Трёшка

Папа говорит: — Терентий!.. Если ты ещё раз… Если такое ещё раз повторится, я… Я тебя выпорю, ясно? С надрывом, с безысходной тоской говорит, и Трёшке хочется забиться в мышиную норку под плинтусом и сделаться крошечным-крошечным, раствориться в чувстве вины и перестать быть. Разве честно — угрожать поркой за какую-то разбитую креманку? Пусть и из немецкого сервиза… Папа, конечно, злится вовсе не на Трёшку. То есть и на него тоже, само собой, как тут не злиться, но снежный ком боли в нём давно растёт, дольше, чем в Трёшке. Для Трёшки всё началось два с половиной месяца назад. Папа подозвал его и сказал: — Понимаешь, Терентий, наша мама… Таким тоном сказал, каким сообщают плохое, непоправимое. И Трёшка сразу понял. Мама ведь стюардесса, у неё очень опасная работа! — Наша мама улетела. Насовсем, — сказал папа, и Трёшка решил, что это такое иносказание, что папа просто не может заставить себя произнести страшное слово вслух. А потом оказалось, что всё не так страшно, как думал Трёшка. Что всё намного хуже. Мама действительно улетела от них — насовсем. Не из-за какой-нибудь поломки в двигателе или погодных условий, а просто потому, что папа и Трёшка ей надоели. Как ещё это объяснить? Трёшка растягивает губы в упрямую ниточку. Рука сама находит на столе вторую креманку, такую же изящную, полупрозрачно-тонкую, в ягодках и с золотым краешком. — Терентий! А может, это всё папа виноват? Конечно, он! Может, он и маму обещал выдрать за креманку, то она и сбежала. — Ненавижу тебя! — выкрикивает Трёшка — и сам этому верит. Ненавидеть легче. Когда ненавидишь, хотя бы понятно, за что тебе всё это. Креманка не разлетается вдребезги. Она деликатно хрупает, будто кто-то неосторожно смял в руке ёлочный шар. Папа сжимает руку в кулак, снова разжимает, неверяще смотрит на осколки. Трёшка срывается с места и выбегает из кухни, из дома, со двора. Папа Трёшку в жизни ещё не порол. Трёшке вообще кажется, что он на такое не способен, папа-то. Со вкусом порки Трёшка знаком, аж три раза посчастливилось отхватить. В первый раз их с Никиткой поймал за кражей махорки Никиткин дед. Трёшке тогда вроде бы и очевидно было, что отпираться не следует: дети в деревне вроде как общие, кто первый поймал, тот и воспитывает. Ну, разложили их с Никиткой на скрипучем диванчике, ну и что тут такого? Трёшке и раньше, бывало, кто-нибудь из соседей крутил уши или выдавал подзатыльник. Но ремень-то, ремень — это совсем другая история! Трёшку до соплей пробрало, рыдал на том диванчике и клялся, что больше не будет, и прощения просил, но дед не смягчился, обоим отсчитал по полтора десятка, а Никитку заголил и добавил ещё пятёрку — за то, что идея была его, Никиткина. Во второй раз Трёшку отлупил дядька, мамин двоюродный брат. Тут совсем по-глупому получилось: дядька чинил мотоцикл, а Трёшке вздумалось покататься. Влез — и давай руль крутить, нажимать на всё подряд и изображать голосом рык мотора. Малой же ещё был, семь лет. А мотоцикл возьми да и заурчи по-настоящему! Дядька, кажется, перепугался больше Трёшки, подхватил его под мышки, стащил с мотоцикла, заглушил двигатель — и сразу же за ремень. Еле пряжку расстегнул, так руки тряслись. Трёшка поднял вой: помнил ещё дедову порку. Дядьке за ним пришлось гоняться по всему двору, а потом нести брыкающегося в дом и насильно укладывать на кровать. Правда, потом дядька то ли растерял весь пыл, то ли сжалился. Он в последний момент отшвырнул ремень, уложил Трёшку к себе на колени и просто отшлёпал. Дядькина рука, хоть и тяжёлая и мозолистая, ни в какое сравнение с ремнём не шла. В третий раз Трёшку драл тоже дядька — уже без скандалов, просто и буднично, ремнём. Трёшка с Никиткой попались, когда кромсали ножиками шины противному колхозному сторожу Данилычу, который бил свою собаку. Уже три колеса в решето изрезали, взялись за четвёртое, а тут Трёшкин дядька и Никиткин батя. Ну и разобрали своих по домам для воспитательной работы. Дядька Трёшку внимательно выслушал, за доброту похвалил, а за порчу имущества уложил поперёк верстака у себя в сарайчике и крепко выпорол. Трёшка не сопротивлялся, потому что на преступление шёл осознанно, а значит, и ответственность за последствия на себя взял целиком и полностью. А дядька тем же вечером сходил к Данилычу. О чём они там говорили, Трёшка так и не узнал, но собаку дядька забрал себе. Трёшка бредёт по дороге, загребая пыль босыми ногами, и гадает, как всё будет. Никиткин дед — старой закалки человек, жёсткий, грубый даже. С ним особо не поспоришь, если всыпал, значит, было за что. Извинись и живи себе дальше. Дядька — тот вспыльчивый, но отходчивый, с ним помириться легко. А папа? А папу Трёшка в такой ситуации не представляет. Папа — человек серьёзный, задумчивый, надёжный. Он даже не ругает никогда, если что не так — объяснит. Трёшка ни в жизнь бы не поверил, что он может так прикрикнуть, что может угрожать поркой. Кажется, что папу тоже смяли, раздавили, как креманку из немецкого сервиза, и от него остались одни осколки с острыми углами. Трёшка сворачивает на заросшую лопухами тропинку. Вот бы дядька оказался дома! Посидеть у него, посоветоваться… Потом, конечно, всё равно надо будет пойти и сдаться: креманки-то разбиты, страшные слова папе сказаны. Дома только тётя Наташа. Она стоит посреди огорода вся взмокшая, подол цветастого платья подоткнут, концы туго завязанной косынки торчат заячьими ушами. — В райцентре он, — неприветливо говорит она Трёшке. — На выходные только приедет. Трёшка понуро кивает и предлагает: — Давайте я вам помогу? Тётя Наташа немного смягчается, протягивает Трёшке тяпку: — Ну, если сам вызвался… Трёшка сражается с сорняками, яростно подрубает им корни, будто на жирной чёрной земле среди помидоров и огурцов растёт не искристо-голубоватая лебеда, а их с папой ссора. — Ну, потише, помощник! — говорит тётя Наташа, и Трёшка ойкает, а подрезанный им помидор печально падает на грядку. — Извините, — бормочет Трёшка. Он пристраивает тяпку у забора и отступает, пришибленный внезапным осознанием: мама улетела от него, от Трёшки! Не от папы, не от них обоих, а только от Трёшки. Трёшка огородами возвращается домой, крадётся под окнами, пробирается через сеновал на чердак и вынимает из-за дымохода жестяную банку из-под кофе. В банке — россыпи монет, несколько измочаленных купюр, болтики, гайки и прочие сокровища. Трёшка выгребает все деньги, раскладывает монеты столбиками, разглаживает купюры, вздыхает. Он копит на катер, чтобы вместе с папой спуститься по реке до самого моря. Катер, конечно, стоит очень дорого, даже если подержанный, но Трёшка с тех самых пор, как это придумал, ни разу не усомнился: сумеет, накопит! Теперь он понимает, что копить незачем. Дом молчит, будто умер. Не скрипят половицы, не бормочет радио. Трёшка распихивает по карманам все свои сбережения и возвращается к люку. Куча сена внизу огромная, обычно Трёшка не упускает шанса прыгнуть вниз, но сегодня ему не хочется ни ёканья в груди, ни щекотных сухих травинок, пробирающихся под майку, ни разбегающихся в панике мышей. Он аккуратно спускается по лестнице. Монетки траурно звенят в карманах. Трёшка снова крадётся под окнами, не выдерживает, заглядывает в кухню. Кажется, папа так и должен стоять столбом над разбитой креманкой, но папы нет. А осколки креманки — вот они, собраны с пола и аккуратно разложены на носовом платке. Трёшка тащится прочь со двора, чувствуя себя навеки изгнанным. У развилки он останавливается и оглядывается. Сердце противно подпрыгивает и сжимается в груди. Папа стоит у калитки тёти Стеши. Слов Трёшка не слышит, но по мимике тёти Стеши, по наклону папиной головы понимает, о чём они говорят. Папа ищет его. Трёшка отступает, прячется за куст калины, пока тётя Стеша не увидела, пробирается к повороту, вжимаясь в забор, и наконец припускает бегом. Набитые деньгами карманы больно бьют по ногам. В ближний магазин Трёшка зайти не решается. Наверное, папа уже там искал, наверное, Трёшку сразу же схватят. Приходится тащиться дальше. До следующего магазина — в Константиновке — километров пять. Трёшка идёт и придумывает одну за другой правдоподобные версии. В конце концов он решает, что проще всего будет сказать правду. Дверь магазина оказывается подпёрта чурбачком, внутри душно и летают мухи. Продавщица о чём-то увлечённо болтает с крупной потной тётенькой, тётенькины дети разглядывают конфеты на прилавке. Трёшка на конфеты даже не смотрит. Он быстро пробегает взглядом по полупустым полкам, разочарованно выдыхает, смотрит внимательнее. Прищепки, спички, отрезы выцветшей ткани, пилы, грабли… — Извините, — бормочет Трёшка и откашливается. — А можно… Продавщица его не замечает. — Извините, у вас есть немецкие сервизы? — спрашивает Трёшка, чуть не плача. — Чего? — удивлённо тянет продавщица. — Ну, мне хотя бы просто две креманки, а то я разбил… У меня есть деньги! Трёшка замолкает. На него смотрят продавщица, тётенька и тётенькины дети. На весы садится крупная зелёная муха, радостно потирает лапки. — Вот, есть вазочка для варенья, — говорит продавщица и ныряет под прилавок. Трёшка смотрит на уродливую пластмассовую вазочку. Слёзы обжигают глаза. — Тебе очень надо, да? — с неожиданной заботой спрашивает толстая тётенька. — Очень, — выдавливает из себя Трёшка. — Какой, говоришь, сервиз? — Немецкий, с ягодками… — Ну-ка пойдём, — говорит тётенька, — у меня как раз дома такой. Пойдём, пойдём! Она уходит, так ничего и не купив, волоча за руки своих детей, оборачиваясь и приговаривая: — Пойдём, пойдём, посмотришь мой сервиз! Трёшка растерянно идёт за ней. Тётенька приводит его к покосившейся калитке и повторяет: — Пойдём, пойдём! Дети вприпрыжку разбегаются по усыпанному поломанными игрушками двору. Тётенька ногами распихивает кур и ведёт Трёшку к дому. — Ты проходи, проходи! Дом у неё тоже захламлённый, неряшливый. Всюду валяются груды несвежего белья, игрушки, кое-где на полу темнеют кучки куриного помёта. С кровати спрыгивает, возмущённо кудахча, белая курица. — Кыш, окаянная! — Тётенька машет на неё подолом платья. — Вот, мальчик, ты посмотри, какой сервиз, посмотри! Она выгребает из-под кровати мятую коробку, и Трёшка ахает от разочарования. — Красивый, а? Сервиз совсем не такой. Грубые фаянсовые чашки с небрежно намалёванными то ли цветами, то ли просто кляксами. Сколотые блюдца. Разбитая и неряшливо склеенная сахарница. — Всего пятьдесят рублей, — говорит тётенька. — Ты посмотри, какое сокровище, ты посмотри! Она вынимает из коробки массивную креманку — такую не то что об пол, с самолёта можно кинуть, уцелеет! — Сколько за креманку? — спрашивает Трёшка. — За две… — Весь сервиз бери, по частям не продаю. Пятьдесят рублей, — решительно говорит тётенька. — Давай я тебе коробку бечёвкой перемотаю. — У меня столько нет, — убитым голосом шепчет Трёшка. — А сколько есть? — деловито спрашивает тётенька. Трёшка выгребает из карманов деньги. Тётенька жадно их хватает, не пересчитывая: — По рукам! Трёшка растерянно хлопает глазами. — Выбирай, выбирай, — приговаривает тётенька, вынимая из коробки ещё три креманки. — Тебе которую? — Мне две, — шепчет Трёшка. Тётенька сокрушённо качает головой, потом суёт ему пару креманок — одну нормальную и одну со сколом. Трёшка шмыгает носом. — Ах ты, разбитая попалась, — качает головой тётенька и меняет сколотую креманку на целую. — На, бери, мой хороший, и не плачь. Всё, давай иди, а то муж мой придёт, бить будет. Трёшка прижимает к груди уродливые креманки и пятится прочь. Попросить сдачу он не решается. Обратный путь кажется намного длиннее. Трёшка бережно несёт креманки в подоле майки, смотрит под ноги, чтобы не споткнуться, не упасть, не разбить добычу. Дома никого нет. Трёшка тщательно моет креманки, до скрипа вытирает чистым вафельным полотенцем. На столе рядом с остатками немецкого сервиза фаянсовые страшилища смотрятся совсем жалко. Трёшка вытаскивает из шифоньера папин ремень, вешает его пока на спинку стула и выдыхает. Больше он ничего не может сделать, остаётся только ждать и надеяться, что папа вернётся, что он не решил бросить Трёшку навсегда, как мама. Трёшка меряет кухню шагами, садится, тут же нетерпеливо вскакивает снова. Невыносимо тикают часы. Наконец дверь открывается, и Трёшка подпрыгивает, не понимая, как не услышал ни скрипа калитки, ни шагов во дворе. Папа шагает тяжело и медленно, будто несёт на плечах небесный свод, как Атлант. — Трёшка, ты где был? Я тебя по всей деревне… — Я вот, — шепчет Трёшка и кивает на стол. — Купил. Папе, кажется, нехорошо. Он переводит взгляд с Трёшки на уродливые креманки. — Вот, — торопливо добавляет Трёшка и сдёргивает со стула ремень. — Трёшка, — сдавленным голосом говорит папа. Он подходит ближе, и Трёшка протягивает ему ремень, но папа вдруг сгребает в объятия всего Трёшку, и Трёшка ойкает от неожиданности, клянётся: — Я больше не буду! Папа странно, прерывисто вдыхает и молчит. На Трёшкину макушку тяжело капает одна-единственная слеза.