Очки-сердечки

И дико бесит наивняк Которым ты живёшь, повесив, будто флаг Себе перед глазами розовую тряпку Зальёшь ее слезами под тупой медляк

* * *

Мишель слишком активная: никогда не может усидеть на одном месте, никогда не слушает материал уроков, никогда не говорит серьёзно — сидеть на пятой точке больше минуты, по её мнению, слишком скучно. Её наряды — это отдельная песня, которая Лизу изо дня в день раздражает: яркие кофты, серёжки-крестики, что так и кричат о её ориентации, огромные джинсы, которые устав школы нарушают, яркие неживые голубые линзы, постоянные цветные заколки на волосах и её любимые, глупые солнцезащитные очки-сердечки, которые она даже зимой не снимает. Андрющенко её на дух не переносит. Лиза — девочка, которая повзрослела очень рано. Смерть отца в седьмом классе из колеи выбила, а после кончина матери, в качестве «подарка» на восемнадцатый день рождения, до конца добила, заставив вечно ходить с хмурым выражением лица, постоянно молчать, жить со старой бабушкой и торчать на подработке по пять часов после уроков. Мишель с детства цепляется к Лизе и считает её хорошей подругой. И даже сейчас Гаджиева постоянно дёргает подругу за плечо, швыряется бумажками в сидящую неподалёку одноклассницу, громко смеётся и нагло сидит в телефоне, пока учительница математики старательно пытается вбить ученикам-оболтусам новую тему, постоянно приговаривая: «У вас экзамен через неделю, запомните хотя бы что-нибудь». Лиза постоянно несильно бьёт Мишель по лбу, когда та мешает ей запоминать материал; постоянно недовольно цокает, когда слышит очередную глупую шутку; постоянно игнорирует её по пути домой — как назло живут в одном подъезде. — Ну, Ли-и-из, — а ещё Лиза на дух не переносит эту глупую привычку постоянно тянуть её имя — звучит отвратительно, — давай вместе на выпускной пойдём, пожалуйста! — Я туда не сунусь, — Мишель только возмущённо фыркает, но своё «фи» вслух не высказывает — уверена, что всё равно своего добьётся и как-нибудь сможет вытащить «зануду» на торжество. — Гаджиева, Андрющенко, я вам случайно не мешаю? — учительница громко хлопает учебником и показательно закидывает ногу на ногу, исподлобья глядя на учениц — иногда Лиза думает, что если бы Мария Сергеевна была чуть помоложе, то отдалась бы ей прямо на учительском столе после урока и не пожалела бы о таком решении. Именно такой «типаж» давно выбрала для себя Андрющенко: красивые, начитанные, умные девушки с хорошим чувством юмора; обязательно добрые, но не «добренькие». Мишель, к своему сожалению, подходит только под «красивая» и «умная». Начитанностью даже не пахнет, а единственное, чем она способна рассмешить — это своей нелепостью. — Мешаете! Можете выйти, пожалуйста? — чувствуется резкий удар локтем в бок — Мишель постоянно всем грубит, и это ещё один раздражающий пунктик не в её пользу. — Давай ты выйдешь, — брови ещё ближе к переносице сводятся, а пальцы с нежным маникюром в блеклых тонах всё быстрее постукивают по столу, — к доске. Мишель показательно громко и недовольно цокает, но всё-таки из-за парты встаёт, к доске выходит и специально очень долго решает задачу, чтобы потянуть время до конца урока — Лиза на такую выходку только глаза закатывает.

* * *

— Ли-и-из, пойдём погуляем, а, — Мишель, точно ребёнок, тащит рукав несчастной футболки, заставляя ту немного хрустеть по шву — Андрющенко готова её прямо сейчас пакетом с продуктами ударить по голове без капли раскаяния. — А к экзаменам за меня Пушкин подготовится? — ручки пакета неприятно давят на пальцы, за что Гаджиева получает ещё одно немое проклятие — если бы не она, то Лиза бы уже домой пришла и не мучалась больше. — Да чё ты так паришься? Пойдё-ём. В голове добавляется очередное место, где можно встретить навязчивую блондинку с наибольшей вероятностью: магазин под многоэтажным домом (третий раз за неделю, ну сколько можно!) — Мишель, ты-то может и не паришься, — рукой сильно взмахивает, чтобы из хватки назойливой знакомой наконец-то избавиться, и волосы растрепавшиеся поправляет, делая два шага в бок, — но я своё будущее на самотёк пускать не будут. Дуракам везёт, поэтому ты и не паришься никогда. — Эй, я не дурак! — недовольно руки на груди сложив, губы надувает по-детски и голову отворачивает, надеясь, что к подруге нежданно нагрянет совесть и она извинится. — Кто написал «Горе от ума»? Мишель молчит секунд так десять, а после недовольно цокает. — Назови хотя бы имя и отчество. — Александр Сергеевич, — заветный подъезд уже маячит перед глазами и заставляет выдохнуть — потерпеть неприятное «жужжание» над ухом осталось совсем чуть-чуть. — Пушкин! — губы расплываются в гордой улыбке победителя и даже на секунду кажется, что она вот-вот в ладошки захлопает от радости за свою догадливость. — Грибоедов. Самодовольно усмехнувшись, Лиза ключи из кармана достаёт и дверь подъезда открывает под громкий писк домофона. Мишель стоит как вкопанная, из-за чего рассмеяться очень хочется, но не получается — очень давно было усвоено, что взрослые люди не смеются. — Ну, ты идёшь? Или домой сейчас не собираешься? — Иду.

* * *

Мишель на протяжении последних четырёх лет казалась невыносимой прилипалой, но именно в конце года её прилипчивость достигла наивысшей точки. Постоянные сообщения о выпускном, пошлые анекдоты и нелепые подкаты, которые она, конечно же, присылает смеха ради. Желание заблокировать её во всех социальных сетях никогда не было настолько сильным, но рука никогда не поднимется, потому что мамочке очень нравилась маленькая беззаботная девочка, которую она постоянно сравнивала со статуэткой ангелочка, что стояла в её комнате возле иконок: мягкие черты лица, широко распахнутые искренние глаза, в которых виднеется желание жить, аккуратный носик — один в один. И даже сейчас, когда Лиза всё-таки сидит за столом в каком-то снятом кафе на этом глупом, по её мнению, выпускном, Гаджиева не отстаёт. — Ли-и-из, — в ответ лишь вздох и «отъебись», которое теряется в гуле и шумной музыке. Мишель одета в пышное розовые платье, которое кажется Андрющенко очередной тупой детской мечтой; волосы немного завиты на концах, а на голове всё равно видны эти очки-сердечки — надоели уже конкретно. Шампанское на вкус неприятное, но Лиза пьёт — раз восемнадцать стукнуло недавно и есть возможность, то почему бы не попробовать напиться, чтобы тремор рук от волнения о прошедших наконец-то экзаменах сошёл и Мишель начала казаться хотя бы на капельку менее отвратительной.

* * *

Бокал сменился на бутылку, шампанское на пиво. Перед глазами всё немного плывёт, но не критично. «Ходишь не шатаясь, значит трезвая» — именно так говорил абсолютно каждый, уже бывший, учащийся одиннадцатого «Б» класса. Смеяться теперь оказывается не так уж и страшно, танцевать и подавно. Именно поэтому Лиза искренне смеётся с шуток одноклассников, искренне танцует под какую-то музыку, искренне чувствует себя свободной и счастливой. Свободной и счастливой ровно до того момента, пока какой-то пьяный растяпа не добрался до названного «диджея» и не уломал его включить музыку для медленного танца. Все, словно собачки по команде, расходятся по парам. Кто-то приглашает свою вторую половину, кто-то того, по кому уже долгое время сохнет, кто-то близкого друга или подругу; а кто-то, кому абсолютно плевать на негласные правила, просто становится в большой круг с остальными «нарушителями» и начинает водить хороводы, заливисто смеясь. Лиза решает, что наилучший вариант — это просто тихо отсидеться в стороне и поговорить с такими же не ценителями «безвкусных медляков». Но высокая блондинка с симпатичным лицом и отвратительным характером, как всегда, появляется не вовремя и всё портит своей протянутой рукой. — Мишель, я не пойду, — в ответ лишь усталый выдох. Гаджиева молча обходит стул, кладёт руки на широкие плечи и, наклонившись, чтобы её услышали, тихо просит отойти в сторону, дабы поговорить. Нехотя согласившись, Лиза всё-таки отходит и, прислонившись к стене в каком-то углу, рассматривает блондинку (крашеную, конечно же — тёмные корни выдают), скрестив руки на груди. — Лиз. — Ау? — робкая, смущённая Мишель как мёд на душу — хочется видеть её в таком состоянии как можно дольше, чтобы наконец-то отомстить за последние несколько лет отсиживания уроков за одной партой. — Ты мне нравишься. — Я себе тоже нравлюсь, — плечами пожимает и развязки ждёт, чтобы понять, какого чёрта её вообще отвлекли от поедания сладостей и интересного разговора о машинах с Петей. — Не в этом плане, блин! Не смешно вообще-то, — осознание в пьяную голову приходит резко и испугаться заставляет. Сложно представить, что может быть хуже признания Гаджиевой. — Это не взаимно, — Мишель в ответ лишь ресницами хлопает и не понимает что делать — обидно до жути. Именно поэтому в носу колет, глаза краснеют и в них накапливаются слёзы. — Миш, ну не плачь, а. — Почему я не могу плакать, если мне больно и обидно? — хмыкнув, она резко подругу за талию обнимает и близко жмётся, чтобы хотя бы немного желанного тепла почувствовать. Лиза чувствует себя отвратительно: в помещении душно, ситуация напоминает ночной кошмар, а в плечо сейчас плачет чёртова Гаджиева. Хочется уйти куда-нибудь и больше никогда эти яркие голубые глаза не видеть. — Мишель, пора взрослеть, — знакомую за плечи хватает, заставляя наконец-то отлипнуть и сделать пару шагов назад. — Найдешь ещё кого-нибудь, кому понравятся твои глупые шутки и эти несуразные очки. Мишель лишь в очередной раз хмыкает, а Лиза понимает, что смотреть не может на плачущих девушек: тушь растеклась, образовывая под глазами огромные круги; слёзы льются и капают на платье, делая его ещё более уродливым, а красные щёки выглядят очень нездорово — жуть. — Ну всё, хватит плакать. Ты чего вообще? Сейчас ещё эту розовую тряпку зальёшь слезами под тупой медляк. Идеальный выпускной, да? Блондинка резко взрывается — Лиза наговорила слишком много глупостей. Эти проклятые очки летят на пол, чёрный пластик в виде сердец трескается. В след за ними слетают розовые очки, которых не существует материально, но через которые слишком хорошо и отчётливо виднелся идеальный образ далеко не идеальной, грубой Андрющенко. Гулкий шлепок, и на бледной щеке виднеется красный след от ладони. Лиза думает, что образ разбитой, серьёзной разочарованной девушки выглядит намного приятнее, чем постоянная приторная улыбка — странно. Мишель мысленно поклялась себе, что больше никогда не влюбится в настолько отвратительного человека; а лучше вообще никогда не будет чувствовать этих ужасных романтизированых бабочек внизу живота. Гаджиева очень быстро уходит, медленный танец заканчивается, Лиза возвращается на место и впервые хочет написать первой, чтобы извиниться. Что на неё нашло вообще? Впервые написать первой не удаётся — у Мишель рука всё-таки поднялась.

Ты отомстишь мне, не позвонишь мне

Да хоть рви меня на куски!

Лишь так тебе, малышка, сижка за сижкой

Станет понятна суть моей тоски!