Дешёвые драмы

Величественные здания Невского проспекта вновь ослепляют своей красотой, пусть Арсений и видит их чуть ли не ежедневно. Элегантные фасады, украшенные разными скульптурами, характерные для Петербурга купола, высокие арки и грациозные колонны — всё это давно заняло место в сердце, но каждый раз удивляет с новой силой, будто бы производит первое впечатление, накладываясь слоями на сотни предыдущих. Закат разливается по небу ярким всплеском оранжевых оттенков. Солнце, постепенно скрывающееся за облаками, бросает свет прощальных лучей на стены построек и отдаётся бликами на поверхности замёрзшей Фонтанки. В некоторых местах тонкий лёд на реке уже трескается, сообщая о приближении долгожданной весны, а под ногами тают остатки снега и маленькими ручейками утекают вдаль по тротуару. По проспекту гуляют люди. Компании подростков веселятся, делают фотографии, слушают музыку и громко смеются, наслаждаясь моментами. Держась за руки, здесь ходят пары, романтично созерцают закат и нежно сталкиваются замёрзшими губами в скрытых тенью подворотнях. Слоняются мамы с детьми, шествуют старики, кто-то выгуливает собак, а другие устало плетутся домой после тяжёлого дня, желая поскорее завалиться в тёплую кровать. Арсений же наоборот считает, что в последнее время слишком засиделся в собственной квартире. Однообразие там быстро наскучивает, а порой даже пугает, хотя обустроен интерьер со всеми изысками, как и подобает заслуженному актёру страны. Несмотря на это, стены там неуютые, постель не столь мягкая, какой могла бы быть, картины на стенах уже утратили былой блеск, ровно как и хрустально-голубые глаза, каждое утро на них смотрящие. Попов тысячу раз пытался добавить квартире изюминку, приобретал новые элементы декора, купил проигрыватель для виниловых пластинок и ароматические свечи, даже поставил новое джакузи с подсветкой, но всё бестолку. Нет, он ни в коем случае не жалуется: место жительства у него прекрасное, как и сама жизнь. Стабильно два раза в год Арсений ездит заграницу, иногда берёт с собой любовницу (хотя слова «любовь» в их отношениях не существует априори), питается в ресторанах и собирает полные залы в одном из ведущих театров страны. Однако поздно ночью, когда луна пробивается в окна, освещая задумчивое лицо Арсения, он не может отделаться от мысли, что где-то свернул не туда. Совсем не в плане работы — ему до дрожи в коленках нравится играть на сцене и вызывать эмоции у зрителя, как это и было двадцать лет назад, ещё в школьные времена. Но таинственное «что-то» всё же напрягает Попова временами. Оно приходит, стоит только вечернему солнцу скрыться за горизонтом, преследует его, куда бы он ни шёл и с кем бы ни был, противными мыслями оседает на поверхности души, потихоньку проникая глубже. Но пока боль ещё терпима, Арсений отгоняет момент встречи с ней, позволяет зарыться в недры своего сердца (надеется, что где-то там она и потеряется) и лучезарно улыбается как ни в чём не бывало. Глаза его светят, будто две звезды, чудесные ямочки на щеках распускаются, словно бутоны первых тюльпанов, друзья его любят, фанаты сходят с ума от каждого поста, душа горит любимым делом, и всё это он открыто показывает публике. Ведь Арсений хороший актёр, так? Свернув у Аничкова сада и мимолётно кинув взгляд на голые деревья, он прошёл вперёд и оказался у давно знакомых дверей Александринского театра. Бежевые стены, обрамлённые резными колоннами, встречают Арсения уже как родного сына. Он знает здесь всё до мелочей и, кажется, мог бы передвигаться по театру с закрытыми глазами. Каждый сантиметр сцены досконально им изучен, ни одна скрытая гримёрка не остаётся без внимания, все запасные выходы он знает как свои пять пальцев. Сейчас театр пустует, ведь последнее представление закончилось чуть ли не час назад. Лишь персонал ходит по зданию, приветливо улыбаясь Арсению, который держит путь к зрительскому залу. Чёрные лакированные туфли создают контраст с красным ковром под ногами, пока их обладатель смотрит по сторонам с открытой любовью во взгляде. Театр стал его вторым домом. Может быть, даже единственным. Это то место, где можно вывернуть душу наизнанку и получить ещё больше взамен. Здесь позволено не скрывать свои чувства — более того, их нельзя скрывать. Нужно выкладываться на полную, целиком и полностью отдавать себя сцене, зрителям и сюжету, растворяясь в восторженных аплодисментах. В театре можно быть кем угодно, путешествовать по разным мирам, встречаться с новыми людьми (читать: персонажами), носить старинную одежду и прикоснуться к искусству. Ещё одна прелесть сцены в том, что здесь можно как быть собой, так и не быть. Во время выступления ты ненароком забываешь обо всех вещах и существуешь лишь в сюжете, ведь в нём можно замазать свой истинный облик ярким гримом и прожить другую жизнь. Каждая такая жизнь, каждый спектакль — это и есть Арсений. Он — это опущенный занавес, пыльные сундуки с костюмами, потрёпанные билеты, задние ряды зала, огонь в глазах зрителей, заваленная букетами гримёрка, ночные репетиции, улыбка сквозь слёзы и поклон в конце акта. Всё это давно стало неотъемлемой его частью, а он в свою очередь стал частью театра. Арсений всегда ею был. Театр встречает его с раскрытыми руками, спешит заключить в свои тёплые объятия независимо от состояния Попова. И он не забывает благодарить за это, из раза в раз протягивая руки навстречу — падает в объятия и знает, что не упадёт. Он распахивает массивные двери и заходит внутрь зала, наконец выдыхая. Вокруг пустуют сиденья, обитые красным бархатом, свысока смотрят балконы, поднимающиеся выше и выше. На стенах расположены светильники, что наполняют пространство тусклым жёлтым светом, а также прожектора, свет которых сходится в одном месте, образуя белый круг прямо по центру сцены. Стук шагов, как и шум дыхания, гулким эхом отлетает ото всех поверхностей, проникает в уши и создаёт атмосферу одиночества. Будто бы нет ничего за пределами этого зала. Только сцена, пустые зрительские места, величественная люстра и лёгкая прохлада, от которой по всему телу пробегает табун мурашек. Попов тихо ступает по небольшой лестнице, ведущей за кулисы. Занавес поднят, со сцены уже убраны все прежние декорации, и лишь пятно белого света сияет в центре и манит к себе. Кто такой Арсений, чтобы не повиноваться? Первый шаг сопровождается рваным выдохом — уже в течение нескольких дней Арсений мечтал вновь ступить на подмостки, ощутить живость этого места. Казалось, доски на полу дышат, стены — слышат, люстра свысока наблюдает за происходящим, а кулисы дёргаются не только от порывов воздуха. Здесь всё сливается в единый организм, приоткрывающий дверцу в свою душу — сцену. Всеобщее внимание обращено именно сюда. Арсений аккуратно, словно боясь спугнуть возникнувшую атмосферу, протягивает руку вперёд, и на неё падет мягкий свет софитов. Попов делает ещё один шаг вперёд, целиком подставляясь под лучи прожекторов. Он стоит в центре сцены и смотрит вперёд, а сердце его бьётся с немыслимой силой, чего не бывало уже давно. Театр сейчас находится с ним наедине, они ведут невербальную беседу, слушая размеренное дыхание друг друга. И в этот момент Арсению по-странному хорошо. Он прикрывает глаза, поднимает голову вверх и, ощущая бездонную пустоту внутри, чувствуя собственную никчёмность пред лицом великого искусства, словно в забвении, шепчет: — Ни тоски, ни любви, ни печали, Ни тревоги, ни боли в груди... — Будто целая жизнь за плечами И всего полчаса впереди. Арсений оглядывается, натыкаясь на знакомую летнюю зелень в глазах. Антон находится подозрительно близко к нему, задумчиво улыбается и одним своим видом развеивает накатившее было уныние. — Извини, что прервал, — тихонько начинает тот. — Я был тут, когда ты зашёл, и решил понаблюдать. — Точнее, проследить, — хмыкает Арсений, отступая назад, в тень. — Ты здесь какими судьбами? — Стас назначил встречу. Кстати, в следующем спектакле я играю с вами, — не стараясь подавить улыбку, делится Антон. — Мы как раз обсуждали контракт, но заключать будем позже. Он должен скоро рассказать вам. — Это здорово, — Арсений заключает с ним рукопожатие. Чужая ладонь тёплая, широкая и слегка влажная, что создаёт контраст с вечно холодными руками Попова. Позволив себе задержать касание чуть дольше необходимого, Арсений отстраняется и добавляет: — Поздравляю. Глядя на сияющее лицо собеседника, ему самому хочется улыбаться. Это совершенно иррациональное и глупое явление, однако нельзя отрицать, что Шастун имеет на него воздействие. Скорее даже эмоциональное. Стоит вот рядом, кудри свои пшеничные поправляет, а Арсений всё взгляд отвести не может, да и не желает, если честно. Он бы ещё так постоял. Возникнувшее молчание совсем не давит, а даже наоборот — помогает расслабиться. Арсений делит пустоту театра с Антоном, и в этом, определённо, что-то есть. Они познакомились около двух месяцев назад, когда Шастуна поставили сюда на первый спектакль. Ранее он играл в совсем небольшой студии, располагавшейся на окраине Питера. У них была своя любительская труппа, которой они и ставили постановки, а позже снимали залы для выступлений. Однажды на одно из них пришли так называемые критики: Павел Воля и Стас Шеминов, небезысвестные в актёрских кругах. Заметив яркий талант Антона, его живое лицо и подвижную мимику, выдающийся артистизм и — самое главное — вложенную в игру душу, мужчины предложили ему в качестве эксперимента поучаствовать в одной из постановок более знаменитого театра, на что Шастун засомневался. Он любил то, что делает, любил именно это место и этих людей, у него не было актёрского образования, а уж тем более связей. Однако друзья подтолкнули Антона, сказав, что если и не создаст он великую карьеру, то они всегда будут ждать здесь и примут обратно с радостью. Тем более, такой шанс выпадает крайне редко, что и побудило Шастуна согласиться на предложение. Попытка ведь не пытка? Оказалось, что вовсе нет. Стены Александринского театра радушно приветствовали Шастуна, ровно как и коллектив. Возможно, дело было в прирождённом умении сходиться с людьми и производить впечатление. Хотя Антон всего-то был собой — не подбирал особо изысканных выражений, на репетициях носил любимую оверсайз одежду, громко смеялся до упаду, сгибался пополам и топал ногами, полностью отдаваясь этой эмоции. Оказалось, что профессиональные актёры совсем не такие, какими Антон их представлял. Никто не общается на манер девятнадцатого века (кроме Арсения), не носит исключительно строгие костюмы (кроме Арсения) и особо не душнит (кроме Арсения). Арсений вообще во многом выделяется, начиная от необычной внешности, заканчивая особыми манерами. Шастун невольно начал ассоциировать его с графом прошлой эпохи, а первое время даже побаивался, но и это прошло, стоило им собраться вместе на обсуждении. В прошлой пьесе, где участвовал Антон, Арсений не играл, однако присутствовал на первых репетициях, что и позволило актёрам немного пообщаться. Попов всегда очень качественно разбирает текст: чуть ли не заучивает биографию автора, всегда старается читать между строк, находит тысячи скрытых смыслов и мотивов. На тему литературы с ним можно общаться часами, это Антон хорошо усвоил. А затем, на время они перестали контактировать. Антон был полностью погружён в постановку спектакля, пока Арсений развлекался где-то во Франции, а по возвращении активно помогал режиссёрам в поисках идей. Сегодня Стас вызвал Антона и предложил роль в новой постановке, сказав, что на одну из главных ролей точно утверждён Попов, хоть он сам пока об этом не знает. Окрылённый осознанием, что его не выгнали из театра, что он всё же чем-то им понравился, Шастун выбежал из кабинета и хотел было сократить путь через сцену, но вдруг наткнулся на Арсения, медленно шагающего по лестнице. Он выглядел крайне задумчивым и подавленным, так что Антон решил спрятаться за одну из дальних кулис и подождать, пока Попов выйдет, но на моменте, когда тот начал цитировать Бродского, сдержаться было невозможно. Сейчас Арсений стоит напротив, слегка теребит своими аккуратными пальцами пуговицы рубашки, а в глазах его — резко потемневших, сравнимых с космосом — свет прожекторов отражается россыпью блестящих звёзд. Арсений часто говорит, что его игру недопустимо сравнивать с искусством. На одном из эфиров — Антон знает не понаслышке — он объяснял поклонникам, что в его исполнении ролей всегда есть множество недочётов, что назвать выступления Попова идеальными никак нельзя, что он постоянно стремится к развитию и не останавливатся на достигнутом. Но Арсений, к сожалению, не понимает, что уже является искусством. Сам по себе. Даже не выходя на сцену. Как объяснить ему, что любовь зрителей вовсе не «слепая», а как раз-таки наоборот — самая что ни на есть настоящая? Антон не догадывается. Иногда ему кажется, что внутри этого человека находится целый генератор комплексов. Естественно, их трудно замечать, ведь Арсений великолепный актёр, но если попробовать присмотреться, копнуть чуть глубже остальных людей, то все загоны и сомнения становятся видны невооружённым глазом: в прикрытой рукой улыбке, закрытых позах при живом общении, скомканных ответах на многочисленные комплименты и, конечно же, в его шутках, которые на самом деле ими не являются. Это лишь жалкая попытка превратить свою боль в нечто весёлое, но вот Антон бы давно уже взял Попова за руку и привёл к психологу. В целях профилактики. Если бы только мог, ведь общались они не много. Пара личных встреч да несколько переписок сугубо рабочего характера, но всё равно он чувствовал — не мог не чувствовать — более глубокую связь с Арсением. И сколько бы ни пытался он объяснить себе это через логику, чувства пересиливали столь тщетные попытки самокопания. Какие именно чувства, он тоже пока не разобрался, но это опредённо были они. А ведь искусство и создано для того, чтобы вызывать эмоции: сильные, обволакивающие, уносяшие вдаль, словно мощный ураган или настигнувший шторм. И как Арсений, с этим космосом в бездонных глазах, не в силах узреть собственное великолепие со стороны? Вот бы снять его в те моменты, когда на щеках появляются смущённые ямочки, трепещут длинные ресницы, когда он увлечённо что-то рассказывает, а в глазах горит огонь, и заставить Арсения эти видео пересматривать без остановки. Вот бы дать ему послушать собственный заливистый смех и глубокий бархатный голос. Даже в повседневных ситуациях, была бы у него возможность взглянуть на себя чужими глазами... Желательно, глазами Антона. Которые снова прилипли к Попову и совершенно бысстыдно разглядывают его утончённый профиль, пока сам Арсений продолжает восхищаться красотой театрального зала, озираясь по сторонам. — А ты здесь с какой-то целью? — несмело интересуется Шастун и кидает очередной взгляд в сторону Арсения. Тот тоже поворачивает голову к лицу Антона, и они практически сталкиваются носами. — Нет, — поясняет тот. — Гулял, захотелось зайти. — Я тогда пойду, не буду мешать, — решает Шастун и делает пару шагов в сторону выхода. — Ты не мешаешь, — слова Арсения гулким эхом отражаются от стен, придавая моменту некого величия. — И я тоже собирался уходить. Можно было бы зайти к Стасу, но пусть он сам напишет. Попов догоняет Антона, и они вместе выходят из зала, а затем покидаеют театр, приостанавливаясь на крыльце. — Тебе не холодно? — спрашивает Арсений и подозрительно смотрит на совсем хлипкую, а к тому же расстёгнутую ветровку Шастуна. Сам он одет в тёплое кашемировое пальто, полы которого сейчас чуть разлеются в стороны от резких порывов ветра. — Нет, — спокойно ответил тот, доставая из кармана джинсов зажигалку. — А ты мёрзнешь? — Постоянно, — чуть усмехается Арсений, отмечая, как всё-таки органично выглядит курящий Шастун. Его пухлые губы обхватывают белое основание сигареты, он блаженно прикрывает глаза во время затяжки, затем берёт сигарету в покрасневшую руку, задирает голову и выпускает едкий дым изо рта, позволяя тому слиться с ветром. На пальцах, как всегда, надеты кольца, преимущественно серебряные — Арсений давно это отметил. На среднем пальце красуется кольцо с большим тёмным камнем — Попов успевает подумать, что это агат, — на безымянном располагается закрученная в несколько оборотов «змея», а на запястье висит пара браслетов: один из них напоминает цепь, а другой — своеобразную фенечку. — Нравится? — хрипло интересуется Антон, замечая интерес в чужих глазах. — Да, — без прикрас отвечает Арсений, — тебе подходит. Антон растянивает губы в улыбке и привычным движением убирает кудрявую чёлку со лба. — Этот, — начинает он, указывая пальцем на тонкий красный браслет, сделанный из ниток, — подарила мама, когда из Воронежа уезжал. Этот на прошлый Новый год подарил Димка, друг мой, — Показывает Шастун на необычное кольцо на другой руке. — Часто покупаю сам. Их у меня много. — Верю, — отзывается Арсений, восхищенный красотой чужих рук. У него даже появилась небольшая надежда увидеть полную коллекцию когда-нибудь. Конечно же, только в эстетических целях. — Тебе куда? — выбросив окурок, интересуется Шастун. — Недалеко совсем, пару кварталов по Невскому. — Супер, нам по пути, — заявляет Антон и первый проходит вниз по ступенькам. — Мне там надо будет на трамвае пару остановок. Арсений отвечает кивком и они отходят от здания театра всё дальше, вновь ступая по улицам проспекта. Облака уже скрыли солнце и стали совсем синими, хотя кое-где виднеются блеклые разводы тёплых тонов. Сумерки покрывают местность всё больше с каждой минутой, в городе загораются огни, гирлянды и окна, создавая таинственную атмосферу. Глаза Антона горят тоже — Арсений наблюдает за этим с первых рядов, пока тот увлечённо рассказывает что-то о своём недавнем горнолыжном курорте. Может показаться, что в зрачках лишь отражаются фонари, но искренний свет души Арсений не спутает ни с чем. А сейчас это именно он. Антон активно жестикулирует и ярко улыбается, кудри подрагивают на ветру, ладони то и дело сцепляются друг с другом, а морщинки-лучики появляются на коже у самых уголков глаз. Кажется, энергией Шастуна в данный момент можно осветить не то что город — целую планету. Вот только все свои эмоции сейчас он отдаёт Арсению, а тот это и ценит, внимательно глядя в ответ. Он старается взять от этих мгновений всё, отчаянно пытается расслабиться, но непонятная тоска внутри вновь замутняет рассудок. Ведь через пару минут они дойдут до нужной Шастуну остановки, и Арсений по до боли знакомым улочкам попрётся в свою квартиру, заполненную всем, кроме любви. — Ты чего задумчивый такой? — проницательно интересуется Антон, замирая буквально в двух шагах от остановки. — Может, зайдём куда посидим? — он оглядывается назад, где уже потемневший проспект блистает обилием разных кофеен, ресторанов и забегаловок. — Трамваи ходят до девяти, — неуверенно тянет Арсений, обхватив себя руками. — Возьму такси, — легко заявляет Шастун, пожимает плечами, берёт Попова под локоть и направляет обратно. Арсений не успевает заметить, как быстро они приняли это решение, но в ту же секунду заметно веселеет и ступает следом, позволяя лёгкой улыбке расцвести на губах. Они проходят вдоль зданий почти срываясь на бег, Антон крутит головой по сторонам, присматриваясь к кафешкам. Арсению всё равно, куда они пойдут, он просто радуется этой возможности, радуется спонтанности Шастуна, которая смогла хоть на один вечер вытянуть его из привычной заурядицы. — Итальянская кухня на свежем воздухе? — предлагат Антон, кутаясь в куртку. — Идеально. Они входят в ресторан, оглядываются, проходят на веранду и выбирают самый крайний столик. Внутри царит приятная атмосфера: приглушённый свет, лампы на стенах, множество растений, причудливые картины, свечи на столах, спокойная музыка с итальянским мотивом и аромат еды. Только сейчас Арсений ощущает, как же он голоден, и у него даже урчит живот. Расстегнув пальто, он опукается в мягкое кресло и наблюдает за действиями Антона. Тот начинает слегка пританцовывать, обходит стол и отдаётся ритмам музыки. Попов даже отрывается от изучения меню. Шастун потряхивает головой в такт весёлой мелодии, опирается рукой на деревянные перила, что огораживают помещение от улицы, слегка двигает бёдрами, совершенно нелепо переставляет ноги и не беспокоится о мнении окружающих. Он водит руками по воздуху, приостанавливается на битах и даже прыгает. Арсений, не удержавшись, снимает его на камеру своего телефона. Шастун трясёт кулаками, изображая маракасы, а Попов заливисто смеётся, но продолжает сидеть на месте. Он не умеет танцевать. Естественно, он профессиональный актёр и запросто выучит связку или хореографию, при желании он мог бы целый номер поставить, но это другое. Пропускать музыку через себя, позволять ей течь по венам, задерживаться в сердце и выходить наружу безумным всплеском хаотичных движений — в этом полно свободы. В Антоне полно свободы, а в Арсении — нет. По окончании импровизированного концерта он устало опускается в кресло и ронят голову на сложенные руки. Отдышавшись, поднимает счастливый взгляд на Попова. — Ты выбрал? — интересуется и открывает своё меню. — Ты очень красиво танцевал, — всё ещё чуть шокированно произносит Попов. — Я буду цезарь, карбонару и что-нибудь попить. — Возьмём большой лимонад на двоих? — получив кивок, Антон закрывает глаза и начинает рукой водить по листу меню. Арсений удивлённо наблюдает, склоняя голову набок. Шастун тыкает пальцем куда-то в правый угол и читает, открыв глаза: — Паста «пиццокери» из гречневой круппы с овощами. Супер! Я ещё не пробовал. — Ты серьёзно закажешь рандомное блюдо? — удивляется Арсений, не привыкший изменять своим традициям. Он не был склонен пробовать что-то новое, хотя временами это желание захлёстывало и его, но повторить поступок Антона он бы вряд ли смог. — Почему нет? Если что, я не особо голоден, но мне кажется, это должно быть вкусно. Арсений заставляет себя сдержать фразу «ты удивительный человек» и позволяет ей потеряться на кончике языка. Вскоре к ним подходит официант, записывает заказ и оставляет мужчин наедине. Они заводят тему о путешествиях, делятся своим опытом и наблюдениями, и оказывается, что Шастун за свои двадцать семь успел объездить всю Европу, также побывал в Америке и даже Японии. Арсений же неоднократно возвращался во Францию, что давно украла его сердце, а помимо неё посетил совсем небольшое количество стран. Каким-то образом в голову прокрадывается мысль, что он бы хотел отправиться в путешествие с Шастуном, бегать за ним по музеям, стоять рядом, пока тот курит на балконе, делиться мыслями посреди ночи, посетить и горы, и море, и пустыни... Но эти желания Попов гонит подальше, ведь к столу приближается официант с подносом. Шастун пробует свою пасту и остаётся в крайне приятном впечатлении, пока Арсений привычно поедает свой салат, расстворяясь в потрясающих вкусах. Антон разливает лимонад по стаканам, а лёд внутри с забаным звуком ударяется о стеклянную поверхность; песни сменяются одна за другой, они продолжают делиться историями, и в этот момент Арсений наконец-то чувствует себя живым. Жизнь течёт в нём, простирается от самых кончиков пальцев до аккуратно уложенных волос, отражается лёгкими бликами в глазах и милой, вовсе не сценической улыбкой. Антон даёт попробовать свою необычную пасту, и в этот раз Попову нравится предчувствие неизвестности, ну а блюдо оказывается на самом деле вкусным. Из-за окружающей атмосферы начинает казаться, что они правда находятся где-то в Италии, на побережье Тирренского моря, в уютной местной кафешке. Через пару часов они, уставшие и счастливые, завалятся в гостиничный номер и уснут, а новый день обязательно подарит массу новых возможностей и впечатлений. Они обязательно посетят Колизей, обойдут множество музеев и выставок, наберутся вдохновения для будущих пьес, будут загорать на песчаных пляжах и счастливо улыбаться друг другу. Арсений насильно заставляет себя оборвать поток сладостных мыслей и вернуться в реальность. Да, с Антоном он чувствует себя комфортно и относительно расслабленно, но ведь это не повод мечтать о каком-то там совместном будущем. У Шастуна, с его харизмой, душевной добротой, вовлечённостью во все совершаемые действия, столь привлекательной спонтанностью и обворожительными кудрями, наверняка есть девушка, а то и жена. Хотя Арсений и не собирается претендовать на её место. Вовсе нет. Кажется, ночь пагубно влияет на ход его мыслей. Мужчины поровну оплачивают счёт и неспешно покидают помещение. Напоследок Арсений делает фотографии, много фотографий, сохраняет уплывающие вдаль моменты в памяти своего телефона и, конечно же, в своей собственной. Антон улыбается и наблюдает за тем, как мило Попов щурится, пока настраивает фокус и перемещается в пространсте, подбирая нужный ракурс. Затем он аккуратно тянет ладонь к чужой и забирает из неё телефон. Арсений не оказывает сопротивления, лишь пару раз моргает, демонстрируя красоту своих длинных ресниц, и непонятливо смотрит в глаза. Шастун разворачивает камеру, выпрямляет руку и делает несколько снимков. Арс подходит ближе, отмечает, что Антон ощутимо выше его самого, хотя раньше казалось, будто это всего пара сантиметров. На одной из фотографий отпечатыввется интересующийся взгляд голубых глаз на кудрявую макушку, на остальных же Арсений смотрит прямо в камеру. Лицо Шастуна неизменно на каждом селфи, он улыбчиво глядит в объектив, на последней фотке прикрывает глаза и показывает жест из двух пальцев: указательного и среднего. На выходе один из официантов прощается с ними, и мужчины вновь оказываются на улице, где заметно потемнело. Чёрное небо заполнилось звёздами, Арсений уставился на них, вновь любуясь неземной превосходностью. Было время, когда для общего развития он решил выучить созвездия, а в процессе бесповоротно влюбился в астрономию. Физика никогда не была его сильной стороной, однако теоретическая часть безумно привлекает и по сей день. Антон следит за его взглядом, хватает за руку: — Я знаю место, откуда их лучше видно. И тащит Арсения вперёд, чуть ли не спотыкаясь о ступеньки. Попов бежит следом и старается не отставать, гадая, что же ещё приготовил ему сегодняшний вечер. Он уже предчуствует, как ближайший месяц перед сном будет вспоминать это небольшое, но такое комфортное и увлекаткльное приключение, додумывать продолжения отдельных его частей и опять растворяться в прошлом, позволяя настоящему просачиваться сквозь пальцы и стремительно убегать вперёд. Может, пора действительно что-то менять? Антон вбегает в высокую арку и приводит их в какой-то большой и круглый двор. Дом, окружающий это пространство, тянется вверх, а в открывшемся пространстве неба звёзды действительно становятся видны с невообразимой ясностью. Они сияют и звенят, окутывают волшебством и заставляют поверить в неочевидное, даруют надежду на счастливое будущее и неупущенное настоящее. Луна не различается среди всепоглащающей темноты, потому что сегодня новолуние, обнуление цикла и начало чего-то нового. Чего — пока не понятно, но Арсений обязательно подумает об этом позже. Он смотрит наверх, когда как Антон — в его глаза. Он уже упоминал, что они похожи на космос, да? Сейчас в них, будто бы в зеркале, виднеются звёзды. Кажется, что так и должно быть. Что это не просто отражение, а часть его уникального мировоззрения, часть сердца и тайн, что скрываются внутри. Хотя почему «кажется»? Антон уверен, что душа Арсения состоит из звёзд. Они неосознанно соприкасаются кончиками пальцев своих расслабленных ладоней, и обоих словно легонько ударяет током. Арсений поднимает руку и указывает пальцем вперёд, в темноту ночного неба: — Это — Большая Медведица, — негромко говорит он. — Такой своеобразный ковшик, — мимолётом оборачивается на Шастуна и продолжает, заметив заинтересованность: — Она названа в честь древнегреческой нимфы Каллисто, которую Зевс якобы спрятал на небе, укрыв от собственной жены. Если поднимемся чуть выше, заметим Малую Медведицу, на хвосте которой располагается Полярная звезда. Она ближе всех находится к Северному Полюсу мира, и все звёзды движутся вокруг неё, — размеренно поясняет Попов, ощущая тёплое дыхание Антона вблизи шеи. Кожа покрывается мурашками то ли от холода, то ли от столь странного вида близости. Он никогда не рассказывал никому про звёзды. — Над ними Кассиопея, напоминает зигзаг. Согласно одной из версий мифа, это жена царя Кефея, которая была привязана к креслу за своё хвастовство. Сидя на нём, она обречена кружиться вокруг Северного полюса и переворачиваться вниз головой. У неё была дочь Андромеда, вот она, — Арсений указывает пальцем чуть выше. — Отец отдал её на растерзание морскому чудовищу, однако девушка была спасена Персеем. Это очень смелый юноша, сумевший также победить Медузу Горгону. Его созвездие чуть левее Кассиопеи, в нём заключена Аголь, кратная затменная звезда. — Вау... — только и смог выжать из себя Антон после продолжительного молчания, заворожённо глядя ввысь, на величественные звёзды. Они, словно миллионы глаз, наблюдают за этим миром, блестящей россыпью покрыв пространство неба. — Какое твоё любимое? — Созвездие Северной Короны, — отвечает Арс, стараясь посильнее укутаться в пальто. — Это венец Ариадны, который осветил путь Тесею, потерявшемуся в критском лабиринте. Мне эта легенда вселяет надежду в тяжёлые времена, особенно если прочесть полную версию. — Ты мне как-нибудь её обязательно расскажешь. И про остальные звёзды. Пожалуйста. — Хорошо, — смеётся Арсений, которому льстит такое внимание. — У меня дома есть огромная книга, в ней все мифы и легенды о созвездиях, их связи и прочее. Антон кивает и воцаряется молчание. Задумчивое, но не давящее, как обычно бывает у них. На грани шёпота Попов начинает, даже не надеясь, что его услышат: — Что касается звёзд, то они всегда. — То есть, если одна, то за ней другая. Арсений вздрагивает и переводит ошеломлённый взгляд на собеседника. Неужели Антон знает и это стихотворение? Удивительный человек. Не решаясь рушить идиллию момента, Попов продолжает: — Только так оттуда и можно смотреть сюда. — Вечером, после восьми, мигая, — бархатный голос Шастуна проникает в душу, удобно устраивается в уголке и начинает отвоёвывать всё больше территории. — Небо выглядит лучше без них, хотя... — Освоение космоса лучше, если... — С ними. Но именно не сходя... — С места, на голой веранде в кресле. Концовку они произносят в унисон, разомлевшие от соприкосновения душ и уже безостановочных мурашек: — Как сказал, половину лица в тени Пряча, пилот одного снаряда, Жизни, видимо, нету нигде и ни На одной из них не задержишь взгляда. — Люблю Бродского, — заявляет Антон и вновь достаёт сигарету. «А я тебя», — мелькает в мыслях Арсения, за что он тут же отвешивает себе несколько моральных оплеух. Да что он знает о любви? Один по молодости неудавшийся роман и Алёна, с которой отношения не переходят грань сексуальных. Они лишь удовлетворяют друг друга, иногда вместе спят, но особой искренности в этом не чувствуется. Попов постепенно грязнет в собственном одиночестве и знает, что однажды растворится в нём без остатка. Отсюда, наверное, и эти странные мысли. Утопить в личном унынии и Антона? Нет уж, спасибо. Пускай хоть этот солнечный человек поживёт спокойно. Он, словно художник, приносит ярких красок в потускневший арсеньевский мир, смешно шутит и заливисто смеётся, светит ярче Полярной звезды, любит стихотворения и внимательно относится к окружающим людям, но это ведь не повод цепляться за Антона, как за спасательный круг. Да и вообще, не так уж Арсению и плохо. На крайний случай, у него всегда есть театр. Руки замёрзли уже очень сильно, и Шастун, видимо, чувствует это тоже, так как говорит, что поедет домой. Арсений соглашается, порывисто дышит, пока Антон вызывает такси и благодарит за прогулку. Но это Попов должен его благодарить, ведь никакими словами нельзя описать то, как сильно Шастун смог сегодня помочь. Антон скрывается в ночной тьме, на прощание машет рукой и не отворачивает голову до последнего момента. Арсений так и не решается его обнять.