Военное положение

Она была всё той же. Той же самой Еленой, которую он знал всю свою жизнь. То же лицо, те же жесты, взгляды, тот же мягкий фыркающий звук, которым она встречала нелепые шутки. Та же одежда, потому что она не видела смысла в шоппинге, пока в шкафу лежали хотя бы одни целые джинсы. Он тоже остался прежним. По крайней мере, Андрей не замечал за собой никаких сильных изменений. Он, ну, всё ещё тяжело просыпался по утрам, слушал Бетховена, чтобы уснуть, и выстраивал книги на полке по росту. Любил яичницу с беконом, итальянскую кухню и держать Лену за руку. И они всё ещё были близкими друг другу людьми. Чувствовали настроение друг друга, считывая его по мельчайшим деталям, помнили все мелочи. Она всё ещё заказывала бургеры с беконом, чтобы потом закатить глаза и спихнуть бекон ему в тарелку, а он помнил, что какао должно быть с корицей и воздушным зефиром. И она улыбнётся, если зефир будет зелёным. Однако что-то всё же изменилось. Андрей понял это со всей ясностью, когда однажды, приехав к ней без звонка, нашёл её в слезах, мокрой от пота спортивной форме и боксёрских перчатках, лежащую под грушей в спортзале. Потом он узнал, что она наносила удары до тех пор, пока плечи не свело судорогой, а колени не подогнулись, роняя её на холодный пол. Но это потом, в тот самый момент он просто бросился к ней без тени мысли в голове, поймал за плечи, чтобы заглянуть в глаза. – Я просто… просто… я не знаю… меня не отпускало, стало так страшно и холодно… Он прижимал её лицо к своей груди, обнимал за плечи, гладил по голове. Её слёзы впитывались ему в рубашку, проходили сквозь кожу насквозь. Ему это было знакомо. Когда он только вернулся домой, ещё до психотерапии и таблеток, его часто ловило это пронзающее насквозь чувство беззащитности, открытости, слабости перед всем миром… Он думал, её это миновало. Он думал, ей повезло больше. Думал, что у неё ещё есть немного времени, прежде чем война найдёт её и здесь. Долбанный наивный дурак. Три года войны, два месяца плена. Если это можно назвать везением, то по солнцу можно пройтись босиком. В тот вечер он пытался спрятать её в своих руках, дать ей понять, что можно расслабиться, что она вернулась домой, что рядом есть стены, которые укроют её от любых пуль. Он говорил, он молчал, он варил кофе и заворачивал в плед, когда она вышла из ванной. Она кивала, хрипло смеялась и обещала, что больше об этом не забудет. А потом это повторилось вновь. Её младшая сестра позвонила среди ночи. Он приехал и нашёл их обеих в углу спальни, при ослепительном свете, который больше подошёл бы операционной. А о третьем разе он узнал уже позже, когда увидел перемотанные бинтами свежесбитые костяшки. Она забыла про перчатки. Пришлось покупать новую грушу и делать вид, что он вовсе не хочет тряхнуть её за плечи и разрыдаться одновременно. Когда-то, когда было страшно или паршиво, она приходила к нему. Утыкалась носом в центр груди, шипела сквозь зубы и полным злости голосом жаловалась на всех вокруг. До или после этого могла сломать кому-нибудь нос, выбить зубы и сломать пару вещей, да, но обязательно приходила за поддержкой. А теперь нет. Теперь, когда эхо пережитого цепляло её за пятки холодными липкими пальцами, она пыталась убежать. Не в чьи-то руки, не за теплом человеческого участия, нет. Она бежала куда-то в темноту, за иллюзорным чувством безопасности, которое никогда больше не наступит. Не для таких, как они. Не после того, что они прошли. В их маленьких мирах объявлено чёртово военное положение.