Dump

      Ложка чайных листьев. Две сахара в чашку. Дюжина унций крутого кипятка до краёв.       Кроули улыбается, тихонько мурлычет себе под нос, воровато оборачивается и проверяет, не проснулся ли ангел.       Нет. Тишина. Ничто не помешает таинству.       Под окном умиротворённо гудят пчёлы, перелетая с цветка на цветок — Азирафаэль выращивает нарциссы совсем как люди, без капли чуда, и получается на удивление здорово. Колышутся занавески в пудровую шотландку — безвкусица, конечно, но ангелу нравится, а Кроули не так уж и против. Солнце плещет нежностью сквозь распахнутое окно, заливает маленькую кухню тёплым светом. Идеальное утро.       Демон довольно хмыкает, оценивает результат, на поднос ставит чайную пару — перламутрово-белую и угольно-чёрную. К своей, конечно же, не притронется — сути он не понимает, а вкуса не любит, предпочитает другие напитки, но всякий раз, изо дня в день, утреннюю порцию чая Кроули приносит на двоих. Просто так, по привычке.       Тихо. В зашторенной комнате мягкий полумрак. Его Ангел спит. Мирно сопит в уголок подушки, чему-то улыбается во сне. Кроули садится на кровати, наклоняется и целует, носом зарываясь в белоснежные кудряшки. Азирафаэль что-то бормочет. Бестолковая смешная ерунда, глупая шутка ради него одного — демон хихикает, целует в щёку на ухо тепло шепчет:       — Доброе утро, ангел.       Азирафаэль улыбается. Тянет носом и лениво распахивает глаза, нежась в мягкости их постели — он заслужил. После предотвращённого Апокалипсиса они оба заслужили мир и покой. Такие безмятежные утра на двоих.       — Доброе… Чем это так дивно пахнет?       Азирафаэль приподнимается на локте, с интересом тянет шею, высматривая пару чашек. Кроули с готовностью перемещает поднос к нему ближе, жестом приглашая попробовать напиток. Глаза ангела сияют от нежности и благодарности. Дело даже не в чае, а жесте. Что Кроули потратил время и сам, не пользуясь демоническими уловками, сделал это своими руками. Для него.       — Улун или что-то такое. Не разбираюсь в этих ваших скрюченых травинках, — преувеличенно небрежно дёргает плечами Кроули, на самом деле зная об именно этих чайных листьях всё: от точных координат плантации до размера сандалий ответственного сборщика. Совсем без демонических штучек всё же не обошлось, но знать ангелу об этом не обязательно.       Азирафаэль бережно берёт чашку, греет ладони, тянет носом тонкий аромат, с наслаждением выдыхает, прикрывая глаза, чтобы сделать первый, самый вкусный глоток. Пальцы Кроули нервно выстукивают морзянку заклинания. Пахучее подстывающее озеро нетронутого напитка идёт нервными кругами. Ангел чмокает блестящими губами, облизывается, расслабленно выдыхает и улыбается.       Он счастлив. Кроули готов поклясться, что воздух вокруг Азирафаэля искрится и сияет, полнится забытой за ненадобностью небесной благодатью.       — Восхитительно, — шепчет ангел, мягко сжимая ладонь Кроули.       День совершенно точно будет замечательным.

***

      Взрыв. Ударная волна. В выбитых окнах зубцы оставшихся стёкол дребезжат прощальным звоном. Пыльно-пудровая шотландка занавесок изорвалась, цепляется за пылающие алым осколки. Где-то вдалеке клубится шум, гул и скрежет лезут в осиротевший, безжизненный дом.       На пороге очередное кроваво-красное утро — вокруг темень, но Кроули знает. Помнит.       Ноги несут его на кухню, по проторенной в пыли тропинке, заучено и неизбежно.       Закопчённый чайник болезненно свистит от прикосновения демона, плюёт кипятком на грязную плиту, дышит паром — неожиданно приятным и свежим. Кроули рывком открывает навесной шкафчик и долго смотрит на оставшуюся в руке дверцу. Деревянный треск, глухой грохот, в ногу впивается сухая щепка.       Ложка чайных листьев — последняя. Две… Нет, сахара не осталось. Что ж, пусть так. Дюжина унций крутого кипятка до краёв.       Две чашки — траурно-чёрная и мертвенно-белая на подносе. Руки Кроули слабы; горячий напиток дрожит у кромки, ржавой каплей стекает по его чашке.       Он медлит. Мнётся и топчется у входа в спальню, катает под подошвой крошево стекла и камня. Острые зубы вспарывают сухие губы, на языке горчит пыльной кровью. Скрипят дверные петли, и Кроули протискивается в спальню, притворяя за собой дверь.       Тихо. В зашторенной комнате густой мрак. Кроули ест себя до крови, крепче держится за поднос с чашками, подходит ближе, садится на край разворошённой постели.       Его Ангел словно бы спит. Безмятежно. Вечно. На бледных губах призрак лёгкой улыбки — Кроули улыбается ему по привычке. Криво, некрасиво, болезненно. Негнущимися пальцами касается спутанных кудряшек, смахивает невидимые соринки. Он ледяной; холод каменной кожи колет пальцы, вытягивает остатки жизни. Кроули вовсе не против.       — Утра, ангел… — Привычно хрипит он, загоняя ком обратно вглубь себя. — Я принёс чай. Сегодня у нас ройбуш.       Демон неловко двигает чашки. Предлагает. Глупо надеется на чудо. За стенами домика протяжный рокот неукротимого пламени напоминает о неизбежном — чудес в этом мире теперь не случается. Кроули тянет носом, тяжело вздыхает. Он теснит поднос, забирается в кровать, онемевшими пальцами тащит на себя чашку. Впервые делает глоток чая.       Руки Кроули дрожат, пальцы разжимаются. Стеклянным дребезгом наполняется спальня.       Привкус горечи и тлена во рту. Привкус сожалений. Лицо жжёт кислотой, глухой вой рокочет в груди, взрезает горло и рвётся наружу.       За Азирафаэля Кроули сжёг дотла полмира. Сам остался невредим. Проклятая демоническая сущность.       Ничего не осталось вокруг. Лишь пепел, огонь и камень.       Кроули один на один с парой чашек остывшего чая, почерневшими нарциссами ангела, тропинкой в пыли и миражами былой жизни.       Никто не может помочь. Небеса безмолвны. Ад глух к нему. Проклятья утратили силу и смысл. В отчаянье Кроули молит лишь об одном — чтобы его одинокие утра, наконец, закончились.