Золотой ключик. История от лица шута – Арлекина.

Арлекин, хрупая и безвольная кукла, оставшаяся без кукловода, словно бросившего его на обочину никому-не-нужности. Как жалко он выглядел в своих глазах, но он и сам не мог этого признать. Сидящий напротив Пьеро, его окутывали мысли, которые вслух произносить он не собирался. Довольно с него желчи и стыда. Он собирается прекратить все это. Карло час назад ушел за Карабасом... Ох, Луи. Как же было неприятно до скрежета зубов произносить это имя, хоть и мысленно. Нет, для такого грубого, напыщенного, безчувственного создания оно не подходило совсем. Казалось, что он должен быть безымянным – никак не мог голубоволосый шут назвать его в своем сознании. Пусть он и понимает, что общество само сделало его таким. Пусть он и осознает, что сам Луи не желал таким становится. Пусть, пусть.. Но оправдать его он не мог. Нет, понять просто, но простить – совершенно нет. Как бы Арл не забавлялся пустыми, бесцельными ночами мыслями о том, что все хорошо – нет. Все плохо. Все ужасно. Из мыслей его перехватил взгляд. Взгляд отчаянный и сожалеющий. Кричащий об извинении и сочувствии. Взгляд Пьеро. Нечасто робкий поэт мог перестать вести себя жалко, искренне боязно по отношению к Арлекину. Чаще всего такой взгляд бы предназначался Буратино – единственному другу Пьеро. Тому, кто в адреналине и коктейле чувст и эмоций не стал бы вымещать всю свою боль через дубинку и раны черноволосого. Тому, кто, несмотря на невзаимную любовь, все же оставался рядом. Тому, кто все же остался с его сестрой. Но уж точно не Арлекин – скулящему комку злобы и агрессии на несправедливый мир. Но мог он его судить, упрекать в этом? Определенно нет. В резком взгляде читались боль и сожаление. Арлекин и без слов все понимал – Пьеро мог иначе. Но лучше ли это ‘иначе‘ от его окончательного выбора? Кто знает, как бы сложилась его судьба, судьа шута и его сестры... Неважно. Арлекин уже ничего не чувствует. Не ощущает боли, слабости, слез, что текут по его губам... Это было неожиданно. Настолько эе неожиданно, как и рука сероглазого, стирающая капли соли с его щек. Без него он бы так и не узнал о своей минутной слабости... И лучше бы не знал. Всего секунду назад спокойные черьы лица разбушевались: губы начали безвольно дрожать, плечи устремлялись вверх-вниз, неспособные остановиться, брови по-детски нахмурились, а сложенные ноги подкосились. Лучше бы он не замечал капель и дальше.. Но сейчас уже поздно. ─────────────────────────── Мальвина, стоящая рядом со своим недавним возлюбленным, пилила его настойчивым взглядом, не в силах сказать чего-нибудь. Он и сам все прекрасно понимал. Она волновалась. За всех и сразу:

За Луи, узнав о нем чуть больше и видя под маской урода несколько большее – страх, обиду. За Пьеро, который оказался виноватым во многом, но также имел долю сочувствия с ее сторны. За братца...Арлекин не отошел от своей тоски. Ранее такой смешной, озорной, веселый.... Нет. Все это точно было маской. Она не знала, через что он проходил, но догадывалась – это намного жестче, чем насилие Карабаса. Пострадали все – от вечно горестного поэта, до голубоволосой принцессы, характер которой развратили до максимума.

Ей ужасно, так же, как и Арлекину. Она прижимается к груди Буратино, ища поддержку в его глазах... И находит. Находит то, что ей нужно было до того, как это пригодилось. Ей жаль разбитое сердце Пьеро, но так вышло. Всем поголовно ужасно.