Дело семьи Раскольниковых

      Заседание комиссии по делам несовершеннолетних проходило в сером панельном здании администрации. Для нашего небольшого районного центра иметь свою комиссию — повод для гордости. Хотя, нечем тут гордиться.       Я мнусь на заснеженном крыльце у таксофона. Большой красный аппарат послушно отзывается гудками, если снять трубку. Отчего то мне хочется прийти первым, вот только стоять на морозе в минус тридцать с лишним неприятно.       Я уже давно не двадцати трехлетний юноша, каким был двадцать девять лет назад. Теперь в отражении светлого стекла я будто старик. Только моя работа считает иначе: для нее я всегда молод.       На часах без пятнадцати девять. Начинаю нервничать. В конце улицы показывается мужчина и мальчик. Я узнаю их мгновенно. Раскольниковых трудно не узнать. Отец идёт чуть хромая, а мальчик едва плетется, опустив голову.       — Здравствуйте, Илья Иванович — мужчина протягивает мне руку для рукопожатия. Я с радостью отвечаю. Отца я знаю долго, уж поверь, скоро будет почти тридцать лет с нашей первой встречи. И мы не изменились почти.       Он — все в той же куртке и ватных штанах, печальный слегка и небольшого роста. Я — в форме, которую, правда, плохо видно под тяжёлым пальто.       Мой взгляд падает на Вову. Мальчик смотрит в пол, нервно шевеля пальцами в кармане. Зная Раскольникова старшего, сына он своего точно выпорол. Вот не скрыть этого ни мужчине, ни мальчику. Оба стесняются, оба молчат. И мне до ужаса хочется приободрить их обоих.       — Ну что, Вовка, проштрафился? — с усмешкой спрашиваю я, положив руку на плечо пацаненка.       Вава поднимает на меня серые озорные глаза. Про себя даже облегчённо выдыхаю: ну, ничего страшного не случилось.       — Да ладно, Илья Иванович, все хорошо, не переживайте — присвивтывает мальчик.       — Я тебе покажу, хорошо! — скрипит зубами отец, пытаясь казаться грозным, но выходит скверно.       Вовка притихает, но глаза его все ещё горят чем-то весёлым.       Хочется улыбнуться, пусть и ждёт нас невесёлый разговор.       Слышится резвый топот, как хлопают по снегу тяжёлые ботинки. Почти в тот же момент на бетонное крыльцо забегает парень. Он высокий, в куртке чуть выше колена и тяжёлых, будто армейских ботинках. Из-под шапки торчат русые волосы. Любой человек скажет с ходу: да это же абсолютная копия Вовки, просто чуть старше.       — Гена! — по-детски радуется Вовка, обнимая брата.       Старший хмурится, пытаясь оттолкнуть младшего, а заодно выписывая ему звонкий подзатыльник, который явно хорошо чувствуется даже через шапку.       Внутри у меня все сжалось. Мои родители, в каком бы лохматом советском союзе меня не воспитывали, даже пальцем не тронули ни разу. От этого даже наблюдать то, как ударили вроде ни в чем неповинного ребенка было больно.       Боюсь, если бы Гена не забирал в тот ужасный вечер Вову из отделения, то сейчас я бы наблюдал ещё больше тумаков. Но, боюсь, что старший брат младшего уже вполне отлупил, так что злости не осталось.       — Ген, ты бы себя вспомнил! — украдко напоминаю я.       Генка, художник — расписал все гаражи поселка вполне неплохими, но все равно нелегальными рисунками. На комиссии был раза три, если не больше. И тогда он был младше, чем сейчас, конечно — совсем как Вова. С чуть опущенными глазами и явно саднящей после ремня задницей, стоял на пороге комиссии по делам несовершеннолетних.       — Илья Иванович! Вот! Негодую! — Гена эмоционально развел руками, выпуская младшего брата.       Я усмехнулся.       Громко проворачивается замок изнутри администрации. Тяжёлая металлическая дверь отворилась, запуская нас в теплое помещение.       Уверенным шагом проходит отец, затем Гена. Я чуть подталкиваю за плечо Вову и захожу сам.       В светлом теплом коридоре стоять приятнее, чем на морозе. Мне хочется заглянуть в узенькую комнатку комиссии.       — Заходите — наконец-то приглашает нас сильно полная женщина.       Я устало вздыхаю и сажусь за стол для комиссии. На центр комнаты встаёт отец и оба сына.       — Здравствуйте, давайте начнем наше заседание комиссии, которое не в первый и даже не во второй раз состоится для этой семьи — первой из-за стола поднялась та самая полная женщина с кошмарными голубыми тенями на глазах.       — На повестке дня у нас снова дело семьи Раскольниковых. Радует, конечно, что я не вижу в деле старых имён, расстраивает, что вижу новые. Поэтому представлюсь: меня зовут Юлья Григорьевна, я председатель комиссии по делам несовершеннолетних нашего района- женщина подняла глаза на Вову.       — Ох, все те же лица. Хочу отметить, что должен быть поставлен вопрос об изъятии детей из семьи. Дома обстановка не благополучная, отец дома не бывает, дети безнадзорные, так к тому же с хроническим навыком попадания на комиссию! К тому же, у отца проблемы с алкоголем — с соседнего стула поднялась немолодая суховатая женщина с противным тонким голосом.       — Я кодировался в две тысячи девятом! — негромко прорычал отец.       Женщины из комиссии зашушукались и зашуршали многотысячными бланками. Я хотел вмешаться в разговор, но вовремя прикусил язык, решив не вмешиваться.       — Тем не менее, Родион Александрович, я считаю, что вы с родительскими обязанностями не справляетесь. А у детей ещё есть мать, которая, как мне известно, в родительских правах не ограничена, но ВЫ, подчёркиваю, ВЫ против ее общения с детьми — Юлья Григорьевна взяла со стола жёлтую бумагу в мультифоре. Тут даже мне захотелось взорваться и высказать свое что я думаю, но мое слово ещё будет сказано.       Чуть потупив взгляд стоял Вовка. Совсем рядом — Гена. Он нервно сжимал кулаки, пытаясь запрятать всю свою злость внутрь.       — Юлья Григорьевна, если вы хотите обсудить меня и мое поведение, то пишите повестку на новое заседание комиссии. Сейчас обсуждать этот при детях не стоит — отрезал отец.       Кивнул и я. В моих руках оказывается толстая замятая папка. Приходится вновь и вновь перечитывать дело семьи.       — Тогда давайте начнем, раз вам так надо. Собрались мы по поводу возмутительного поступка Раскольникова Владимира Родионовича, который вечером пятницы был задержан стражами правопорядка за распитие водки у дома культуры — начала Юлья Григорьевна зачитывать текст с какого-то заваленного листа.       Вова поднял глаза и выпрямил плечи. Черт! Эта самая гордость и пафосность Раскольникова сейчас может выплеснуться наружу! Как бы этот дурной мальчишка не наговорил лишнего сейчас.       — Малолетний алкоголизм, чтож, весь в отца. Насколько мне известно, Родион Александрович, несмотря на кодирование, вы продолжаете употребление алкоголя. И сыновья такие же! Я же говорю, в семье обстановка неблагополучная — старуха вновь повысила голос, от чего связки противно дрогнули.       Я громко хлопаю папкой по столу, привлекая внимание. Стул предательски скрипит, когда мне приходится вставать, чтобы взять слово.       — Спешу добавить, что я как сотрудник органов опеки и попечительства, могу вас заверить, что в семье обстановка удовлетворительная. Вова — мальчик старательный, хорошо учится, почти отличник. Характеристика со школы прекрасная. Вова, скажи, почему ты в пятницу решил выпить? Не вяжется твое личное дело с образом заядлого нарушителя порядка — я буднично произношу заученную речь. Мне приходится спрашивать почти одно и то же у всех, кто попадает на эту несчастную комиссию.       Вова чуть крутит головой, смахивая непослушную челку. Он конечно рассказывает, куда ему деваться. Врёт про то, что попробовал в первый раз, что стало любопытно, что он больше так не будет. Врет, это знаю я, отец, Гена, сам Вовка, но больше об этом никому знать не надо. Комиссия — это профилактика, а не казнь.       И снова я киваю. Обсуждение Вовкиного проступка не требует какой-то педантичной беседы. Нечего говорить, да и мне не хочется развивать эту тему. И я замолкаю, когда приходит время завершать комиссию.       — К так же, хочу заметить, что в день задержания, мальчика забирал старший брат — Геннадий Раскольников. Родион Александрович, потрудитесь объяснить, по какой причине вы не смогли забрать сына? — влезла Юлья Геннадьевна.       Отец потупил взгляд, обессиленно опуская руки. Я уже было хотел вновь открыть рот, но вперёд меня подал голос Гена.       — По ошибке был указан мой номер телефона, а не отца. И когда мне позвонили, я сразу пошел. Не подумал. И уже потом позвонил.       Генка! Молодец! Справляешься, бодро, уверенно, без заминок. Даже я верю в то, что так действительно все и было.       — Тем не менее, я напишу заявления в органы опеки и попечительства для рассмотрения изъятия несовершеннолетних детей из вашей семьи — и снова встревает старуха. Я громко встаю. Пусть меня мало уважают, но именно мне принимать и передавать это заявление.       — Я ручаюсь за Раскольниковых. Не надо никуда писать. Объявляю заседание комиссии по вопросу Владимира завершенной. Если вы хотите ещё что-то обсудить, собирайте новую комиссию.       И мне вновь удалось отвоевать кусочек спокойной жизни для Родиона, да и всей семьи в целом. Конечно, комиссия соберётся ещё несколько раз в будущем: и по вине Вовки, и по вине отца, и других младших, которые когда-то вырастут и продолжат дебош Раскольниковых.       А пока у меня все, осталось совсем немного до нового года, до пьянки и новой комиссии, но это будет потом, а пока, я завершаю свою запись и не знаю, продолжу ли вновь