...да несчастье помогло.

Аффогато с осторожностью приоткрыл дверцу печи, чтобы проверить, как там себя чувствует мясо. Мясо себя чувствовало хорошо, ещё немного – и можно будет наконец перейти к самому интересному. Маг ещё раз убедился в наличии всего необходимого на столе: плошка с остатками обмазки, которой было заготовлено чуть больше, чем требовалось по рецепту, ложка и маленький, не больше чайной пиалы объёмом, пузырёк без каких-либо опознавательных знаков и этикеток. Рядом лежало ещё много всяких сейчас ненужных вещей вроде разделочной доски или миски с очистками от овощей, и в том, что он готовился проделать, они бы только помешали, так что Аффогато решительно лёгкой энергетической волной смахнул всё это в сторону. Приберёт потом, тем более что сделать это можно одним взмахом руки, а сейчас главное не передержать мясо, не то всё пойдёт насмарку. Строго говоря, и готовить-то вручную не было никакой нужды: нескольких не слишком сложных заклинаний хватило бы, чтобы из имеющихся сырых продуктов за пару мгновений получить первоклассный ужин. Аффогато, собственно, обычно тем и обходился (он мог бы назвать полсотни причин, почему ни за что не дал бы слугам прикоснуться к своей еде), но иногда, когда у него было на то время и вдохновение, он не прочь был провести пару часов на кухне, собственноручно проделывая каждый необходимый этап, начиная от мойки овощей и кончая сервировкой. Кто-то, кто не слишком близко его знал, вероятно, мог бы удивиться, выяснив, что Аффогато способен получать удовольствие от такого порой трудоёмкого и грязного дела, как готовка, но тот более чем был. Это шло ещё из детства: одним из немногих приятных воспоминаний тех времён были дни, когда будущему магу доводилось поработать на кухне в родительском доме, что было отличным шансом "напробоваться" в процессе приготовления пищи до достаточной степени, чтобы потом не так мучительно было смотреть, притулившись у стены, как старшие братья с отцом обедают плодами его трудов и слушать, как рядом в унисон горестно вздыхает мать, у которой в тот день не было такого подспорья, как у него самого. И, поспособствовал ли именно тот опыт в сочетании с общей мечтательностью будущего мага или нет, но Аффогато в те годы разглядел в процессе приготовления пищи своеобразное волшебство: как из соединения каких-то простых и не слишком вкусных вещей вроде сырого риса с овощами и такого же сырого мяса выходит в результате его манипуляций нечто невероятно ароматное, тёплое и вкусное, нечто похожее на ожившую сказку. И Аффогато полюбил готовку как мастерство, как отдельный род магии, как что-то, что приносило ему своеобразное эстетское удовольствие, как тонкую синестезию вида, запаха и вкуса. Не смотря на не слишком сытое детство, в зрелом возрасте еда никогда не была для него просто необходимостью, просто способом закрыть потребность в энергии, поскольку с тех самых времён ассоциировалась у него с некой особой радостью. Еда была искусством, даже самая простая и не требующая особых умений - хотя за годы своей жизни маг эти умения отточил на весьма высоком уровне: не столько для себя любимого, сколько потому, что не раз ему приходилось ещё работать на чьей-то кухне, дабы не остаться голодным самому. Но зато там Аффогато научился многим вещам, без которых теперь у него обходился редкий вечер готовки. Он… в целом не жалел о временах, когда ему, молодому и фактически нищему, порой приходилось заниматься самой непотребной работой – Аффогато привык во всём искать светлые стороны, просто потому, что прожить несчастливую жизнь означало прожить её напрасно, так он считал. Вот и в этом вопросе сейчас, с высоты своего опыта, магу нравилось иногда вспоминать те года с усмешкой и прикидывать, что почувствовали его бывшие господа, когда узнали, что он, их нескладный долговязый мальчишка на побегушках, расцвёл, расправил плечи, как и предписывало знатное кофейное происхождение, и вырос в лучшего мага северных земель и императорского наперсника. Расчистив стол, Аффогато наконец смог достать из печи мясо: ему не требовалось для этого полотенце или другая защита от жара, в конце концов, противень совсем не обязательно было трогать руками. Простеньким левитационным заклинанием переставив тот на деревянную столешницу, маг непринуждённо прикрыл дверцу печи каблуком, просто на всякий случай, и вернулся к тому, на чём остановился, взявшись точёными пальцами за лежавшую в миске с обмазкой лопатку и машинально помешав тёмный, пахнущий ягодами сироп. Пора было взяться за самый ответственный этап. Аффогато с некоторым трепетом свободной рукой поднял со стола и откупорил пузырёк. Здесь необходимо было быть очень аккуратным. Если недолить зелья – эффект себя просто не проявит в должной мере, если перелить – либо тот скажется слишком быстро, либо зелье испортит вкус блюда, лишив смысла все его труды, или как-то ещё обнаружит себя... Мысленно оборвав все эти нервные раздумья, Аффогато склонился поближе к столешнице и занёс открытый бутылёк над миской. Всё это действо, вся эта предельно трепетная осторожность на каждом шаге и эта только мешающая делу тревога тоже напоминали ему о годах юности, когда он сам ещё был лишь подмастерьем у могущественного мага. Когда он ещё только учился варить зелья... и незаметно подмешивать их в чужую еду. Но, разумеется, сегодня Аффогато делал это отнюдь не с такими целями, как тогда, конечно, нет: в его руках сейчас была не вытяжка из какого-нибудь ядовитого растения и даже не снотворное. Это было самое обычное зелье голода. На краю горлышка склянки собралась большая тёмная капля. Ещё мгновение она наливалась весом, круглея и глянцево отражая огонь магических светильников по стенам, а затем сорвалась, немедленно полностью сливаясь с таким же тёмным соусом. Хорошо... Ещё немного... Ну, то есть зелье всё же было не вполне обычным: стандартный его рецепт мог бы найти и освоить любой школяр, но Аффогато в своё время лично доработал эту формулу, лишив эликсир его характерного горького привкуса, который мог запросто выдать присутствие такой "специи" в еде. Но это частности. Ещё одна большая густая капля упала в миску, повторив судьбу первой. Так, ещё одну – и достаточно. Зелье было очень сильно́ – Аффогато намеренно варил его таким концентрированным, чтобы примесь не могла нарушить консистенцию блюда – поэтому дозировку нужно было контролировать. Разумеется, так изворачивался в попытках подлить снадобье в еду маг не для себя – в противном случае его можно было бы просто развести водой и выпить (хотя было бы трудно представить ситуацию, в которой Аффогато бы подобное потребовалось). У него была одна... идея, которую маг весьма долго загонял на задворки своего сознания, но в конце концов устал от этого и решил, что, если уж на то пошло, игра стоит свеч. И идея эта напрямую касалась Лакрицы. Конечно же, что может полностью занимать его голову в последнюю пару месяцев, как не этот несносный мальчишка. Аффогато было прекрасно известно, что его ученик питает какую-то особую, не до конца магу понятную слабость к мясу (на удивление, мальчишка предпочёл бы таковое любой другой еде, даже сладостям, так что наврятли это можно было объяснить исключительно тяготами чужой былой жизни в бедности). Поэтому не стыдно было этой маленькой чужой слабостью воспользоваться: приготовить большой кусок хорошего, жирного мяса очень тщательно, не слишком налегая на специи, чтобы не перебить вкус, а только оттенить, и выпекать очень осторожно, чтобы под аппетитной корочкой цвета тёмной карамели оно осталось нежно-розовым и испускало горячий сок при самом небольшом давлении... Не было и шанса, что Лакрица устоит перед таким великолепием – у самого Аффогато обильно выделилась слюна, пока он просто об этом думал и вдыхал исходивший от противня запах вяленых ягод и зажаристой мясной корочки. И, значит, ученик будет просто не в состоянии сопротивляться желанию после первого ломтика подложить себе ещё... Если сам Аффогато для отвода глаз съест один кусок – он наврятли столкнётся с какими-либо ощутимыми последствиями, но вот Лакрица, который не сумеет остановиться вовремя (потому что не будет знать, что это следует сделать), вероятно, после третьей или четвёртой порции с удивлением будет ощущать, что чувствует себя ещё более голодным, чем до того, как сел за стол. И тогда, вероятно, ему будет ощутимо сложнее, чем обычно, переключить внимание с заполняющих стол блюд на обычное их вечернее обсуждение прошедшего дня... А уж о том, чтобы этих самых блюд было в достатке, чтобы всё-таки удовлетворить чужой усилившийся аппетит, маг позаботится. Аффогато на миг зажмурился. Ох, он уже предвкушал это... Как будет ловить чужой смущённый взгляд, постоянно соскальзывающий с его лица на посуду на столе и виновато рывком поднимающийся назад, как Лакрица будет ёрзать на стуле, явно прикидывая, не выставит ли он себя в нелучшем свете перед наставником, если подложит себе еды в энный раз. Как, будучи всё-таки не в состоянии противиться становящемуся только более ощутимым и навязчивым голоду, всё же станет это делать, пока его лицо будет заливаться краской от непривычно интенсивного удовольствия, приносимого пищей (побочный, но отнюдь не неприятный эффект зелья: оно ненадолго обостряло чувствительность к вкусам) и как понемногу начнёт терять себя, когда кровь от головы станет оттекать к набитому, как никогда прежде, животу, и Лакрице станет попросту трудно соображать, вернее, будет уже попросту не до этого... Аффогато вынашивал эту идею уже некоторое время, невольно фантазируя на счёт деталей её исполнения, но всё откладывал реализацию. И не потому, что ему совестно было травить зельем ничего не подозревающего мальчишку, а потому, что он, зная себя, опасался, попробовав однажды, подсесть на такие развлечения, как на крепкий сок. Опасался, что слишком часто будет хотеться повторить такой вечер, чего делать не следовало: при всех своих достоинствах, зелье имело ряд неприятных накопительных эффектов, а последнее, чего Аффогато желал своему подопечному – это серьёзных проблем с животом (в числе прочего и потому, что тот снова не сможет питаться, как нормальное печенье, хотя уже по другим причинам, нежели раньше, и снова осунется и высохнет, как рыбина над коптильней). Но в конце концов подпитываемое раскованным воображением любопытство пересилило. Аффогато... слишком сильно хотелось посмотреть, как много Лакрица может съесть, если на самом деле этого хочет. Он ведь никогда, можно сказать, не видел этого, даже в первые дни их совместного проживания, когда мальчишка только начинал понимать, какая жизнь теперь ему уготована. Ведь одно дело – просто наедаться досыта, даже будучи очень голодным, и совсем другое – именно что стремиться уместить внутри себя как можно больше, будто бы испытывая возможности собственной, если так подумать, завораживающей в своём удобстве физиологии: разве не мудро было со стороны Создательниц, прежде дав толчок развитию удивительного многообразия способов сделать пищу источником блаженства, наделить внутренности печенья подобной эластичностью и растяжимостью?.. Хм, словом, между простым приёмом пищи и специфичной практикой, неустанно притягивавшей интерес Аффогато, лежала целая пропасть со своим особым спектром ощущений. Так или иначе, большую часть времени ученик всё же оставался относительно умеренным в еде, и мага это вполне устраивало: как ни посмотри, они могли себе позволить относиться к пище как к удовольствию, а не как к необходимости, и тот факт, что Лакрица смог перенять у него данную идею, радовал. Но порой... Аффогато неизбежно хотелось увидеть нечто большее. Хотелось увидеть и ощутить, каким слабым и податливым становится юноша, когда его желудок набит так, что он едва может вздохнуть, и уж речи не идёт о том, чтобы самостоятельно подняться со стула и уйти к себе, а разбухший плотный живот еле-еле умещается под тканью узкой одежды, сквозь которую словно ощущается малейший рельеф тела, а давным-давно распущенный пояс пристыженно свисает по обеим сторонам от сиденья стула... Обычно Аффогато довольно было завуалированно попросить, чтобы Лакрица, пусть преодолевая смущение и неловкость, но поддался, исполняя его желание, под пристальным взглядом наставника подкладывая себе на тарелку ещё один весьма ощутимый ломоть мяса или подливая супа в глубокую тарелку, хотя, казалось бы, уже не голоден – или же магу ничего не стоило даже просто подойти и, в приступе возбуждения крепче нужного сжимая пальцы и пачкая их кремом, не спрашивая чужого мнения, мягко затолкать в чужой рот лишнее пирожное (само собой, одним пирожным или одной добавкой дело едва ли ограничивалось). Лакрица, судя по выражению глаз в такие моменты, считал любовь господина к подобной избыточности чем-то странным, но не сопротивлялся и, уж конечно, не жаловался, особенно когда Аффогато, насладившись самим процессом (или наблюдением за ним), вальяжно усаживался на пол подле своего подопечного и принимался сосредоточенно массировать чужой плотно начинённый живот, иногда прерываясь для того, чтобы прижаться к разгорячённому телу ученика виском, углом челюсти (слушая неровную какофонию звуков, возникающих в чужих обеспокоенных такой нагрузкой внутренностях, а порой и ощущая какие-то возникающие там вибрации), и заговорщицки и искушающе, с намёком на продолжение снизу вверх посматривать в раскрасневшееся лицо мальчишки. А немногим позже в тот же вечер маг и брал юношу с особым энтузиазмом, обычно даже по нескольку раз подряд, не выходя, тем самым высушивая их обоих в плане возможности продолжить ночь любви совершенно. Не смотря на, очевидно, не лучшее самочувствие (ещё бы, в таком состоянии любое движение ощущается как большая ошибка, а тут полноценный секс, пусть и с явными «послаблениями» для принимающей стороны – хотя Аффогато одни мысли о чужой полной неспособности толково ответить на ласки или вообще делать хоть что-то заводили только сильнее), Лакрица как мог отчётливо давал понять, насколько ему нравится именно эта часть всего процесса: становился ещё более громким и словоохотливым, чем обычно в постели – однажды юноша раскричался до того, что к утру у него побаливало горло, что заставило Аффогато испытывать какую-то особую гордость за свои таланты как любовника. Его крайне редко посещало это чувство, маг считал таковое предельно глупым и незрелым, присущим лишь горделивым и своенравным юнцам, но… ох, звёзды, Лакрица всё умел перевернуть с ног на голову, не прилагая к этому, если подумать, и малейших усилий. И всё это было, бесспорно, чудесно, но... к Аффогато нередко закрадывалась мысль о том, что он хотел бы посмотреть, как мальчик не просто терпит его причуды, а сам, по собственному желанию, делает то, что магу так хотелось увидеть: набивает желудок так, словно завтра не наступит, буквально пока его не остановит боль в переполненном животе – только для того, чтобы Аффогато мог потом эту самую боль снять умелыми руками: само собой, он бы не оставил своего подопечного страдать. Ох, это были бы ни с чем не сравнимые ощущения... Видеть, сколько удовольствия доставляет партнёру его прихоть, их общая прихоть. Именно поэтому, поскольку никакие уговоры не привели бы к желаемому результату, Аффогато и пришлось, так сказать, воздействовать исподволь и обратиться к тому самому зелью. Маг вздрогнул, приходя в себя. Дьявол и все его отпрыски, зелье. Он спешно привёл в вертикальное положение пузырёк, который так и держал, занеся над миской с соусом, и поднёс поближе к лицу, чтобы оценить уровень снадобья внутри и сколько эликсира он потратил впустую – теперь, очевидно, соус можно было разве что выливать… Чёрт, да там едва хватит на вторую порцию! Последние капли стекали стенкам сосуда назад на дно. Аффогато раздражённо выдохнул сквозь зубы и сжал в пальцах бутылёк, досадуя на своё как всегда несвоевременно разбушевавшееся воображение. Он привык считать себя рациональным и разумным печеньем, но, как только дело доходило до Лакрицы, собственный разум начинал подводить мага просто с завидной регулярностью. Чувства и в особенности физиология раз за разом пересиливали всё логичное и нормальное в нём. Это походило самое меньшее на одержимость. Да, Аффогато в целом был склонен к сексуальным фантазиям, но не привык, чтобы те брали над ним верх, мешая работать. И тем более он не привык к тому, чтобы чего-то в самом себе не понимать… Маг медленно отставил пузырёк с остатками зелья, испытывая от этих мыслей странную смесь страха и злости. Что же этот мальчишка с ним делает… Вернее, что Аффогато ему позволяет с собой делать! Уже без прежнего удовольствия маг принялся за поиски чистой миски для новой порции обмазки. Сейчас готовка больше не могла оказать на него обычного медитативного эффекта. Взмахом руки он раздражённо отправил ёмкость с испорченным соусом в раковину на другом конце кухни. Подумав, он не менее раздражённо повторил тот же жест и для остальной грязной посуды. Та обижено грохотнула в мойке. Ему стоит поторопиться: если излишне промедлить, мясо может остыть – или перестоять в духовке, если вернуть его туда. А на мальчишку злиться было попросту глупо. Разве он виноват в том, что стал для своего учителя испытанием на выдержку? Может, и виноват. Нечего быть таким горячим и таким до одури невинным при этом. Но сам Аффогато, который позволяет себе терять хватку из-за какого-то смазливого юнца, уж явно виноват побольше его. Маг медленно втянул воздух носом и выдохнув через рот. Ну вот, опять он позволяет чувствам управлять собой. И опять по той же самой причине. Аффогато постарался, ещё раз мерно вздохнув, волевым усилием отогнать негативные эмоции. В конце концов, от профессионалов он слышал мнение о том, что плохое настроение повара портит вкус блюда само по себе… Этот аргумент чуть-чуть отрезвлял: испортить мясо Аффогато просто не имел права, если не хотел, чтобы весь его более чем трёхчасовой труд (и это без учёта варки зелья!) пошёл прахом. Это было бы попросту глупо, да и не лишать же себя хорошего вечера из-за такой ерунды, как та, о которой он только что думал. Однако… полностью успокоиться у мага не вышло. Кхм... Конечно, всё обернулось не слишком удачно, и времени до ужина у него будет в обрез, но привести себя в порядок до встречи с учеником всё же придётся – иначе Аффогато рискует бесславно… закончить вечер прямо за столом ещё до начала самого интересного. Живое воображение с самых юных лет было для мага то спасеньем, то проклятьем.