Игним-Аркхем

"— Начинайте делать все, что вы можете сделать – и даже то, о чем можете хотя бы мечтать. В смелости гений, сила и магия."

(с) Иоганн Вольфганг Гете

***

      Не в моем праве начинать рассказ с бухты-барахты, но, признаюсь, эта книга далась мне далеко не легко. Видите ли, мне свойственна ужасная привычка зачитываться и забываться, когда пишу. Уж слишком часто случалось такое, что сначала моей матери, потом уже и друзьям приходилось насильно вытаскивать меня из моего транса. Поэтому позвольте мне рассказать вам все, как было, без приукрашивания и побыстрее, ведь иначе, боюсь, мой дорогой друг, являющийся непосредственным героем этой истории, придет по мою душу. Не знаю, как, но он сможет добраться из Огнедышащей горы до сюда за рекордное время, только чтобы лично, перед всем городом, вывести меня на чистую воду.       Ну-с, довольно предисловий.       Начну я с самого простого - в те тяжелые времена мне приходилось жить в небольшой деревеньке, и сейчас, окруженный всеми благами, я бесконечно рад себе прошлому, что согласился на это приключение. Матушка моя, чудесная женщина, работала кухаркой, и потому все внимание и гостинцы доставались мне. Отошедший в отставку, но все еще гремевший своим именем великий паладин Яги, прозванный за успехи Всемогущим, с горем пополам согласился взять меня в ученики. Стыдно признаться, что, скорее всего, сделано это было из жалости. Я тогда ведь и меч в руках удержать толком не мог! Впрочем, я снова увлекся.       Деревенька моя, называемая Краюшкой, располагалась совсем близко к зеленым пустошам справа, и к великим лесам слева, а потому гости из других земель к нам не захаживали. Знаете, люди ведь в те времена народом были не таким уж и многочисленным, но, как и положено роду человеческому, стремились занять как можно больше места. Правда, на Краюшку это не распространялось - люди тут жили простые, фермеры да садоводы, и потому-то было мирно и тихо.

***

      Представьте себе свежие поля на высоких холмах, перекрываемые тенями могучих дубов, и тщедушного юнца, едва достигшего зрелости, с густой копной пушистых кудряшек, впитавших в себя всю зелень только наступившего лета, бегущего по тропинке вверх, вдоль изумрудной нивы. Смуглое лицо его, густо зацелованное россыпями веснушек, улыбалось и ликовало. Еще бы! Ведь сегодня - праздник летнего Солнцестояния! Чем не знаменательная дата?              А вокруг полным ходом идет к нему подготовка - цветут установленные для ярмарки огромные букеты полевых цветов, отовсюду уже доносится запах обжаренных в карамели земляных яблок, и даже дворовые собаки, казалось, подхватили этот радостный настрой, и, виляя хвостами, носились за прохожими. – Эй, Изуку! С первым лучом! – Сын пастуха, закидывая ногу на ногу на плетени, отсалютовал зажатой в руке самодельной свирелькой. – Как там тетушка Инко? – С первым лучом, Сабито! – Улыбнулся еще ярче прежнего юноша, замедляя рысцу и восстанавливая дыхание. – О, все чудесно! Видишь, вот, целый посев лука с малого поля собрали! – Он трясет корзинкой за спиной, вдыхая запах свежей зелени, и босыми ногами переминается на месте – Ну, добро тогда, – Смеется пастушонок, взмахивая рукой вслед уже убегающему Изуку. – Теплого заката! – И тебе! – Юноша оборачивается через плечо, отвечая на прощание, и снова вприпрыжку ускоряет свой ход. Сердце его клокочет от предвкушения ярмарки, а потом - и праздничного фейерверка. Все-таки, праздник летнего Солнцестояния отмечался уже не одну сотню лет, и встречался традиционно со смехом и радостью. Вот-вот прибудет фермерский обоз с медовухой и пуншем из солнечных цветов, и девушки повяжут в волосы золотые ленты, а юноши подпоясаются красными; зазвучит бойкая летняя полька из витых дудочек, и на улицы вынесут фонарики со светляками.       А герой наш на всех парах влетает в невысокую дверцу, ведущую в небольшой, но уютный домишко. Там он и жил со своей добрейшей матушкой. Но, наверное, нам стоило бы познакомиться с ним поближе.       Мидория Изуку, так зовут героя этого рассказа. В то старинное время, пока еще жили на свете таинственные народы, люди старели намного позже, а потому двадцать лет для тогдашнего жителя Краюшки были возрастом не самым взрослым. По обыкновению своему, привычки юный Мидория имел абсолютно обычные, под стать совершенно обычному характеру. Правда, на всю деревню он слыл мечтателем, а значит, часто пропадал в лугах, читая всякие легенды и сказания. Мечтал он, как и все обыкновенные мальчишки, стать необыкновенным, как Яги Всемогущий, и хоть раз в своей жизни увидеть великий город Игним-Аркхем.       Но приключения никогда не выбирают необычных людей, потому как, если вы знаете, необычные люди имеют свойство задирать нос и кичиться своей избранностью. И мальчику нашему пророчится наверху самая что ни на есть необычная судьба. Пока еще он не знает об этом и беспечно выбирает красную ленту, чтобы опоясать ей свои любимые штаны, но всему свое время.       Солнце еще не думает садиться, а ярмарка уже гудит жизнью, когда Мидория покидает свой родной домик и бежит, нарядный и счастливый, к полевой кухне. Инко, женщина невероятной доброты, уже ждет его там, а рядом булькают радостно огромные котлы наваристого бульона - все для общедеревенского застолья!       Нахмурившись, она тянется к полотенцу на поясе и, схватив своего сына за щеку, старательно оттирает следы земли на веснушчатом носу. – Что это за вид, Изуку, милый! – Восклицает она, – Ты совсем уже на землекопа похож! Еще чуть-чуть, и в гномы сгодишься! – Неправда, – Хихикает мальчишка, позволяя матушке отмыть свое лицо, да так, что бодро зардеются натертые щеки. – Просто люблю в земле возиться, ты же меня знаешь. – Все камни драгоценные свои ищешь? – Вздыхает женщина. – Вот сколько раз я тебе говорила, что никаких тут приключений в нашем краю не будет! Не будет, и все тут! Гляжу, а занятия рукописью с господином Тошинори тебе на пользу не идут, а? – В лесах драгоценности не добываются, – Изуку обиженно насупился, щупая свои тощие руки - паладин паладином, а господин Тошинори и вправду требовал от мальчика больше усидчивости, а не мечом размахивать. Все твердил ему о драконьих народах, об истории эльфов и гигантов, от которых сам произошел. Правда, это не мешало Изуку мечтать о путешествиях и дальних странах. Увидеть бы еще этих эльфов своими глазами… – Смотри, опять в облаках витает! – Инко всплеснула руками, качая головой, и только хотела отправить сына помогать старому садовнику Кадану вешать флаги, как один из котлов громко булькнул, и наловчившийся помогать матери юноша бросился регулировать костер под недовольствующим медным господином. – Ай, гляди, какой мальчишка у Инко вырос… – Подошедшая к полевой кухне цветочница Ханаби хихикнула, подхватывая подругу под локоть. – Что, скоро пойдет, как и господин Тошинори, драконов колотить? – Да уж куда… – Вздыхает в ответ Инко. – Ему бы сначала из дому выбраться. Думаешь, я не вижу, как он мечтает о дальних землях? Какие ж ему тут дальние земли!       Старушка Ханаби добродушно улыбается. – Да, знаешь, мальчонка и вправду не по годам складный и смышленый. Может, в следующий раз отпустишь его с этим господином паладином в поход? – Да ты что, Ханаби! Он же еще маленький совсем, только двадцать стукнуло! – Восклик Мидории-старшей было слышно даже на улочке, где уже разбивали шатры для ночных гуляний. Некоторые любопытные подняли головы на звук ее голоса. – Да и тем более, неужели не слышала, что господин Яги говорил, когда последний раз заходил? – А что? – Так и вправду в окрестностях, говорят, снова диких кабанов с севера видели! У нас тут таких зверей со времен последней войны с Холодами не было! – А я-то гадала, знаешь ли ты про эти слухи, какая прелесть! – Ахает радостно цветочница. Охочая до сплетен, она тут же становится похожа на хищную рыбу, когда в воду пустили свежую кровь. – А я, знаешь, что еще узнала? Мол, жители поближе и не только кабанов видели, а дракона! И ведь за восемьдесят лет с того, как Король Игним-Аркхема отвоевал Огнедышащую гору, никто о драконьем народе и слыхом не слыхивал! Как тебе такое, Инко?       На щебет оглянулся и старожил Краюшки, завсегдатай местного паба, Чокаку: старик в потертой овечьей жилетке просунул голову меж занавесками, отделяющими полевую кухню от уже оживающей ярмарки, и закивал: – Верно все! Я тогда пропустить стаканчик эля зашел, а этот огромный господин рассказывал, что наткнулся на одного ящериного. Говорят, он буквально за нашими лугами разбоем промышлял!       Изуку едва уловимо встрепенулся, и Инко словно опомнилась: вытолкала и Ханаби, и старика Чокаку подальше, и начала кудахтать: – Придумаете еще! Никаких драконорожденных не водится с тех пор, как Огнедышащая гора отвоевана. А ты, Чокаку, наверняка не так господина Тошинори понял! Эль твой шишковый в голову ударил, пьянчуга! – Она обернулась к сыну. – Изуку, милый, не слушай этих простофиль… – А мне про драконорожденных поблизости учитель ничего не говорил, – Задумчиво говорит юноша, вставая с колен и вытирая рукавом сажу с лица. Котел довольно булькает, затихая, за его спиной. – Да потому что нет никаких драконов, и давно! – Нахохлилась женщина, надувая губы. – Ты давай лучше, вон, бери плошку и готовься, сейчас ярмарка откроется, и подсобишь мне маленько, пока Ханаби не угомонит этого плешивого старика. – Жестоко ты с Чокаку, – Улыбается Изуку, но послушно надевает льняной фартук. И, пока первые люди открывают занавески и требуют знаменитого супа его матушки, сам мыслями витает в рассказах господина Яги о драконах и эльфах, гигантах и мантикорах… – Позвольте, а ведь старикан Чукаку прав! – Резко высовывается откуда-то слева другой старожил Краюшки, Киноко. Поседевший уже давно и носивший смешную широкополую шляпу набекрень, он походил на переваливающийся и говорящий груздь, как говорила Инко. – С чего вдруг? – Недоуменно вздохнула Инко. – Он ж пьяница! Чего спьяну не померещиться? – А вот у ребят с дальней заставы тоже слухи стали ходить, что всякие непрошеные гости захаживают. Недавно ко мне родственник жены оттуда заглядывал и заодно передал, что они недавно там видели господина ну престранной внешности! Я ему говорю “это какой-такой, ты с кем сравнивал? Со своей пьяной рожей?”, а он мне “Да ты пойди поищи мужика с волосами такими же красными, как моя пьяная рожа!” - говорит - “Да и пусть лето, ночи то у нас на заставе холодные, даром что выжженные пустоши близко, а этот молодчик бодренько в одной жилетке и штанах разгуливал”! – Киноко прикусил свою старенькую табачную трубку и запыхтел. – Так у нас у соседей красноволосая девонька родилась недавно, - Заохала Инко, а потом и на сына своего повела рукой. – И мальчишка мой, глянь, зелен, как молодой кустик! – Да что ты понимаешь, женщина?! – Вступился за своего товарища освободившийся от плена Ханаби Чукаку. – Уже давно неладные дела какие-то вокруг творятся! Я в пабе и не такое видал, зубом клянусь! Гляньте, что у какой-то девицы выменял, – И под возмущенные возгласы Ханаби и Инко старикашка выудил из кармана жилетки плотно завернутую тряпку с пятнами гуталина. Развернувши ее наспех, он всем вокруг продемонстрировал ярко блеснувшие на солнце бусы из полированного красного камня. Руны, мелкой гравировкой бежавшие от одной бусины к другой, словно сами собой источали незнакомое в этих краях тепло недр земли.       Вот только никто, кроме Изуку, кажется, странного тепла под ребрами не почувствовал. Ханаби и прохожие зеваки только захохотали, говоря, мол, совсем уже старик разум пропил - думает, раз бусы заморские, так сразу недобрый знак! Инко отмахнулась, затаскивая свою подругу в ларек и вручая уже ей плошку да половник, а вот Мидория-младший задумался. Может, ему и показалось, но уж больно руны на “цацке” знакомые… – А почем можете продать?       Дед встрепенулся, пощипывая жидкую бородку, и, известный своими торгами, начал заламывать цену: – За пять серебренников! – Пять! А не много ли?... – Крякнул Изуку, но все же закусил губу и полез в карман. Ведь не купишь же необычные бусы за цену поприличнее у такого брюзги, верно? Пяти у него не нашлось, и старикан заворчал, но забрал четыре. Все таки, эль в таверне стоил всего один, поэтому тут уж он нажился на целую попойку.       А Изуку, потихоньку попрощавшись с Ханаби, сжал бусы в кулаке и улизнул из палатки, исчезая в толпе. Уже зажигались первые фонари, разгорались костры для потех молодых, и, по старой традиции, девушки вовсю убегали от своих несчастных ухажеров. Мальчишке, правда, было на это все равно, да и на руку - среди такой неразберихи матушка его ни за что не сыщет!       Правда, его кто-то ухватил за рукав и повис на плече, пока толпа и не думала редеть. Сладкий, медовый голосок полился прямо в ухо: – И-и-иизуку! – Тога! – Пискнул Мидория, отцепляя от себя цепкие тонкие пальчики. – Привет!...       Вот уж кого сейчас не хотелось видеть! А ведь эта девица не знала стыда и совести, все вешаясь и вешаясь ему на шею, сколько бы раз Изуку не говорил, что ухаживать за ней не собирается. Вот и сегодня, кажется, воришке его шарфов и личного пространства не сиделось на месте. – Ну же, Изуку! – Промурлыкала она, старательно оттягивая рукав его рубашки. – Пойдем, возьмешь мою ленточку! – Не хочу я твою ленточку, Тога! – Возмущенно краснеет парень. – Так только парочки делают! – А мы…? Ну пожалуйста! – Захныкала девица, словно это поможет ей уломать Изуку на то, чтобы, как полагалось влюбленным, гоняться по всей ярмарке и пытаться выхватить золотой кусочек ткани из таких же золотых волос. – Нет! – Юный Мидория выворачивается из неожиданно сильной хватки и ныряет под ближайший столик. Мимо тут же проносится не одна пара ног, и какая-то девушка заливисто хохочет, убегая от рослого темноволосого юноши. Где-то близко раздался возглас Тоги, и Изуку, тихо хихикая, вынырнул с другой стороны стола, пугая до чертиков старушку с маленькой внучкой. Еще чуть-чуть пробежавшись вниз, он свернул за высокой оградой, и вниз, по песчаной дорожке, устремился вниз, к речке, сквозь густую свежую траву.       Шум ярмарки стих, и закатное солнце, светящее в затылок, бросило к ногам россыпь солнечных зайчиков, похожих на драгоценные камни. Речка, названная Мелкой за свою глубину, встретила задорным журчанием, и прохладная летняя тень легла на теплые плечи. Краюшка прекрасна летом, и Изуку улыбнулся сам себе, приседая на корточки перед переливающимся прибоем. Наконец-то тишина… Юноша разжал кулак, глядя на свою драгоценную ношу, чтобы разглядеть ее получше: бусы были кроваво-красными, покрытыми мелкими жилками черного, похожими на трещины, и искрились неровно в закатных лучах. Вдоль каждой бусины были высечены тонкой полоской витиеватые руны, складывающиеся в незнакомые письмена, и, кажется, из-за них украшение и теплилось в руке, как будто весь день пролежало на камне под солнцем. Изуку прикусил губу в раздумьях, вытаскивая из заднего кармашка штанов свой дневник, с которым был неразлучен. Потертые желтые страницы зашелестели на слабом ветерке, пока он принялся искать в туче своих записей нужную. – Нашел! – Раздалось, наконец, негромко, и мальчишка начал бормотать. Руны и правда похожи на Иссило, драконье наречие, но ведь это означало, что та девица, у которой старик Чукаку их выменял, как-то связана с драконорожденными. Или, может, со времен захвата Игним-Аркхема некоторые драконьи украшения все таки просочились из горы в простой народ? А может, просто подделка? – Да не, это не подделка, – Произнес у Изуку над ухом добродушный баритон, и он подскочил на ноги, взвизгнув. – Ты чего шарахаешься-то, э? – Надул губы непрошенный гость, – Сам же спрашивал про подделку…       Мидория открывает рот и тут же его закрывает, вместо этого во все глаза пялясь на незнакомца - в уже опустившихся сумерках рослый парень с черными волосами, стоящими ровно вверх, как подобие скал, казался почти частью пейзажа. На нем была распахнутая жилетка с меховым воротом, несколько сумок на поясе и тяжелые железные ботинки. – Не местный, – Как дурак, произнес и без того очевидную догадку Изуку. – А… Извините! Я иногда забываюсь и могу не-.. – Не услышать, когда кто-то с тобой говорит? Я уже понял, – Без намека на обиду скалит путник острые зубы в улыбке. – Не переживай, я не ем людей. Бусы, кстати, настоящие. – Э?... А как вы определили? – Мальчишка все же не спешит садиться на свое место, предпочитая не вглядываться в смуглое лицо собеседника.       Незнакомец усмехнулся - гулкий теплый звук прошелся, казалось, по самой земле, - и вытянул ноги, гремя ножнами меча и не заботясь о том, что подошвы теперь окунаются в реку: – Ну так! Иссило я везде узнаю. К тому же это - кровавый агат. Такие камушки только в Сарикете и находятся. Приглядись, там по всем бусам руны есть. Это защитный оберег, такое детям на день рождения родители дарили. – Сарикет? – Тихо переспросил Изуку, не решаясь полностью прерывать говорящего. – А? Ты записываешь? Ну, пиши-пиши. – Улыбается парень, откидываясь назад на руках. – Сарикет - это так в моем народе столица под Огнедышащей горой называется. Игним-Аркхемом - оплотом огня - ее уже потом назвали, после того, как там крепость появилась. У нас она “крепостью” просто называлась, потому что за ней сразу начинается Южный Хребет. А она как-будто на страже стоит, понимаешь? – Ага.. – Кивает любопытный слушатель, и его кудряшки смешно прыгают в такт. На странице в темноте расцветают новые записи корявым почерком карандаша; уже потом, при свете лампы, он все сотрет и перепишет. – А вы сам-то кто? – А?.. – Незнакомец почему-то резко замялся. – Мимо проходил и услышал твое бормотание, вот и решил.. Кессеки, кажется, мое имя будет на вашем наречии звучать?       Изуку кивает несколько раз, протягивая руку, – А я - Мидория. Изуку Мидория. Очень приятно! Вы к нам на ярмарку в честь летнего Солнцестояния? Если да, то вы немного опоздали, да и она выше по тропинке.       Словно в подтверждение его слов сверху громыхнуло, и небо осветили первые залпы фейерверков, разноцветного букета на синем фоне. Незнакомец - Кессеки - хмыкнул, странно блеснув глазами, и с хлопком стиснул чужую руку в своей, широкой, шершавой и теплой: – А, вот как! Добро, Мидория! Скажи, а у вас трактиры поблизости будут? А то я у одного господина высоченного спрашивал, а он только сказал местных поискать. – Э-.. Честно сказать, тут был один поблизости. “У Гринхиллза” называется. Можете зайти ко мне на чай, если хотите! – Изуку улыбнулся в ответ на добродушный оскал нового знакомого. – Я могу отдать вам эти бусы просто так. Все равно они мне не нужны, теперь, когда я переписал все руны… – Ты умеешь?... – Лицо Кессеки загорелось, как у ребенка на Рождество. – Умеешь писать руны Иссило? – Да, – Кивает Изуку. – Господин Яги меня и не такому учил. Я много всего знаю, на самом деле, но это пока нигде не пригодилось… – Он с грустной улыбкой разводит свободной от рукопожатия рукой. – Видите-ли, я не создан для походов… – Но ты человек? – С подозрительной решительностью подтянул к себе собеседника Кессеки. – Да..? – И ты знаешь руны Иссило? – Определенно. – А какие еще языки ты знаешь? – Сощурился широкоплечий парень, глядя на Изуку сверху вниз. – Два эльфийских наречия.. – Неуверенно начал Мидория, но, видя удивление и восхищение, проскальзывающие во внимательных светло-карих глазах, продолжил чуть более уверенно: – Язык западных гномов, но я слаб в произношении. И письмо мантикор тоже знаю. Разговорный язык орков дается мне с трудом, но у них нет письма, поэтому все немного легче… – Ходячий словарь! – Восклицает Кессеки. Его лицо горит улыбкой, и Мидория невольно сравнивает ее с оскалом хищной рыбы. Добродушно, конечно, но уж больно зубы остры. – Спасибо, сэр.       Наш добрый герой в ответ успевает только кивнуть, пока Кессеки резко начинает суетиться. Он отряхивает колени, поправляет на шее незамеченное ранее Мидорией ожерелье с выточенным из камня клыком, и салютует двумя пальцами: – Обязательно еще увидимся. А мне пора, Мидория! Прибереги бусы! Я знаю, кто может им обрадоваться!       Изуку провожает взглядом быстро перемахнувшего через речку путешественника и тихо вздыхает. Вокруг снова тихо, словно природа испугалась и отступила от громогласного голоса чужака. Вдали все гремел фейерверк, шумела ярмарка, а в темноте у берега потихоньку стрекотали цикады.       Пожав плечами, юноша сжал кулак на тяжелых теплых бусах, слыша их мягкий стук друг о друга, и повернулся в сторону деревеньки. Уж если он смог не заметить, как опустилась темнота, то матушка уже давно его потеряла. Нехорошо будет тревожить ее и дальше, а потому, быстро проверив карандаш и блокнот, Изуку и сам заторопился вернуться назад, обходя ярмарку стороной.       Дома уже горел свет, что значило, что основные гуляния закончились. Отворив дверь и тут же почувствовав запах свежих булочек, юноша улыбнулся от уха до уха, приветствуя мать: Инко выбежала в прихожую, сведя брови на переносице, и тут же заворчала на него добродушным тоном: – Вот так и знала, снова замечтался! Если продолжишь писать в ночи, то совсем зрение посадишь и будешь, как старик Чукаку, щуриться. Еще и морщины раньше времени появятся… – Не переживай, мам, – Отодвигает ее ловкие руки Мидория, – Ты булочек с малиной напекла? – Все-то ты чуешь. Ах! Это ли не те бусы, которыми тот пьяница хвастался? – Всплескивает руками женщина, дуя щеки. – Неужели ты ему поверил? – Но это и вправду Иссило, язык драконорожденных! – Протестует Изуку, на что мать только отмахивается. – Лучше бы поспешил, помыл руки, и помог накрыть на стол! Булочки сами себя не съедят, милый! – И она скрылась в стороне кухни.       Мидория не успел и вздохнуть - вот все-то она от его идей и слов отмахивается. Ну что поделать? Так принято здесь, в Краюшке. Не любят тут ни приключений, ни редких гостей, потому что мир в деревне дорог всем, как и ее процветание. И шума, который точно принесут за собой все эти прославленные герои, жители Краюшки сторонятся. Так заведено.       Вот только история с ними не согласится.       И, не успел наш Изуку сделать и шага от двери. как в нее громко заколотили. Затрещали доски, прогнулась под весом ударов рама, зазвенело маленькое слюдяное окошко наверху. Снаружи раздалось глухое и раскатистое “открывай!”..       Под испуганные женские причитания с кухни (“ – Принесла же кого-то нелегкая, ломятся-то как!”) Мидория, сжалившись над старенькой деревянной дверью, открыл с щелчком замок и был встречен чужим кулаком. Мир резко сделал кувырок, а в нос ударило такой болью, что из глаз тут же брызнули слезы. – ВОУ! Брат, ты чего творишь!? – Раздался уже знакомый голос, и его подхватили за плечи, снова ставя на ноги. Сквозь слезы, заливавшие лицо, Изуку смог разглядеть торчащие во все стороны черные волосы. – Кессеки? – Ага, братиш. Он самый! Давай, вставай… – Раздалось было над ухом, и испуганная до чертиков Инко уже выбежала в коридор, готовая защищать сына и дом горячей кочергой. – Прекрати якшаться с этим мальчишкой, Киришима! – Тот же рычащий голос, что только что кричал за дверью, раздался прямо над головой. И, разлепив наконец глаза, Изуку смог разглядеть широкоплечую тень, заслонявшую почти весь дверной проем. – Эй, повежливее надо бы… – Неловко заворчал Кессеки над ухом Мидории, ставя его, наконец, на пол полностью. – Аж с ног бедолагу сбил своей радостью... – Кто вы, и что вы тут делаете!? – Завопила Инко, и Изуку опомнился, глядя себе под ноги через руку, все еще держащуюся за разбитый нос. Бусы! Куда же они пропали?! Игриво, красно блестящие, они свалились прямо под ботинок, и паренек выхватил их оттуда, сжимая в руке. – Эй-эй-эй! – Чуть громче повторил Кессеки, на глазах у Изуку разнимавший сурово выглядящего блондина в тяжелом плаще и его собственную мать, замахнувшуюся кочергой. – Да погодите вы! Мэм, прошу, вы же нас пригласили! – Никого я не приглашала! – Завопила в отчаянии Инко. – Мидория может нам помочь! И у него бусы твоей матери, Бакуго, они их нашел! Мидория, братиш, скажи ему! – В таком же отчаянии беспомощно взмолился Кессеки (Киришима?), глядя на Изуку печальными глазами.       И тут же затих любой шум, разрывающий маленький дом, и все - даже просочившаяся с улицы подозрительно выглядящая троица в походных плащах, до этого стоявшая за плечом нарушителя спокойствия - уставились на него, на Изуку, сжимающего красные бусы в кулаке. Злобно щерящийся блондин, судя по всему, был кем-то вроде главаря странной шайки, потому как при упоминании украшения тут же выпрямился, глядя налитыми кровью алым глазищами прямо на Мидорию. – Покажи. – Не попросил, а приказал он, подступая ближе широкой, тяжелой поступью, от которой трясся пол, и юноша невольно заметил, что у него на шее клацают друг о друга еще с пяток похожих украшений разных цветов.       Изуку неуверенно разжал кулак, демонстрируя свое сокровище грозному дикарю, и тот в одно мгновение ока выхватил бусы из чужих рук, поднимая на свет. Его шайка, включая недавнего знакомца, которого Мидория уже и не знал, как звать, обступила своего главаря, вглядываясь в украшение. – Да. Точно они. – Со знанием дела заявила девушка в капюшоне, из-под которого торчали густой копной мелкие розовые кудряшки. – Это почерк Мицуки, я не могу спутать. – В них еще осталось тепло сопок! – Юноша с блестящими золотыми глазами энергично закивал, придерживая звенящий от движений боевой топор за плечом. – И плетение наше, старое, – Добавил крякнувшим голосом парень повыше, с черными волосами в невысоком хвостике. – Бакуго, они точно твои. – Я и без вас вижу, идиоты! – Рявкнул тот злобный, которого назвали Бакуго, и, резко отступив от Изуку, вплотную подошел к Инко, все еще сжимающей кочергу. Он навис над несчастной женщиной, хищно сверкая огненными глазами, и пророкотал, склоняясь в коротком поклоне приветствия: – Я хочу остановиться у вас на ночь. Много места эти дураки не займут. Мы долго шли, и были бы благодарны за ночлег. Вашему сыну есть, что вам рассказать, а мне очень, – С нажимом выделяя каждый слог, “Бакуго” стиснул челюсти, будто-бы следующие слова давались ему с неимоверным трудом. – Очень нужна его помощь.

***

      Знойным летним днем на одном из уступов Огненной горы собралась наблюдать за окружением семья драконорожденных. Статная женщина в длинном красном плаще с меховым воротником, рукой отводя с лица колкие пепельно-золотые пряди, уселась на нагретый солнцем камень, окликая своего подросшего сына. Тот в ответ огрызнулся, сурово сведя выгоревшие брови, но подошел. – Смотри! – Сказала она, откидывая полы плаща властным движением: – Совсем скоро я позволю тебе вступить в поединки за право управлять этими землями. – Как будто мне нужно твое разрешение, карга! – Рявкнул дракон, садясь рядом с матерью, и солнце заиграло на его покрытой чешуей оголенной спине. В плечах он уже догнал отца, и в крепкости рук соревновался с матерью, и потому считал, что никто в этих краях не ровня его раскаленному дыханию и острым когтям. – Тупица! – Гаркнула в ответ Глава, хватая нерадивого сына за ухо и встряхивая такую же лохматую, как и у нее, голову. – В этом и смысл! Я не сомневаюсь в твоей силе, я сомневаюсь в твоей гордыне!       Отец семейства, качнув головой, покосился на свою жену из-под каменного козырька скалы. И его любимая, и его сын отличались взрывоопасным и страстным характером, из-за которого и славились, как свирепые, могучие воины. Вот только молодой дракон, в отличии от главы племени, не спешил видеть границы своего эго, и, каким бы умелым не был, ошибок не признавал. – Мицуки, милая, – Подал он свой мягкий голос, выступая из-под своего укрытия. Для такого народа, как драконорожденные, мужчина был слишком добр и силен в своем спокойствии, усмиряя гнев жены не раз и не два. – Ты же знаешь, на него уговоры не действуют-... – Да потому что я и без ее разрешения всех размажу по арене! – Слушай, ты, сопляк!... Ну что мне с ним делать, Масару?!       Масару тихо хохотнул в кулак, подойдя ближе, и с любовью взлохматил и без того сущий беспорядок на голове сына: – Я слышал, ты делаешь большие успехи в тренировках с тем мальчиком, Эйджиро? – Идиот! – Воскликнул дракон, отталкивая руку отца. – И у него камни вместо мозгов! Серьезно, еще и волосы торчком, святое дерьмо! – Не матерись, дурачина! – Рявкает Мицуки, с размаху заряжая сыну звонкую затрещину.       И, как обычно, все втроем на секунду замолкают, наслаждаясь ветром в волосах и запахом свежей травы, доносившимся с подножья. Вот только глава резко выпрямляется, подскакивая на легких ногах. Ее тревожный взгляд направлен вперед, к виднеющимся вдалеке лесам, из-за которых крошечной стенкой движется черное облако. Сын, перенимая ее настороженность, поводит сильными плечами, расправляя кожистые крылья. – Слетай, проверь. Не смей напороться на беды. – Тихо бросает женщина, и резко притихший мальчик коротко кивает - чует настрой матери, не пререкаясь на этот раз. Мощными взмахами черных перепонок за пару минут он превращается в стремительно удаляющуюся в синем небе точку. – Что ты увидела, Мицуки? – Масару, сжимая крепкое женское плечо под рукавом, хмурится.       Драконица приподнимает верхнюю губу, обнажая клыки, и, накрыв ладонью руку мужа, громко свистит. Через минуту один из стражей уже разносит во все концы горы весть о том, что всем нужно быть начеку. Неприятель еще никогда не осмеливался подойти к Огненной горе так близко, не со времен последней войны с эльфами Севера. И в тот раз драконы отстояли свой рубеж.       А стена приближается, растет, превращаясь в блестящие на солнце щиты, наточенные копья и полированные доспехи. И молодого дракона несет на уступ тяжелый взмах черных крыльев: – Ма! – Рявкает он сверху, вонзаясь когтями в камень чуть выше уступа. – Люди здесь. – Люди? – Хмурится Масару, слыша низкий предупреждающий рык своей жены. – Что здесь делают люди? – Да мне почем знать?! – Почему-то вечно охочий подраться мальчишка медлит, ожидая матери. И Мицуки откидывает с плеч тяжелый красный плащ, разминает шею, и одним грациозным, могучим движением спрыгивает вниз, окруженная яркими огненно-рыжими крыльями, как ореолом пламени. Масару, снимая жилетку и ловя плащ жены, срывается следом.       Вблизи, с земли, люди кажутся до смешного похожими на железных кукол. Как марионетки, закованные в железо и двигающиеся по велению руки невидимого кукловода. Гербы с ястребом, клюющим змею, развиваются на горячем ветру, как языки пламени, в контраст с яркими синими доспехами. И впереди процессии, на черном скакуне, стучащем копытом об землю, сидит статный, властный мужчина. Он смотрит с прищуром пронзительных голубых глаз, и его волосы цветом сравнимы со знаменами его армии. – Что здесь делает человеческое войско?! – Рявкает Мицуки, сжимая когтистые руки в плотные кулаки. – Я буду говорить с предводителем вашего племени, женщина, – Низкий голос короля пропитан ядом, и его слову вторит поддерживающий хор солдат. – Неужели королей перестали учить манерам? – Едко отзывается драконорожденная. – Ты говоришь с предводителем, нахал! Я - Бакуго Мицуки, вождь племени Огненной горы и глава своего клана! Сам-то кто будешь? Чего надо? – Она расправляет крылья, в размерах сравнявшись с пятью кавалеристами.       И король обнажает черный меч: – Если так, то знай, что сегодня драконорожденным Огнедышащей горы придет конец. Я, Энджи Тодороки, предлагаю тебе сделку: сдавайся мирно, Бакуго Мицуки, и я пощажу твоих людей.       Невиданным оскорблением для клана Бакуго было непризнание их силы и авторитета, кровью и потом заслуженных в изнурительных боях с собственным огнем. Как известно, оскорбить дракона - тяжелое преступление. Оскорбить же Бакуго являлось сродни приговору к смертной казни: и мать, и сын в унисон сотрясли воздух рыком. Отец напрягся, сжимая красную ткань в руках, и его тяжелый хвост взметнул пыль. – Сдаться?! Кто ты такой, чтобы требовать сдаться, Энджи! – Разразилась драконорожденная смехом, похожим на треск молнии, и на глазах ее руки обросли чешуей, которой не страшен ни один людской меч. – Драконы Огненной горы не сдадутся какому-то человечишке!       Вот только у людского правителя был свой козырь в широком рукаве. Да, драконы славились броней, прочной, как скала, и не брал их чешую обычный, человеческий огонь. Но Тодороки Энджи заключил договор с эльфами Севера, и те рассказали ему секрет, способный сотрясти драконью гору. И для этого он отрекся от людской натуры, позволил древнему огню течь в его жилах. Его старший из унаследовавших столь страшную силу сыновей стоял тогда в первом ряду.       Первым в бой бросается, ревя, как зверь, младший Бакуго, зажигая глубоко в груди первые искры смертоносного пламени. Взрывы вот-вот готовы вырваться из его сноровистых рук, когда людской принц снимает капюшон с головы. И Масару замечает страшные руны, горящие на обезумевшем от боли человеческом лице, первым. Правда, уже слишком поздно.       Обжигающе-синий, как летнее небо над головой драконьего наследника, огонь срывается с чужих рук. В миг вспыхивает трава, отражаясь в красных драконьих глазах. И этот огонь жжет черную чешую.

– КАЦУКИ!...

***

– …И-ии вот так началась Резня под Сарикетом. – Закончил свою “историю на ночь” энергичный блондин, представившийся Каминари, и отправил в рот очередную булочку.       В комнате тихо. Только трещит камин, в который знакомец Мидории засунул руки по самый локоть. Компания драконорожденных молчит, сбившись вокруг него, и смотрит в пол. Каминари проглатывает угощение, складывая ноги крест-накрест на полу, и хмыкает: – С тех пор все, кто выжил, разбежались кто куда. Вернуться к горе - все равно что на смерть пойти. Всякий дракон там тут же называется преступником и… – Он красноречиво проводит большим пальцем по своему горлу.       Изуку тяжело сглатывает, глядя на странных гостей. Неужели вот так теперь выглядят некогда могучие драконы? В пыли дороги, поношенных и перештопанных одеждах, с усталостью, ставшей вечным спутником над их головами. Киришима отвлекается от пламени камина, вытаскивая оттуда раскрасневшиеся руки, и Мидория с удивлением отмечает, что не только кожа, но и волосы драконорожденного сменили цвет на ярко-красный. Теперь он больше походил на дракона.       Драконица, назвавшаяся Ашидо, улыбается своему сородичу, и тяжело вздыхает, ловя шокированный взгляд Изуку. Он встает со стула, тут же начиная расхаживать туда-сюда, и его взгляд цепляется за одиноко сидящую в коридоре фигуру того, кого, по видимому, зовут Бакуго.       Даже в рваном плаще, одетый в изношенные, явно человеческие одежды, сгорбленный в усталости, вождь источал какую-то звериную ярость. Отсюда в свете огня шрам, занимающий почти добрую половину лица мужчины, выделялся резкой кривой трещиной. Тени проваливались в ложбины обожженной кожи, с контраcтом выделяя заплывший слепой пленкой глаз. И Мидория отворачивается, резко чувствуя стыд и сожаление. Наверняка было непросто справиться с таким грузом, какой повис на плечах этих драконов, верно?       Столько вопросов роится в голове: его знания о резне под Огнедышащей горой отличаются мутностью и туманностью, а сейчас все так резко и неожиданно прояснилось. Ведь, что естественно, король трубил во все концы, что лишь освободил былую территорию, веруя в святость людскую и пороки крылатого народа. А что до других драконов? Есть ли где-то? А клан Бакуго, живы ли они? И неужели эльфы Севера настолько сильны, что даже драконорожденные не могут им противостоять? – То есть, э-э… – Юноша останавливается на самом простом из тысяч вопросов и делает неловкий жест, указывая на свое лицо. – Шрам у него?.. – С той самой битвы, да. – Кивает черноволосый по имени Серо. – Почти ни у кого из нашей братии еще не было шрамов от людей. Он - первый. – И это не плохо! – Резко вставил Киришима под согласный хор Ашидо и Каминари. – Баку-братиш - очень здоровский тип. Очень мужественный! Девушка закивала с двойным энтузиазмом: – Он - лучший вождь, о котором мы могли бы мечтать! – И единственный, ублюдки, – Раздался раздраженный рык Бакуго, и он облокотившись спиной о стену, скрестил руки на груди.       Серо хохочет, деловито объясняя, что и вправду уж скорее их несчастная шайка выбрала Бакуго в вожди. Они - его самопровозглашенный клан, и сам Бакуго сначала был очень против, а потом просто смирился.. И, признаться, Мидория чувствует нутром, насколько и вправду объединены общим горем, общей утратой и общей надеждой эти странники. Но это все еще не объясняло всего лишь одной маленькой детали… – А зачем вам нужен… Я? – Тихо спросил наш герой спустя минуту тишины. И Киришима, чьи волосы медленно снова чернели, начиная от корней, оживился: – О, все очень просто, приятель! Гляди, мы - автоматом преступники в Игним-Аркхеме, а значит, нам нужен кто-то, кто сможет сойти там за своего. Человек! И человек должен знать язык драконорожденных, потому что пройти туда, куда нам нужно, оо-очень трудно. Понимаешь, там есть такая дверь, закрытая древними рунами, и нам очень нужно до нее добраться… А для этого - попасть в столицу! Все просто, ты будешь нашим человеческим проводником! – Да-да! Кири нам все рассказал, – Заискивающе ухмыльнулся Серо, повисая на спинке кресла. Его черные глаза весело прищурились. – Ты прям полиглот! Наречие северных гномов? Сленг орков? Приятель, да ты клад. – Но он же еще ребенок! – Резко подала голос молчавшая все это время Инко. – Неужели… Нельзя за кем-нибудь другим послать? – Она тревожно сжала руки на коленях, глядя на разномастную компанию своих гостей, и в больших зеленых глазах отражался весь ее страх за своего сына. – За кем другим? – Горько улыбнулась Ашидо, – Извините, миссис Мидория, мы послали бы, если бы кто-то другой был бы.       И Изуку, бормоча себе под нос, резко подпрыгивает на своем месте, восклицая: – А как же.. Другие драконорожденные? Должен же быть кто-то, кто может вам помочь!       А потом драконы - эта небольшая компания, оставшаяся от некогда могучего рода - отворачиваются. Они отводят глаза, вмиг затихая, и до паренька доходит - никто не согласился. Никто не пришел на их крик о помощи, когда она так была нужна. Даже если другие и были - после той страшной битвы с королем Тодороки никто не захотел ставить себя под удар. И Изуку понимал, почему: если человек смог одолеть целое племя драконорожденных, то, стало быть, он уже является настоящей угрозой.       И чувство беспомощности накатывает на Изуку, накрывая с головой - он уж тем более ничего не может сделать. А что может один маленький мальчик против войска Тодороки? Ничего. Вот Всемогущий бы расправил плечи и встретил преграду грудью! Верно, Всемогущий… Всемогущий! – Всемогущий! – Вскрикивает резко оживившийся юноша. От его возгласа вздрагивают все сидевшие на кухне (и за ее пределами), и на удивленные взгляды озаренный идеей Мидория пускается в объяснения: – Конечно, как я сразу не понял! Вам нужен не я, а мой наставник, господин Яги! Он же легендарный паладин и научил меня всему, что я сейчас знаю, невозможно, чтобы он отказался вам помочь! Пойдемте, я вас отведу к трактиру, в котором он остановился.       Естественно, слово “легендарный” заставило встрепенуться даже хмурого и нелюдимого Бакуго: вождь встал со всего насеста на полу, расправляя плащ, и сощурил кроваво-алые глаза. С недоверием, присущим только диким зверям, он приблизился, глядя на вызвавшегося помогать мальчишку сверху вниз. – Я пойду один. – Глядя в глаза Изуку, словно выискивая там подвох, обращается путник к своей стае. И драконы, повесившие острые уши, все, как один, издали грустный протяжный звук. – Но, Бакуго...! – Это предательство, Бакубро! – Бросаешь нас, да?... – А я говорил, что он хочет от нас избавиться… – Идиотов куски! – Рявкает Бакуго, оборачиваясь на пятках, и его тяжелый красный плащ бьет Изуку по лицу. Он пахнет грязью и гарью. – Вы же сами ныли, что устали! Так вот и завалитесь и дрыхните, пока я даю возможность! И только посмейте улизнуть, я вас лично остроухим скормлю.       “Но ведь вы тоже остроухие…” про себя хихикает зеленоволосый юноша, не смея произнести этого вслух - а то еще навлечет на себя гнев драконьего вождя. Не нужно было быть гением, чтобы понять, что Бакуго заботится о своей странной компании. По своему, немного агрессивно, но заботится. И компания, снова раздосадованно завыв в ответ, все же слушается, стаскивая с себя дорожные плащи. Инко расплывается в теплой материнской улыбке, выталкивая сына в прихожую, и уверяет, что раз справилась с его взрослением, то кучку драконов на ее кухне и подавно сдюжит. Изуку решает лишний раз матери довериться, и потому вылетает из домика первым. Драконорожденный тяжелым шагом идет следом.

***

      Ночью в Краюшке совсем уж тепло, и сверчки да цикады захлебываются в своих трелях. Трава щекочет босые ноги, потому что, естественно, Изуку не потрудился надеть ботинки, и возвышающийся за его плечом мужчина, неожиданно суровый и мрачный для этих краев, кажется до смешного лишним среди этого густо-зеленого пейзажа. Прямо как костер посреди океана, или одинокая грубая гора посреди пустыни. – Расслабьтесь, господин вождь, вас тут не съедят, – "И вы никого не съешьте..." Немного нервно улыбается юноша, оглядываясь на своего спутника через плечо. Редкие прохожие оглядываются на них с глазами по три серебреника, а некоторые особо любопытные и вовсе высовываются из распахнутых окон. Естественно, у них в деревеньке отродясь таких странных личностей не видели! – Пусть попробуют. – Скалится дракон, низко рыча, и чешуйки на его скулах ходят ходуном, как под дуновением ветра. – Пялятся, как будто я - диковинка на выставке, черт побери! – Ну.. Вы и вправду в новинку в наших краях… – Хихикает Изуку, тут же зарабатывая уничтожающий взгляд в затылок. Просить этого человека расслабиться сродни просить дикого кабана остановиться - самоубийство, своего рода.       И вот впереди наконец-то замаячил тот самый трактир: “У Гринхиллза” поскрипывал вывеской с четырехлистным клевером, и из его мутных окошек бил на улицу грязный желтый свет. Внизу, в пабе при трактире, громко смеялись и пьяно голосили, как и полагалось подобным заведениям, но Изуку и его спутнику было не до этого. Юноша поманил драконорожденного за собой, огибая постройку и протискиваясь в маленькую дверцу сзади.       Внутри душно, пахнет выпивкой и дешевым мясом. Свет приглушен и пылен, словно все еще отделен от всего остального мира бутылочным стеклом мутно-желтого цвета, и хозяйка хмурится, встречаясь взглядом сначала с Мидорией младшим, а потом и с его гостем: – И кто это у нас в ночи крадется через дверь для работников, Изу-чан? – А-аа! Госпожа Мацумото, мэм… – Хихикает нервно зеленовласый мальчишка. – Видите ли, мне очень нужно было встретиться с господином Яги.. Вернее, все еще нужно! Это очень важно, но я не знал, стоило вас тревожить, а уж тем более - хозяина, и все таки… Видите ли, мэм, моему другу нужно кое-что, что есть у господина Яги, но если он уже спит или ушел-.. – О, боги! Завались, черт тебя дери! – Рявкает Бакуго за его плечом неожиданно тихо для взрывоопасного характера. Глаза, правда, у него все равно злые, хищные, того и гляди сожрет кого-нибудь живьем. – Дай пройти, женщина, или я пройду сам.       Хозяйка с недоверием оглядела странного путника сверху вниз и назад, сморщив веснушчатый нос. Резкий характер и острый язык - следы скверной личности, а странные для жаркой местности теплые расшитые одежды - и вовсе сигнал для жителей Краюшки, что перед ними чужак. И прищур миссис Мацумото становится уж вовсе недобрым. Такой грубый прием вместо приветствия твердая пылким характером женщина терпеть явно не станет, уже открывая рот и со свистом втягивая воздух. – Ишь, нахал какой. Твой знакомец, стало быть, Изу-чан? – Роковым щебетом разразилась она, хмуря рыжие брови так, что под ее глазами пролегли недобрые тени. – А старушка Инко знает о том, где и с кем ты по ночам шастаешь? Что не ночь, то расхаживают тут всякие! Твой приятель тоже из этих?       Странный намек сквозил во всем вопросе и голосе Мацумото, во всем ее естестве. Бакуго, очевидно, это не устроило, а лишь наоборот раздалось роковым ударом по драгоценному драконьему себялюбию. И не миновать им ни беды, ни - чего доброго - пьяной потасовки, как раздались тяжелые шаги, и громогласный голос прогрохотал с лестницы: – Мидория, мальчик мой!       И Изуку выдыхает с облегчением, не замечая, как задержал до этого дыхание. Высоченный мужчина, нагибаясь, чтобы заглянуть под потолок первого этажа со ступеней, манит узловатым пальцем своего оруженосца и грохочет: – Я давно ждал тебя и твоего друга. – И на вопрошающий взгляд хозяйки Мацумото гигант добавляет, уже потише. – Пропустите их, мадам, я лично все оплачу, если будет нужно.       Фыркая, женщина все же меняет гнев на милость, и, хватая поднос с пенящейся брагой, убегает в гущу пьянчуг. Отвлечься от грубых слов в радостных от пива голосах, услышав пару новеньких сплетен, было лучшим способом успокоиться.       А Изуку тянет своего странного спутника за край плаща, зарабатывая очередной уничтожающий взгляд и резкую попытку замахнуться. Прикрыв голову рукой, юноша пробегает за стойкой паба прямо к ступеням, взлетая по ним, чтобы сжать чужую широкую ладонь в приветствии. – Господин Тошинори, вы - спаситель! – Готов залиться слезами наш герой, пока гигант шикает на своего оруженосца, воровато оглядывая мужчину, которого он привел, а потом - и бар. – Тихо, юный Мидория. Лучше вам с твоим гостем пройти наверх, в мою комнату. Любопытные уши есть везде. – Под одобрительный низкий звук дракона проворчал легендарный паладин, сейчас одетый в обычную льняную рубаху, старые штаны да добротные ботинки. Без своих блестящих лат он и вправду привлекал меньше внимания, чем одетый в странный наряд чужеземец. Поэтому Изуку только закивал, как болванчик, и поднялся следом за наставником.       Как только дверь - крепкая, дубовая, недавно вставленная в новенькие черные петли - захлопнулась за спинами поздних гостей, гигантский паладин развернулся и пробормотал, глядя на обоих неудачливых визитеров с высоты своего роста: – Ты привел драконорожденного сюда, я погляжу.. Хорошо, что ж… Стало быть, тот молодой дракон и вправду прислушался к моему совету найти тебя. – Мужчина запыхтел, усаживаясь на скрипящую под его весом кровать. – Значит, это и есть Кацуки, последний из рода Бакуго Мицуки?       Бакуго после вопроса подобрался, глядя исподлобья, и схватил Мидорию за грудки; поднял наверх сильными руками, словно тот и не весил ничего, стручок с горохом; встряхнул так, что кудряшки запрыгали на мозговитой голове, и зарычал: – Ты меня сдать решил, а?! Вы оба! Проплачены этим человеческим ублюдком! Я не сдамся без боя, черт подери! – Оставь мальчика, Кацуки, – С примирением в голосе пробасил паладин, приподнимая руку. – Я знал твою мать, только и всего. Ни эльфы, ни король Игним-Аркхема тут ни при чем. Мы познакомились с ней еще задолго до этого, во время последних битв с Холодом на дальних рубежах.       И драконорожденный недоверчиво молчит, но все же опускает паренька на шатающиеся ноги, все внимание обращая к Тошинори. Даже сидя, мужчина не уступал в росте молодому вождю, и смотрел на него как-то открыто, словно отец на нашкодившего ребенка.       Дракон подходит, хмуря бесцветные брови, и наклоняет голову набок, как любопытная птица. – Это было больше ста лет назад, старик. – Голос у Бакуго хриплый, без тени былой злобы. Имя матери, словно целебный раствор или же самая едкая соль на глубокую рану - и все одно, и молодой вождь замолкает в смятении. – Верно. Знаешь, пусть я уже и не тот молодчик, что был, я все еще гигант, и старею дольше. – Усмехается Тошинори. Но его взгляд все равно грустен, словно отстранен. Будто он смотрит на тень своей давней подруги, и вместе с этим - на сына. – Ты вырос, Кацуки. В хорошего вождя вырос, пусть и в тяжелое время. Нести венец никогда еще не было так трудно, как в нынешние времена. Когда остальные твои соплеменники узнают, что ты решил вернуть престол, назад уже не повернуть. И по твоим глазам я вижу, что ты это понимаешь. Но зачем же ты-.. Вы. – Мужчина потирает переносицу. – Зачем вы пришли ко мне? – Этот книжный червь сказал, что он знает кого-то, кто сможет мне помочь, – Драконорожденный уселся прямо на пол, не глядя уже ни на друга его матери, ни на неожиданного знакомого. Кажется, ему есть, что обдумать. – Отомстить этому человеческому королю, зажравшемуся в своем величии.       Еще никогда величественный титул не звучал так грязно и жалко из уст другого существа, подумалось Изуку. Но он промолчал, вместо этого переступив с ноги на ногу и неловко пробормотав: – Я бы сказал, что мне кажется, вы подойдете на роль героя намного лучше, чем я, господин Яги. Видите-ли, они очень нуждаются в помощи кого-то умелого, вроде вас. И кого-то, кто отлично знает языки! И, тем более, разве вы уже не знакомы с королем Игним-Аркхема? Может, вы сможете уговорить его… Уступить хоть что-то?       Резкий каркающий звук, похожий на скрежет когтей по металлу, заставил юношу подпрыгнуть: Бакуго закинул голову назад, оскалившись в хищном подобии ухмылки, от которого по спине побежали хаотичным табуном ледяные мурашки. Ожог исказился от натяжения, делая лицо хозяина совершенно нечеловеческим, почти обезумевшим, и слепой глаз неожиданно зряче стрельнул в сторону Изуку алым взглядом. – Уступить? – Прохрипел дракон, и в его глазах заплясало настоящее древнее пламя, – Ты не понял, сопляк. Это война. Либо я размажу этого старика, прибравшего к рукам мою землю, либо сдохну.       Тошинори тяжело вздохнул: – Если все и вправду так, то, боюсь, одной жажды мести будет недостаточно, юный вождь. Если Тодороки Энджи и правда правит Игним-Аркхемом, убить его будет очень и очень тяжело. Ни один человек не мог бы прожить так долго, обрекая вас, драконов, на скитания.       Изуку передернуло, а слова сами собой вырвались на свет: – Только если… Он не питается силой из жил Огнедышащей горы, как это делали Драконорожденные. Вы же рассказывали, господин Тошинори, что они могли питаться силой горы, чтобы обретать свою особую силу? Перевоплощения, полет, огненное дыхание, все такое.. А если… – Черт, нет! – Рявкнул Бакуго. – Зная амбиции и упорство Энджи… – Тихо пробасил паладин со своего места, глядя в свои скрещенные руки. – …Он уже однажды прибегнул к помощи Северных эльфов. Не будет ничего удивительного, если он откроет для себя секрет огня драконов. – Этот ублюдок!... – Бакуго уже на ногах. Он стремительно подлетает к мужчине, хватая его за плечи, и безумно вглядывается в синие глаза гиганта. – Легендарный паладин, а?! Докажи, старик! Я не могу позволить этой человеческой грязи пользоваться силой моего народа, как оружием! Не могу позволить ему сидеть на троне там, где погибла моя семья! – Я понимаю, Кацуки, – Вздыхает Яги, качая кудлатой головой. – Но я уже не смогу противостоять Энджи. Не теперь. Я совсем недавно вернулся из путешествия к гномам Запада, и, боюсь, это было моим последним подвигом, так зовут это люди. Я стар, мальчики, и уже не могу поднять свой меч. И я подумывал остаться здесь, в Краюшке, подальше от шума и возни. Я хочу отдохнуть.       Надежды таяли с каждым произнесенным паладином словом, и Изуку в беспомощности понимал, что никакой помощи от Тошинори драконорожденные не смогут добиться - старый гигант и вправду неприклонно решил уйти на покой, судя по его рассуждениям. И маниакальный свет в глазах Бакуго быстро потух, стоило Яги встать на ноги. – Но, мальчики! У меня есть для вас кое-что, что несомненно поможет вам в ваших странствиях! – Тошинори хлопнул себя по коленкам, несомненно довольный своей идеей, и, скрипя пружинами, встал. Встать-то встал, но только для того, чтобы согнуться в три погибели, да заползти под кровать. После странных копошений старого паладина под кроватью обнаружился прочного вида сундук, который мужчина тут же поспешил отомкнуть. Содержимое - старая потертая книга и серый видавший виды дорожный плащ - выглядело неожиданно тускло для такого большого хранилища.       Изуку выпрямился, глядя на содержимое, и невольно отвел взгляд на огромный тяжелый меч, стоявший одиноко и отрешенно в дальнем углу. Ничего себе пожитки, ни доспехов, ни богатств. И вправду гигант был серьезен, говоря, что хочет завязать с геройством, раз уж избавился от всего, что могло бы ему помешать начать новую жизнь вдали от суеты. – Это записная книжка моей старой знакомой, Полночи. Мне было не по силам понять, что она там писала, но тебя, Изуку, я обучил лучше. Тебе будет полезно… А это - мой старый походный плащ. Знаете, – Мужчина почесал подбородок с редкой порослью бесцветной щетины. – Его мне подарил мой старый приятель, когда отчаливал в дальние края. Думаю, он вам сослужит куда более верную службу, чем мне, старику.       Мидория переглянулся с Бакуго, ловя на себе ровно такой же непонимающий взгляд (приятно было осознавать, что не он один тут не совсем улавливает суть происходящего), и, как по команде, повернулся назад, к паладину. Тот, уловив на себе глаза уже не одного, но двух юных героев, вздохнул совсем уж обреченно. – Мой меч, Ренго, – Мощная узловатая рука взметнулась в сторону огромного орудия, молчаливо ждавшего своего часа. – Я тоже отдаю в ваше распоряжение. К сожалению он стар и немного потерт на рукоятке, но, думаю, остроты своей не потерял. Разве что предупрежу об одном - поднять его непосильно, пока не уверуешь в себя и пока цель твоя не будет чиста. Так наказывала мне и моя наставница. – Но ведь… – Тихо подал голос Изуку, разглядывая клэймор так, словно тот был редчайшей и страшнейшей реликвией. – Как можно верить в себя и свою цель постоянно? Это… Невозможно. – Возможно, – Возражает паладин. – Я обучал тебя этому, юный Мидория. И я считаю, что ты готов. Бери Ренго и иди за вождем последних драконов. Иди к Огнедышащей горе и делай то, что считаешь правильным. Я верю в тебя.       Бакуго молчал, оглядывая меч издалека, и, тяжело вздохнув, зажато махнул рукой. Его обычно расправленные плечи чуть сгорбились, выдавая тяжесть обрушившегося на них бремени, и драконорожденный фыркнул: – Оставь себе эту игрушку. У меня свои есть. – Клинки под плащом где-то на голой спине звякнули и затихли, как будто чувствуя настроение владельца.       Изуку тяжело сглотнул, протягивая руку к огромному мечу. Рукоятка оказалась как раз на уровне его макушки, и это выглядело так угрожающе, что юноша не сдержался и на секунду зажмурил глаза. Вот она, отправная точка. Если Ренго окажется неподъемным, тугим и тяжелым, как его думы, то юноша не пройдет одну единственную проверку на прочность.       Одну, всего одну.       Вторых попыток не было и никогда не будет. И впереди его ждет, если он не справится, разочарованный взгляд темных голубых глаз и брошенные на произвол судьбы люди, которые ему успели довериться за один вечер. Нет, такого он просто не допустит!       Со скрежетом и шелестом кожаной рукоятки о ладонь кажущийся неподъемным меч качнулся и мягко упал на плечо Изуку, готовый в бой. Легкость клинка отрезвляла и пьянила, будто густое вино, а осознание собственной силы стучало в ушах. Господин Яги просто улыбнулся, устало прикрыв глаза, а Бакуго отвернулся. Ни книжки Полночи, ни серого плаща он не взял, только стоял и выжидал чего-то. Кого-то.       И, каким бы хорошим ни был момент ликования, Мидория с налетом грусти осознал, что здесь его мирная жизнь должна закончиться. С тяжелым сердцем и легким клинком он вдыхает пыльный воздух и как можно жестче чеканит: – Кацуки из рода Бакуго, я пойду с твоим народом к Огнедышащей горе и помогу вернуть ее! Клянусь Ренго!       Бакуго моргает пару раз, прищуря один глаз, а потом откровенно смеется - хрипло, царапающе-низко, заламывая пальцы и обнажая свои острые клыки. – Пожалуй, Ренго клясться не стоит, юный Мидория. Но мы с вождем ценим твой энтузиазм, – Тихо прыснул в кулак паладин, наблюдая за краснеющим лицом своего бывшего оруженосца, а оно уже сравнялось по цвету с малиной.       И хотел было Изуку возразить, что это было необходимо для его боевого духа, как послышались торопливые шаги. Первым среагировал Бакуго: он весь подобрался, как хищный зверь перед прыжком, и распахнул двери с такой силой, что чуть не сбил с ног хозяйку таверны. А женщина только пошатнулась, нахмурилась испуганно, и затолкала драконорожденного назад в комнату. – Господин Яги, вы простите за вторжение, – Затараторила она тихо и встревожено. – Внизу некий человек в плаще с эмблемой Голубого Огня ищет вас. Говорит, что от Его Величества лично. И я, как женщина дела, попрошу вас разобраться.       Тошинори вздрогнул, лихорадочно метаясь глазами от одного своего гостя к другому, а потом резко встал, чуть не стукаясь лбом о потолок; все в его натуре, прежде расслабленной, напряглось. Голубой Огонь был личной армией непосредственно короля, и явление его солдат всегда сопровождалось странными событиями или кровавыми убийствами. – Спасибо, миссис Мацумото. Попрошу только об одном одолжении. – Наклонился паладин к хозяйке трактира. – Выведите этих молодых людей отсюда так, чтобы никто в таверне не заподозрил, что они вообще тут были. Я потяну время и буду вам по гроб жизни обязан. Если сей гость тут и правда один, то тогда, стало быть, я справлюсь и никого не поставлю под угрозу. Но, молю вас, будьте же потише!       Изуку и мог только схватиться за наспех схваченный с пола дневник Полночи, завернутый в потрепанный плащ. Он почувствовал, как наливается за спиной тяжестью Ренго, и постарался было себя успокоить, как Бакуго схватил его грубо и резко за шкирку, волоча за собой. Мацумото рысцой бежала впереди, а сзади стихала тяжелая походка паладина Тошинори. Женщина оглядывалась через каждый шаг, одними губами бормоча проклятия, и Бакуго занимался примерно тем же, схватившись за рукоятку одного из своих парных клинков с такой силой, что грубая кожа на костяшках стала белой. Изуку громко сглотнул вязкую слюну. Казалось, что даже тени вытянулись и ушли в потолок, похожие на молчаливых палачей в черных капюшонах, тянущих к ним костлявые лапы.       Наконец, сбегая по лестнице, Мацумото отворяет окно и манит своих ведомых пальцем. "Живее, живее", все приговаривает она, пока Бакуго одним прыжком покидает трактир и скрывается в высокой свежей траве. Его примеру неумело, проталкивая вперед Ренго и стукаясь головой об оконную раму, подражает и Изуку, с шелестом проваливаясь в заросли. – И носу больше своего тут не суйте, – Беззлобно, но тревожно наставляет их рыжая хозяйка, напоследок обернувшись на грохот, донесшийся изнутри, и с силой захлопывает окно. Слышится приговором звук защелкивания ставни, и дракон с оруженосцем остаются одни в темноте. Бакуго красочно выругивается такими словечками, что у Мидории в трубочку сворачиваются уши, но он согласно кивает - все именно так. В ушах все еще стучит кровь от осознания, что тут, в их мирной и маленькой Краюшке, сидит солдат Голубого Огня. Вооруженный до зубов, в синем плаще с синей эмблемой, скалится и жаждет крови. – Нам нужно убираться отсюда. Срочно. – Выплевывает драконорожденный, вытаскивая черный клинок из-под плаща с тихим шорохом ткани о кожу. Широкие, мощные движения, что взмахи когтей, рассекают высокую траву. – Не отставай. – Ты прав, – Спохватился и Изуку, поднимаясь с земли и стряхивая светлячка с плеча. За вождем осталась узкая чистая просека в высокой луговой траве прямиком до перелеска, отделяющего деревню от тракта, и паренек поспешил за своим знакомцем. – Я всегда прав. – Безоговорочным фактом звучит несколько самодовольная фраза спереди. – Хорошо, – Тихо вздыхает зеленовласый оруженосец, приводя свои кудри в подобие порядка, и оглядывается назад, на мутные окна трактира. Что же все таки происходит? – Знаешь, я знаю эти леса, как свои пять пальцев! Я могу довести нас до моего дома по-тихому! А завтра с утра вернемся и спросим у господина Яги, что нам делать!       Бакуго резко останавливается, оборачиваясь на спутника, и Изуку на секунду кажется, что его алые глаза светятся в темноте искрами далекого костра: – Ты не понял, сопляк. Нам нужно убраться из этой деревушки, и как можно, черт его дери, быстрее. Не сегодня, так завтра эти ищейки пронюхают обо всем, что произошло. И о нас. "О его стае", догадался юноша. Это имело смысл, ведь, если верить Киришиме, драконы людьми короля не только преследовались внутри столицы, но и снаружи. Вздыхая и послушно кивая, он неловко вставил: – Тогда мне нужно несколько минут... Собраться.. Если ты все же не против моего участия?...       Вождь качнул головой, громко фыркнув, и не ответил сперва. Его фигура сквозила раздражением и усталостью какой-то глубокой, которую не исцелить мягкой кроватью и белыми песками где-нибудь на теплых островах южных морей. В тишине, разрубая высокую траву и молодые кусты, дракон все же прорычал: – Мы уходим, как только взойдет солнце. Ни секундой позднее. Если проспишь - пеняй на себя.