Молчание дракона

How do you write like you're running out of time?

Write day and night like you're running out of time?

Every day you fight, like you're running out of time

Like you're running out of time

Are you running out of time?

How do you write like tomorrow won't arrive?

How do you write like you need it to survive?

How do you write every second you're alive?

Every second you're alive? Every second you're alive?

Non-Stop - Lin-Manuel Miranda

Два года Два года прошло с того момента, как драконы покинули новый Олух. Иккинг понимал — прежней ничья жизнь не станет, он вечно будет нести на себе бремя бездонной печали своего племени, повезёт, и это горе смоется лишь спустя несколько поколений. Но нужно идти вперёд, вождю надобно вести свой народ в будущее, а не в былые дни, здесь у него нет ни выбора, ни права голоса. Они пришвартовались на своём мелком паруснике в порту торговой гавани, маленький но оживлённый городок. Четверо. Он, Астрид, невеста и никогда жена. Иккинг погряз в своих обязанностях, трудных зимах и скорби, откладывая их свадьбу вновь и вновь. Астрид не терпела, холодела к нему с каждым днём. Эрет. Душа лапландца вечно лежала к морю, к тому же привыкшим к драконам Олуховчанам без его помощи было суждено пойти на дно. И мать. Даже оставшись без верного товарища, женщина тянулась подальше от плена рутины. Они все бежали от неё, посчитав, что плавание даст им сил для ещё одной зимы, ещё одной схватки. Сейчас они сошли на берег, чтобы набраться запасов и лекарств для матери — Валка недобро кашляла уже второй день, а ведь они только покинули дом. Отправив подчинённых на постой, Иккинг побрёл на поиски лекаря, или хотя бы травника. Ветер был холодным и сильным, несмотря на начало осени. Хэддок поправил собравшиеся края длинной зелёной туники (из его старого костюма уже ничего не осталось, даже наручей. Зачем они ему теперь?) и посильнее запахнул плащ, спускаясь вниз, к концу улицы, где город обрывался редеющей чащей — куда ему указал добродушный горожанин. А вот и лавка травника. При входе в нос ударил запах сушёных трав, масла и дыма. Вспомнилась лачужка Готти, почившей зиму назад. В сердце подло закралась печаль. Всё было завалено полками с банками, с потолка свисали ещё зелёные пучки, у окна подвески с незнакомыми орнаментами, и зелень, много зелени. Детство напомнило. Травник работающий за столом наконец повернулся к нему, и замер. Впрочем, как и сам бывший мастер драконов. Гриммель, точнее, что-то отдалённо напоминающее его. Правой руки по локоть как не бывало, шрам от губы до левого глаза. Волосы отросли, да так, что пришлось собрать в уродливый пучок на затылке, а с висков ушёл последний цвет. Под глазами залегла чёрная усталость, кожа стала ещё бледнее, Иккинг даже смог разглядеть веснушки? Одежда проста до безобразия: бледно синяя туника – Хэддок отстранённо заметил, что ему идёт этот цвет, — мешочки с травами и инструменты повязанные на поясе. Они бы долго так стояли, в страхе глядя на отголоски своего прошлого, если бы Иккинг первым робко не нарушил молчание: — Мне бы от хвори, кашель сильный. Гриммель, как по щелчку расслабился, навесив безразличное выражение лица. Что-то пробурчал и ушёл выполнять заказ. Иккинг от неловкости ещё раз поводил взглядом по магазинчику. Заметил одного единственного смертохвата, лежащего за задней распахнутой дверью, без ошейника. Зверь смирно лежал но не сводил злобного взгляда, ожидая команды, однако не получая её. — Как живёшь? — Нерешительно, но со свойственным добродушием спросил Иккинг. — Никак. — Коротко и сухо. — Удивлён увидеть тебя после нашей последней встречи, — неловко хихикнул Хэддок — последняя попытка замять до боли неловкую тишину. На этот раз ответа он не удостоился. И правильно, нечего прошлое теребить. Гриммель всучил ему мешочек и кусок пергамента с инструкцией, взгляд просил, нет, умолял поскорее убраться. Что он и сделал, расплатившись. Хотя он соврал, он не ушёл. Иккинг всё ещё не мог переварить мысль, что бывший враг жив, и осторожно встал за косяком, еле заметно выглядывая сквозь вьющиеся растения. Враг тем временем склонился над своим рабочим столом и закрыл лицо единственной ладонью. Дыхание участилось и с каждым мгновением становилось всё громче. Вождь скривил губы, знакомо до скрипа зубов. Дракон до этого смиренно не покидающий свой пост всполошился и живо поднялся на лапы. С мягким, гораздо мягче, чем Иккинг его помнит, рокотом он добрался до своего хозяина, потёрся, заставив болезненно худое тело сильно покачнуться. Зверь ткнулся мордой под горло человека, пытаясь оттолкнуть руку от его лица. Благо упрямости хватило, дрожащая рука легла на мощный лоб рептилии. Вскоре, ожидаемо, Гриммель потерял поддержку ненадёжных ног и осел вниз. Смертохват прижался носом к его животу, прижав вибрирующие гребни к спине и тихо напевая, нежно, на несколько нот выше чем обычно. Совсем не как ночная фурия. Быстро дыхание бывшего охотника выровнялось. Помогло, всегда помогает.. Что-то кольнуло в груди Иккинга. Зависть, острая зависть и тоска. Незажившая рана снова закровоточила. Иккингу уже никогда не испытать тех объятий, что сейчас Гриммель. Теперь дыхание спёрло уже у него. Он поспешил прочь. Если бы кто-то когда нибудь написал бы книгу про него — это была бы печальная книга, полная глупых решений, словно автор боялся, что ему не хватит времени и хотел поразить читателей очередной последней драматичной но чертовски дурацкой главой. Каждая секунда жизни Иккинга глупая, словно последняя. Ему было стыдно, стыдно до хриплого кашля и звона в ушах. Он спешил, пока не сорвался на бег. Он лишил своё племя всего. Его мать пол жизни провела с драконами, а он взял и просто отобрал это. Она же теперь умрёт, зачахнет без своего друга подобно старушке Готти. Валка встретила его на постоялом дворе. Заплаканного, трясущегося она поймала сына в объятия. Сердце болело, разрывалось на части, а залечить было больше некому. — Мамочка, прости меня, — ревел он в её меховой воротник. — Прости меня, пожалуйста! Прости...