочисленными шрамами ладонью.       Кот удовлетворённо мяукнул и позволил погладить себя по облезлой шерсти.       — Вовка, переоденься! Не ходи в этой кофте застиранной, надень Генкину джинсовку и свитер школьный — прикрикнул отец с кухни.— А то совсем как бомж выглядишь…