...да несчастье помогло.

Аффогато, даже будучи кофейным печеньем и не нуждаясь в регулярном сне, предпочитал, однако, выделять на него время. Потому что то, что он мог и обойтись без отдыха в тёмное время суток, не означало, что это проходило для него совсем без последствий – пусть и менее неприятных, чем для печенья иной расы. Может, дело было в том, что Аффогато всё же имел кофейных предков лишь по материнской линии, но, если он отказывался от ночного сна, днём голова работала раздражающе медленно, мысли суетливо вертелись в мозгу, но не желали обретать ясную форму, так что о продуктивной работе можно было забыть. Что раздражало, но не потому, что Аффогато был так уж увлечён своими изысканиями, а лишь поскольку излишне растягивало путь между началом экспериментов и необходимым результатом. По этой причине Аффогато выбирал регулярный сон. Но всё же... бывали дни, вернее, ночи, когда таковой критически не задавался. Аффогато не смог отследить никаких связей между вечерами, когда он лежал, смотря в потолок, и спать не хотелось ни капли, и фазами луны, тем, что он ел ранее днём или с какими субстанциями и материями работал. Словом, объяснить он этого не мог, но для усилий, которые потребовались бы, чтобы найти ответ на данный вопрос, неприятность не была достаточно серьёзна. Так что Аффогато предпочитал, раз решения проблемы не последует, менять, согласно общеизвестной мудрости, своё к ней отношение, и занимался всем, чем планировал, в ночь, а отсыпался тогда, когда организм заканчивал строить из себя неведомо что и просил пощады (как правило, это случалось на следующий день после обеда: когда кровь отливала от головы после застолья, отдыхалось особенно хорошо). В конце концов, в том, чтобы читать или ставить эксперименты ночью, при тёплом магическом свете над рабочим столом (зажигать свечи было рискованно; вообще-то Аффогато мог, опять же, спасибо кофейной природе, преспокойно читать без света вовсе, но не хотел нагружать глаза без нужды), была какая-то своя, особенно приятная атмосфера – так что против того, чтобы иногда в неё погружаться, маг не возражал. Эта ночь как раз была одной из таких. Сутки давно сменились, но в горах светает поздно даже летом, что уж говорить о конце зимы, так что за окном всё ещё лежала непролазная тьма. Дело у Аффогато не клеилось: в третий раз он пытался переписать огромную многоуровневую магическую формулу, к которой несколько месяцев не хотел даже притрагиваться, потому что издалека уже было понятно, сколько с ней будет проблем. Собственно, предчувствие не обмануло: спустя несколько часов попеременного остервенелого письма и недовольного хождения по кабинету от стены к стене маг почти физически ощущал, как плавится мозг, медленно покрываясь хрупкими пузырями закипевшей карамели. Ему нужен был перерыв. А ещё нужна была чашка кофе, самого крепкого и сладкого, какой он сможет сварить: Аффогато никак не мог выкинуть эту мысль из головы уже пару часов, так что рассудил, что продуктивнее будет удовлетворить это желание, чем продолжать с ним бороться. Магу достаточно было приложить небольшое мысленное усилие – и всё необходимое для заваривания напитка появилось бы у него на столе, но хотелось проветрить голову, так что он решил прогуляться до кухни. Путь лежал через весь особняк – шагая по тёмным коридорам, Аффогато уже не в первый раз задался вопросом о том, что им двигало, когда он решил, что расположить свой кабинет так далеко от всех остальных активно используемых помещений будет хорошей идеей. Чтобы уберечься от лишнего шума? Так ведь на то время он планировал проживать здесь один... да и сейчас большую часть времени не жаловал гостей – а особенно гостей шумных и суетливых. Но прогулка и вправду оказалась хорошей идеей: в уютной темноте коридоров (Аффогато не взял с собой лампы, потому что, снова спасибо кофейным предкам, прекрасно видел всё и без неё) в голове быстро угнездилась сладостная тишина, глаза расслабились после многих часов над бумагами, и в душе установилась гармония. Так что, наверное, сокрушаться было не о чем. Но вдруг, минуя очередную дверь, Аффогато, сам не до конца понимая, почему, насторожился. Он замедлил шаг, а затем и вовсе остановился, коротко облизывая губы и пробуя предчувствие на вкус: как любой хороший волшебник, он знал, что к своей интуиции необходимо прислушиваться. И лишь через мгновение Аффогато заметил, что из приоткрытой двери, которая осталась чуть позади, льётся слабый свет. Обычное печенье, вероятно, его бы и не заметило, но Аффогато, чьи глаза к тому же сейчас были настроены на пребывание во тьме, мог уловить и слабейшие отголоски освещения. Коридор на всём своём протяжении был почти совершенно идентичен, но дверь, привлёкшая внимание Аффогато, была двустворчатой, что сразу давало подсказку: библиотека. И уже из этого вывода можно было однозначно заключить, кому могло понадобиться данное помещение в это время суток. Почему Лакрица не спит?! Сейчас глубокая ночь, ему нужно восстанавливать силы! В противном случае завтра мальчик будет вялым и не сможет ни заниматься толково, ни в целом что-либо делать, весь день проходит рассеянный и отрешённый, а к вечеру, когда для Аффогато его общество особенно ценно, вообще станет равнодушен ко всему вокруг – уже проходили. Совсем не дело. Нужно пресечь такие поползновения, пока не поздно. Аффогато вернулся к двери и бесшумно скользнул внутрь. Свет, всё ещё едва различимый, явно шёл из-за рядов стеллажей с книгами – от окон. Ах да, Лакрица ведь любит вместо того, чтобы сесть, как нормальное печенье, в специально для этого поставленное уютное кресло у камина, гнездиться на высоком библиотечном подоконнике – не смотря на то, что сквозь окна в комнату всегда в это время года нет-нет да и проникает слегка зимний холод. Лакрица облюбовал одно конкретное место, так что, дабы не позволить мальчишке замёрзнуть, Аффогато, никак с ним это не обсуждая, ещё в первые недели жизни юноши в особняке перенёс туда несколько подушек и уютное мягкое покрывало. И Лакрица, пусть и, кажется, считал всё это поначалу излишним, вскоре явно привык сидеть в тепле и с удобством, и теперь, усаживаясь штудировать очередной манускрипт, уже сам охотно кутался в плотную приятную ткань, непонятно почему источающую запах чего-то сливочно-сладкого. Пройдя между несколькими рядами высоких резных шкафов, Аффогато с осторожностью выглянул из-за крайнего. И на несколько секунд благоговейно застыл. Лакрица действительно обнаружился на своём любимом подоконнике: он сидел, поджав поближе ноги, с неаккуратно забранными назад волосами, и с увлечением листал какую-то не слишком старую и зачитанную книгу. Сидел без пледа. Его тело прикрывало только лёгкое нижнее платье, которое, очевидно, и то было наброшено в спешке и просто для приличия. Рядом стоял неяркий магический светильник, который и привлёк внимание Аффогато ещё в коридоре, и в его тёплом освещении светлая пухловатая фигурка юноши, плотно обтянутая тонкой тканью, вызывала мысли о мягкой белой зефирке. Ух, как захотелось немедленно подойти и ощупать, в очередной раз проверяя, такая же ли она нежная, как упомянутая сладость... Но Аффогато не суждено было долго об этом раздумывать, потому что, очевидно, Лакрица нутром почуял постороннее присутствие и, оторвавшись от книги, завозился на подоконнике. Дабы не быть замеченным раньше, чем он того хочет, Аффогато предпринял ход на опережение и, сделав шаг в сторону от шкафа, спокойно позвал: – Лакрица. Тот вместо ответа почти подпрыгнул на месте, тихонько взвизгнув, и настороженно обернулся. Но затем, когда осознал, кто перед ним, сразу же частично расслабился. Его подтянутые к ушам плечи чуть опустились. – Г-господин, что вы здесь делаете? Сейчас Лакрица всё ещё выглядел настороженным, но не напуганным. И даже более законченно повернулся, спуская неуверенно одну, а потом и другую ногу с края подоконника, явно готовый к разговору длиннее пары реплик. Сопровождая взглядом каждое чужое движение, маг подумал о том, что таким очевидным предложением нельзя не воспользоваться. – Я работаю сегодня ночью и решил прогуляться до кухни за кофе, – серьёзным тоном проговорил Аффогато, – А вот ты что здесь делаешь? Почему не в спальне? И медленно зашагал к подоконнику. Лакрица начал напряжённо ёрзать и пристыженно опустил голову. Вечно он такой – как нашкодивший ребёнок, который не понимает, чем провинился, но видит, что отец зол не на шутку. Но, в общем-то, Аффогато такая восприимчивость в отдельных случаях бывала на руку. Потому что под действием этого безосновательного чувства вины Лакрица делался необычайно покорным – и порой это бывало его наставнику выгодно... Однако, кажется, сейчас стоило Лакрицу от подобных мыслей отвлечь. Чтобы уговорить мальчишку вернуться в постель, стыдить его пуще прежнего явно не имело смысла. Пока Лакрица мялся, Аффогато уже успел приблизиться к нему и, будничным жестом прихватив за колено, развёл немного шире чужие бёдра, чтобы встать вплотную к подоконнику, пристроившись между ними, и исподтишка нежно ухватиться за мягкие бока. Да-а, так разговор определённо пойдёт намного приятнее. И ему не нужно отвлекаться на желание всё же ощупать эту сладкую пироженку, и сам ученик, вероятнее всего, мгновенно забудет обо всем, что его беспокоило. – Ну? – негромко, с тщательно подавляемой усмешкой переспросил маг. Как и ожидалась, реакция последовала незамедлительно: Лакрица чуть слышно ахнул, когда над ним начали проделывать все эти манипуляции. Однако тон его, на удивление, совсем не стал более расслабленным. – П-прошу прощения, господин, я... мне п-приснился кошмар. И голос задрожал. А ведь Аффогато, считай, ничего и не сделал, лишь просто прикоснулся... Так, погодите-ка. Какие кошмары? Аффогато ведь ещё давным-давно, за годы до приезда Лакрицы, обвесил весь жилой флигель защитными амулетами... Неужели заклинания выдохлись? Нет, нет, он бы заметил. Или?.. Не дождавшись какой-либо реакции на свои слова, Лакрица, тем не менее, тревожно ухватился за чужие плечи, прижимаясь ближе. Что ж, очевидно, мальчишке сейчас определённо не до его ласки – как бы Аффогато ни хотелось разложить его немедленно на этом чёртовом подоконнике. Впрочем, это желание и с самого начала не было слишком-то сильнó, лишь начиная заниматься, а теперь по понятным причинам и вовсе спáло. – Ну, ну... – успокаивающе проговорил Аффогато, стараясь придать своему голосу как можно более оберегающую интонацию, одновременно с этим притягивая Лакрицу поближе и перекладывая руки ему на спину. Одна ладонь, впрочем, сразу машинально забралась повыше и принялась поглаживать выпирающую косточку в основании чужой шеи: Аффогато делал так буквально всегда, обнимая своего подопечного, – Это ведь просто сон, милый мой, неужели он так перепугал тебя?.. На ласковые обращения Лакрица, что сейчас было необходимо (раз уж простая ласка не сработала, стоило задействовать больше имеющихся в арсенале средств), всегда, как и на объятия, реагировал очень положительно: очаровательно смущался и порой даже кусал губы, а лицо его покрывалось почти пунцовыми пятнами румянца – Аффогато иногда даже задумывался о том, всё ли в порядке у его ученика с распределением начинки по организму, когда это наблюдал. Сейчас, хотя Аффогато не мог видеть чужого лица, он имел основание думать, что произошло ровно то же, что и всегда. – Я... конечно, я знаю, что это не на самом деле, я уже не ребёнок, в конце-то концов, – пристыженно пробурчал Лакрица: Аффогато расслышал лишь благодаря тому, как близко чужие губы находились у его уха, – Но... я никогда не видел настолько чётких снов. Я... как будто правда был там. И всё это правда происходило со мной. М-меня до сих пор потряхивает… – в конце его голос испуганно дрогнул. Так, а вот это даже любопытно. Кажется, маг начинал понимать, что случилось. В самом деле, не диво, что Лакрица после такого не может вернуться в постель. – Мой бедный мальчик, – Аффогато покачал головой, поглаживая чужую поясницу. Лакрице сейчас нужно было сочувствие, даже если его наставник такового не испытывал. Или... испытывал – слегка, так, на уровне укола совести, недостаточно сильно, чтобы столь явно его выказывать. То есть, Аффогато ведь сам не просто так много лет прятался от снов за защитными заклятиями... Но именно поэтому сейчас ему нужно больше данных, иначе он не узнает, где прореха в этой защите. – Может... ты расскажешь мне, что видел? Зачастую это помогает, – добавил Аффогато всё в том же полунапускно-вкрадчиво-заботливом тоне. Лакрица вздрогнул и снова заёрзал на месте. Нет, похоже, так просто он не расколется. Но... пока Аффогато подбирал слова для новой попытки настоять на своём, он почувствовал, как юноша подсаживается ещё ближе, прижимаясь своим животом к чужому, а затем мягкие белые бёдра несильно сжали мага в районе талии. Ох. Лакрица, явно напрягшийся в спине от беспокойства, ткнулся носом в его плечо. – Я... не думаю, что вы хотите знать. Вы только посмеётесь над такими страхами, господин. Аффогато сейчас не стал бы смеяться, даже если бы Лакрица правда дал ему повод. Он всё ещё пытался воспринять ощущение, которое давало чужое доверчиво прижавшееся к его тело. Не смотря на окружающую прохладу, его ученик был тёплым, как печка, и восхитительно мягкая текстура этой нежной фигурки придавала сейчас Лакрице сходство с плюшевой игрушкой, только огромной, в рост взрослого печенья. А эти мягкие ляжки, так крепко и вместе с тем так настороженно сжимающие его на уровне поясницы... Аффогато даже не возбудился, нет, эти ощущения не относились к физиологии, но он, признаться, именно поэтому в них столь откровенно потерялся и сейчас мог понять только одно: отпускать Лакрицу он не хочет. Но в этом, собственно, и не было нужды. Даже можно было заключить, что Лакрица и сам этого не желает: Аффогато почувствовал, как ученик несмело скрещивает щиколотки за его спиной, давая возможность сбросить касание, но беззвучно умоляя этого не делать. – Отчего же мне смеяться, милый мой? – а вот от чего Аффогато всегда было немного смешно, так это от того, насколько пустыми в его устах оказываются все эти ласковые слова, в которые так много вкладывают другие печенья и на которые столь охотно покупается Лакрица. Он, поощряя чужое желание прижаться потеснее, продолжил одной рукой придерживать любовника под спину, на которой до сих пор ощутимо прощупывались без всякого давления хрупкие позвонки (непорядок!), а второй ладонью всё-таки вернулся к чужому мягкому чуть оплывшему боку, ласково поглаживая, с восхищением ощущая, как тот переходит без чёткой грани в не менее мягкое пышное бёдрышко (на Лакрице что, даже исподнего нет?) В этом месте, около сустава, невозможно было удержаться от того, чтобы сжать руку, ощущая без всяких преград эту слегка упругую нежную прослойку под чужой кожей. Мальчик в ответ снова тихонько ахнул, сразу обмякая в его руках и переставая быть столь напряжённым. Хорошо... Аффогато решил закрепить эффект: – Даже если этот страх и правда глуп... Разве я когда-нибудь давал повод думать, что ты должен прятать свои чувства от меня? Лакрица трепетно вздохнул. – Нет, господин. Конечно, нет. – Тогда зачем тебе стесняться их сейчас? Юноша медленно втянул воздух, переваривая чужие слова. Выдохнул. И, чуть увереннее прижимая учителя к себе сцепленными ногами (о великие духи!), будто опасаясь, что Аффогато оттолкнёт его и убежит, заговорил, медленно и с расстановкой: – Это... был очень странный сон, и очень долгий. Там... в общем, я, кажется, пошёл в услужение к могущественной колдунье, которая, правда, по всем признакам была демоном из Багряной Луны, то есть, она даже не пыталась этого скрыть, но это не важно. Она сама позвала меня к себе, назвав способным, а я... мне достаточно было услышать это, чтобы предложить свою верность. Я жил и работал в её особняке где-то на отшибе Хлебоземья: выполнял всяческие поручения и варил зелья на целую ораву её сторонников. Только почему-то у меня ничего никогда не выходило: вроде бы делал всё как по книжкам, а получалось, что нужно, дай Лакричное Море на каждый третий раз. Лакрица медленно вдохнул и выдохнул. Похоже, он снова проживал в своём сознании то, о чём говорил. – Я неделями света белого не видел – так много приходилось делать, потом переделывать, и это я ещё звал низших духов на помощь... Но в ответ на всё это я ни разу слова доброго ни от кого не услышал, хотя, казалось, прошли годы, пока там работал. Меня звали неудачником, смеялись, унижали, в лучшем случае – игнорировали моё присутствие, а когда я пытался сказать, что в этих... ошибках нет моей вины, становилось ещё хуже. Да и сама колдунья не больно-то мне благоволила, забыв былое: я из кожи вон лез, чтобы дать ей повод мной гордиться, не спал ночами, трудясь на её благо, всё делал, чтобы она ещё хоть раз похвалила меня, что-то ведь она во мне тогда разглядела... Но нет, ничего. Мальчишка коротко шмыгнул носом. Аффогато встревоженно напрягся в спине. Гм, похоже, сон и правда подарил его подопечному слишком яркие для такового эмоции… Головоломка начинала складываться. - И... даже правой рукой своей она назначила не меня, а какую-то жрицу-сектантку, у которой было достаточно свободного времени, чтобы просто лизать ей зад вместо работы, простите уж меня за такие слова... – меж тем продолжал изливать ему душу Лакрица, – А на меня и не взглянула... Мне… было так обидно тогда, я... не помню, что ещё в тот день делал, и последующие несколько тоже, всё как в тумане, а потом... Потом, ну, я проснулся. Аффогато, механически продолжавший поглаживать чужую спину, замер. Да, чужое описание всё больше походило на то, что он и предположил практически с самого начала. Возможно, это могло всё объяснить... Или же нет? Тем временем Лакрица, похоже, как-то на свой лад понял чужое молчание, и судорожно залепетал, прижимаясь ещё ближе: – Я-я знаю, звучит, как полная ерунда, это не стоит такого беспокойства, я понимаю, просто... Я слишком много вложил в образ того демона, я признаюсь. Я... почувствовал к ней что-то, похожее на то, что чувствую к вам. Увидел в ней кого-то, кто разглядел во мне лучшее и ценил меня за это, кто... полюбит меня, как вы любите, если я буду стараться. Но этого не было, сколько ни бейся, и мне всё казалось, что скоро я сойду с ума... А когда я проснулся, на меня так разом навалилось всё, что я там чувствовал: и страх, и усталость, и тоска, и обида, и... в-в общем, я-я не знал, что мне с этим делать, хотел пойти к себе и лечь спать нормально, но понял, что не смогу, так что прошёлся по залу, н-нашёл вот эту книгу и сел обратно, думал, если я разберусь в том, что видел, это п-поможет успокоиться... Так вот оно что! Лакрица не спал у себя, в жилом крыле! Тогда, конечно уж, никакие амулеты его не оградили бы от подобных снов! – Тише, тише... Милый мой, тебе не нужно оправдываться, – вместе с чувством облегчения от того, что его собственным снам ничего не грозит, к Аффогато пришло какое-то общее приподнятое расположение духа, так что он испытал почти искреннее желание успокоить Лакрицу и прижал мальчишку поближе к себе, говоря с ним самым умиротворяющим тоном, каким мог. В ответ Лакрица неверяще всхлипнул, быстро просовывая руки под плечи своего наставника, соединяя их за чужой спиной и совсем уж плотно притискиваясь. Аффогато сам еле удержался от того, чтобы сбивчиво вздохнуть: Лакрица жался к нему столь настойчиво, будто хотел растопить всегда прохладного наощупь мага теплом собственного тела и затем сплавить, скрепить с собой уже насовсем. Такая... насыщенная близость одновременно немного пугала (Аффогато имел причины недолюбливать… подобные прикосновения) и приятно будоражила, пусть маг и не мог взять в толк, почему. А он всегда, даже в вопросах, касающихся его чувств, испытывал острую потребность понимать, контролировать. Не для этого ли он стал одним из сильнейших магов Хлебоземья – чтобы иметь власть над всем, что его заботит? Но... сейчас эта потребность будто бы немного разжала на нём свои цепкие лапы. Интуиция подсказывала, что сейчас ему нужно успокоить ученика. Что сейчас удачный момент, чтобы, пользуясь чужой минутой уязвимости, упрочнить их связь, вызвать ещё более глубокое, безоглядное доверие к себе. Но… Аффогато не чувствовал в себе сил для этого. Не чувствовал энергии подбирать красивые слова, которые бы выражали именно то, что мальчишка сейчас хочет услышать. Так что… он, пусть и ощущая некоторый дискомфорт в области отсутствующей совести, решил отпустить вожжи и в кои-то веки позволить себе плыть по течению. Забывая о любых заботах, Аффогато просто молча погладил Лакрицу по спине, утихомиривая. Ему в этих объятиях тепло, приятно и... уютно как-то, что ли. Спокойно. Остальное не имеет сейчас значения. – Я... знаю, что ты видел. Это, выражусь так, не совсем сон, но бояться тебе нечего, за это я ручаюсь. Мы обсудим это завтра, хорошо? Сейчас тебе нужен отдых, – задумчиво проговорил маг. Мальчишке и правда следовало пойти спать. Кто же знал, что у него в столь юном возрасте прорежется способность контактировать с иными мирами, да ещё и первое, невольное погружение отправит его в настолько неприятную временную линию. Хотя такие видения даже в более приятных их формах не позволяют проснуться отдохнувшим. – Я... спасибо огромное, что выслушали меня, но... я-я всё ещё не уверен, что засну... – глухо раздалось откуда-то из изгиба его плеча. Проблема не хотела решаться легко и просто... с другой стороны, это означало, что Аффогато может пока не выпускать из объятий чужое тёплое мягкое тельце. – Гм... Давай поступим так. Ты пойдёшь со мной на кухню, и я согрею тебе молока с мёдом. А потом вместе поднимемся ко мне... я что-то передумал на счёт работы и кофе. Так тебе удастся заснуть, милый мой? Аффогато что-то правда начал чувствовать, что воспоминание об этих тёплых касаниях уже не позволит ему сосредоточиться на пресловутой формуле, даже если он того захочет. Да и... честно говоря, работать совсем не хотелось, хотелось спать. Спать рядом с мальчишкой. Вдыхая сладко-свежий запах его кожи и ощущая мягкое тепло под боком. Лакрица не отвечал. Он уже заснул там, что ли? Вместо прямого вопроса Аффогато не удержался и... Максимально раскрытая шея юноши находилась всего в паре сантиметров от его лица. Соблазн был слишком велик. Хитро улыбнувшись, Аффогато мягко прижался губами к чужой коже. Он был абсолютно уверен в том, какая реакция на это последует, и ему отчего-то сейчас так захотелось увидеть её. Лакрица громко ахнул, вызывающе близко к стону, и резко вскинул голову, не закрываясь, нет, напротив, прижимаясь ближе, подставляясь больше. Конечно же, Аффогато не ошибся в предположениях: он уже слишком хорошо знал своего ученика. Знал, насколько невероятно чувствительная у того шея: наверное, самое уязвимое место на всём теле, более уязвимое, чем нежная кожа мягкого животика и чем внутренняя сторона восхитительно податливых пухлых бёдер. И поэтому во время ласк, пока руки голодно щупали остальное тело юноши, оглаживая, сжимая, словно Аффогато успел совсем забыть, какова наощупь чужая нежная плоть, в очередной раз демонстрируя своё главенство в этом акте любви, было абсолютно невозможно держаться от того, чтобы бесконечно целовать эту бледную тонкую кожу (даже с набором веса шея мальчишки осталась весьма изящной). Целовать настойчиво, намеренно мокро, выбивая из Лакрицы бесконечное количество откровенных постанываний, всхлипов и мольбы продолжать. Аффогато и продолжал, целуя и целуя, в конце концов теряя всякое терпение от этих сладостных звуков... и прикусывая. Лакрица от такого заходился ещё пуще, прямо-таки всхлипывал от удовольствия, чем только раззадоривал своего учителя. Так что закономерно лёгкие касания зубов быстро превращались в полноценные укусы и засосы. Аффогато в целом знал за собой потребность отмечать своего партнёра, даже если понимал, что их связь единична или что у того есть супруг или супруга. Но с Лакрицей, который совсем не противился и не отстранялся, лишь иногда коротко вскрикивал от слишком острой боли между продолжающимися охами да хватался за чужие плечи, Аффогато совершенно терял голову и оставлял мальчишке синяки и укусы один за одним, не утихомириваясь, пока вся шея того не покроется красными пятнами. К утру они становились сливовыми, и бедный мальчик едва ли мог пошевелить истерзанной шеей, не испытывая боли. Но, кажется, его это не расстраивало: пару раз Аффогато даже замечал, как ученик, готовясь покинуть господскую комнату и собирая волосы, рассматривает в зеркале это скопище лиловых отметин и мечтательно улыбается. Что-то такое интуитивное, жадное проснулось в Аффогато и сейчас: Лакрица так голодно прижимается к его губам в ответ, а вот этот синяк на самом видном месте успел изрядно побледнеть за несколько дней, пора бы обновить. И, спустившись губами немного ниже, Аффогато впился ими в то самое уже пожелтевшее пятнышко... Но только на миг слегка втянул кожу в рот, не кусая. Лакрица, в очередной раз нежно ахнув, принялся неосознанно возить руками по чужой спине, и полные бёдра сжали узкие бока мага ещё крепче. Аффогато и сам негромко удовлетворённо замычал, не прерывая ласки. Нет, сегодня он не будет грубым. Бедному мальчишке хватило всяких неприятностей во сне – сейчас, когда он в реальности, со своим наставником, нужно заставить его почувствовать себя в безопасности. Да и... Аффогато теперь уже не ощущал того животного желания взять, присвоить себе, объединить чужое тело со своим, погрузившись в него – того желания, с которым он созерцал Лакрицу на подоконнике немного ранее, не ощущал этого желания даже не смотря на двусмысленность позы: раскрытый пах юноши жался к его животу. Аффогато не был возбуждён. И так странно было целовать кого-то не в качестве прелюдии перед сексом, не чтобы расслабить и возбудить в ответ, а просто потому, что ему хочется, его партнёру тоже от этого хорошо, и он тоже не хочет полноценной близости, хочет только... Внимания, ласки. Лакрица успокаивается от того, что его целуют, он снова чувствует себя любимым и нужным, забывает своё дурацкое видение, на которое просто не мог бы повлиять и которое не имеет ни капли общего с реальностью, где его так настойчиво ласкают. Так что не чудесный ли это способ поднять настроение им обоим? Определённо, им нужно больше такой спонтанной ласки в любое время суток, да... И почему Аффогато отказывал себе в этом раньше? Боялся слишком сильно привязаться к мальчишке – из-за чего, из-за того, что позволит себе наслаждаться его телом чаще? Пф, какая несусветная чушь. Исходя из того, что маг знал о любви, она работает не так. Через минуту или две спонтанный акт нежности оборвался так же внезапно, как и начался. Лакрица сидел, не отпуская наставника от себя ни на сантиметр, и его горько-жёлтые влажные глаза блестели каким-то сдержанным умиротворённым блаженством. Несколько минут Аффогато покорно стоял, позволяя обнимать и обнимая, в какой-то сладостной прострации, в какую обычно его мог ввести разве что хороший и бурный секс, но затем пришёл в себя. И ему быстро прискучило такое неподвижное положение. – Так что же, пойдём на кухню? – поинтересовался маг, слегка погладив Лакрицу по лопатке, чтобы придать его мысли нужное направление. Тот вздрогнул, словно просыпаясь. – Я... Да, господин. Если вас не затруднит... Хотя я мог бы и сам погреть молока... – зачастил он, быстро приходя в своё естественное состояние лёгкого нервного возбуждения. Аффогато улыбнулся. Таким ученик его даже забавлял. И уж точно нравился больше, чем обеспокоенным и зашуганным, каким маг его нашёл парой минут ранее. – Не беспокойся об этом, милый мой. Мне в радость заботиться о тебе, – проворковал он, оплетая руками чужую талию. Фи, как слащаво. Но Лакрица просто тает от подобных глупостей, и грех этим не пользоваться. Вот и сейчас юноша смущённо охнул, и, должно быть, покраснел до ушей. Затем мягко и настороженно выпустил Аффогато, а тот сразу же отступил на шаг, давая пространство, чтобы Лакрица мог спуститься с насиженного места. Тот прихватил с подоконника книгу, в которой более не нуждался, и соскользнул на пол. Его ноги коснулись паркета с характерным звуком... звуком соприкосновения голой плоти и, собственно, пола. Только в этот момент Аффогато прошибло очень любопытным осознанием. – Ты что, босой? – резко вырвалось у него. Не от злости, нет, скорее... от какого-то странного тревожного раздражения. Нормальные печенья называют это беспокойством. Но Аффогато осознанно избегал такого определения. Лакрица нервно дёрнул плечами от чужого переменившегося тона. – Эм... д-да, я забыл обуться, – пробормотал он. Зимой, когда деревянные полы во всём особняке ночами становятся ничем не теплее каменных? Вот же угораздило! Нет, так не годится. – Ну уж нет, так ты никуда не пойдёшь! – движением руки всё ещё раздражённый Аффогато загнал ученика на его прежнее место, – Уму непостижимо! Что же тебе так понадобилось в библиотеке ночью, что ты не удосужился даже нормально одеться?! – Я... я заспался вчера утром. Не успел прочитать, сколько запланировал... Пытался уснуть, говорил себе, что нагоню завтра, но совесть не дала. Кажется, садиться ночью за труды по демонологии было ошибкой, – Лакрица нервно усмехнулся, отводя глаза и продолжая поджиматься, будто думал, что сейчас нотации продолжатся в более грубой форме. Аффогато заставил себя вдохнуть и выдохнуть. Незачем пугать парнишку своими шалящими нервами. Это не на пользу не только его душевному состоянию, но и в первую очередь их отношениям. А затем вздохнул ещё, теперь от услышанного. Ей-богу, иногда жажда знаний, которую проявлял ученик, вызывала в нём не гордость, а тревогу пополам с досадой. Этот мальчишка когда-нибудь заучится до смерти! Но по крайней мере его несуразно лёгкая одежда уже не вызывала дальнейших вопросов. – Гм... Я ценю твоё прилежание, но всё же. Полагаю, ты сам знаешь, как важно соблюдать баланс между заботой о духовном благополучии и физическом. Мне кажется, этот урок тебе уже пришлось прежде выучить на своём горьком опыте. Лакрица вместо ответа грустно вздохнул. Очевидно, всё он знал. Чтобы дать понять, что не сердится, Аффогато снова слегка приобнял юношу. И ещё он сделал это потому, что, отстранившись от чужого тёплого тельца чуть ранее, сейчас чувствовал, что мёрзнет. Вот, да, так сразу стало намного комфортнее. – И всё же. В таком виде я не позволю тебе шататься по кухне. Это подвал, там всё обложено камнем, ты непременно простудишься, – недовольно сообщил маг в непривычной для себя назидательной манере, возвращаясь к изначальной теме разговора. – Я... Я не стану перечить, господин, но что вы в таком случае предлагаете? Откликаясь на чужой жест, Лакрица так же слегка опять обхватил мага бёдрами. Привычное уже тепло вернулось на место. Аффогато ощутил прилив удовлетворения. И о, он знал, что предложить. – Во-первых, мы идём сразу ко мне. С молоком что-нибудь придумаем, – проговорил маг. В конце концов, ему ведь ничего не стоит просто призвать всё нужное из кухни, как он мог бы сделать и с кофе, – А во-вторых... что ты думаешь о том, чтобы я взял тебя на руки? По тому, как шумно вздохнул Лакрица у него над ухом, можно было заключить, что тот сейчас же покраснел до помидорного цвета от подобной перспективы. Однако, судя по напряжению в теле, всё же воспринял её со скепсисом. – Н-но, господин... Не сочтите за грубость, но... Вы уверены, что вообще сможете это сделать? Вы не похожи на того, кому удастся меня поднять... Раньше я ещё мог бы это представить, но теперь – точно нет, ха-ха... Лакрица звучал пристыженно, как будто в обозначенной проблеме была некая его вина. Глупости какие. Аффогато хмыкнул. Высказанное сомнение не было лишено рациональности для того, кто плохо его знал. А Лакрица знал ровно то, что Аффогато ему знать позволил, и ни каплей больше. – О, поверь, милый, мне и не такое под силу. Пожалуй, я могу тебе просто показать... Маг спустил руки вниз по чужой спине, демонстрируя готовность подхватить своего подопечного под бёдра. Хотя Аффогато не видел чужого лица, от Лакрицы и без того явно исходило стойкое ощущение неуверенности. – Обхвати меня покрепче, – проинструктировал маг. Юноша с готовностью увереннее взялся за чужие плечи. И бёдра поплотнее сжал, ох. – Да, вот так... умница. Последнее слово как-то сорвалось само собой, хотя не то чтобы Лакрица сделал что-то, заслуживающее особой похвалы. Но тому, судя по участившемуся дыханию, нежданное поощрение пришлось по вкусу (а как же иначе). Аффогато сделал полшага назад, в то же время подсовывая ладони под чужие бёдра... и действительно преспокойно поднял ученика на руки. Нельзя было сказать, что тот показался магу легче пёрышка, но всё же он вполне с чужим весом управился и мог не сомневаться, что до спальни они спокойно дойдут. Лакрица тихонько охнул, крепче цепляясь за чужие плечи, но этот вздох явно был вызван не страхом упасть, а каким-то другим чувством, более приятным. Аффогато усмехнулся. – Ну что, милый мой? Каково это, когда тебя носят на руках, м? – полюбопытствовал он мурлыкающим тоном и мягко поцеловал чужую щёку где-то около скулы, куда пришлось. Лакрица только судорожно вздохнул. Как же в этом мальчишке отзывается малейшая ласка... Аффогато не переставал поражаться. – Вам точно не тяжело, господин? – смущённо ответил юноша вопросом на вопрос, чуть елозя в чужих руках. – Как видишь. Да и даже если ты весишь немного больше, чем мог бы, с моей стороны это повод лишь для довольства, – немедленно постарался развеять его тревогу маг, снова лениво целуя чужую мягкую щёчку. Лакрица всё ещё только привыкал к тому, что ему не нужно выжимать из себя все соки, чтобы заслужить уважение (хотя бы его иллюзию!), внимание и ласку со стороны своего наставника. Ещё по старой памяти он переживал из-за формы и текстуры своего восхитительно желанного тела время от времени – хотя Аффогато, казалось, вовсе от паренька не отлипал, ежечасно давая понять, насколько же Лакрица ему симпатичен именно таким. Маг был уверен, что со временем юношу переучит. Это только дело привычки. И сейчас он отчего-то ощущал необыкновенно сильное желание активно заняться именно этим самым переучиванием... Нет, он всё ещё был слишком усталым для секса, как и сам Лакрица, вероятно, но, как только они доберутся до постели, мальчишка будет заласкан всеми возможными способами, таковой не включающими. – Мне не трудно держать тебя, но всё же нам стоит идти. Тебе лучше лечь, иначе к утру разболится спина, и отдохнуть в тепле, даже не смотря на то, что ты сейчас менее уязвим для холодов, чем прежде, – назидательно проговорил Аффогато, сопровождая эти слова ещё одним успокаивающим поцелуем. Пока Лакрица ощущает его нежность и его желание, у него даже мыслей не должно возникать о том, чтобы переживать о собственном надуманном несовершенстве. С этими словами маг поудобнее подхватил мальчишку под бёдра и зашагал к выходу из библиотеки. Напоследок он бросил взгляд на оставленную Лакрицей книгу. Сонник. Пф, тогда понятно, почему она выглядит так, будто до его ученика к этому чтиву никто даже не прикасался. Это же сущие бредни – мало того что совершенно антинаучные, так ещё местами и жуткие. Если бы Лакрица нашёл там что-то похожее на своё видение – наверняка распереживался бы пуще прежнего. Как подобная литература вообще попала в его особняк? Разве что забыл кто-то из предыдущих гостей... Даже к лучшему, что Лакрица не успел её убрать, утром Аффогато выкинет эту чепуху куда подальше. Сам мальчишка расслабленно вздохнул, поудобнее обхватывая чужие плечи и устраивая на одном из них подбородок. Аффогато улыбнулся уголком рта. Чужое тёплое плюшевое тело доверительно прижималось к его сухощавому и тонкому, согревая, давая чувство уюта. Лакрица казался таким податливым, таким доверчивым в его руках. Его так это умиляло в ученике: как безоговорочно тот ему верит и как поддаётся, позволяя Аффогато делать с ним всё, что тому захочется, будучи даже слишком уверенным, что ему не навредят... Но сейчас маг, всё более явно ощущавший подкатившую усталость, думал не об этом. Он думал о дурацкой формуле, оставшейся на столе в кабинете, которой он сейчас с удовольствием показал бы язык, словно невоспитанный мальчишка, лишённый рационального мышления, и о том, как восхитительно мягки чужие ягодицы, которые именно сейчас, в такой позе, оказалось так удобно ненавязчиво мять под смущённое ответное сопение. Это ли не благодать в её чистом виде.