seollal

Гониль закусывает нижнюю губу и сильнее сжимает руку Сынмина в своей собственной. Смотрит на его профиль: Сынмин выглядит достаточно уверенно, в то время как Гониль себя ощущает ничтожно, беспомощно и абсолютно уязвленно. Просто потому что с минуты на минуту двери откроют родители Сынмина. Естественно, что Сынмин нисколько не переживает: это его родители, они уже дважды виделись с Гонилем, знали об их отношениях и всячески поддерживали этот союз вопреки всем ожиданиям. Гониль тоже должен ни капли не волноваться, но все-таки ситуация — в его голове — кардинально отличается от тех двух семейных ужинов, когда он не собирался никого стеснять своим присутствием на ближайшие три дня, а уж тем более не пытался сломать традиции и семейный соллаль. Но — честно — это даже не его идея: это целиком и полностью инициатива Сынмина, который, видимо, видел отчаяние в его глазах перед приближающимися праздниками: родители с братом уехали в Штаты еще весной и возвращаться не планировали. Гониль порывался купить билеты и слетать к ним на Новый год, но потом считал, во сколько это все обойдется, и понимал, что просто не может себе этого позволить, как бы сильно ни хотел увидеться с семьей. Поэтому Сынмин предложил не скучать в городе одному и увидеться с его семьей, а Гониль сдуру согласился и теперь жалел об этом, потому что в голове складывались сценарии того, как за эти трое суток он успевает налажать так, что родители Сынмина потом пожелают ему поскорее окончить свою позорную жизнь и вместе с тем отношения с их сыном. Сынмин в ответ так же крепко сжимает свои пальцы и широко улыбается, когда защелка на двери наконец с шумом поворачивается и показывается счастливое лицо его матери. Она сразу же принимается обнимать Сынмина, легко похлопывая его по спине и смеясь, а затем приобнимает и Гониля, не переставая улыбаться. Гониль почти завидует: то, с каким трепетом эта женщина относилась к Сынмину, принимала его таким, какой он есть, и не пыталась навязать свои религиозные нравоучения при любом удобном и неудобном случае. Гониль от этого и не решался признаться своей семье: знал, что за всем этим неизбежно последует. А потом они еще узнают, что Сынмину даже двадцати нет, что он его студент — хотя Гониль никогда не позиционировал себя как серьезного преподавателя: он просто принимал практику и ничего больше, он сам все еще был студентом, пусть и заканчивал магистратуру в этом году. Но его родители, когда узнают об этом, непременно будут осуждать, хоть и четыре года-то и не особо большая разница. Да, мама с папой переехали в США, туда, где можно было легально заключить однополый брак, но толерантности от этого в них больше не стало, а религиозность так и оставалась их главным атрибутом. И это грустно — Гониль любил своих родителей, любил Сынмина и хотел делиться этой любовью с ними, но, к сожалению, не мог, потому что ее, такую светлую и чистую, сочли бы просто омерзительной. Сынмин тянет его внутрь дома, и эти мысли остаются за порогом, заставляя теперь думать лишь о том, что Гониль здесь явно лишний. Что, в общем-то, неправда: отец Сынмина пожимает ему руку, брат приветственно машет, а на столе Гониль быстрым взглядом выцепляет свое любимое блюдо, которое в этой семье никто больше так сильно не любил. Будто специально для него делали. Пахнет вкусно, аромат заполняет легкие при вдохе и заставляет желудок жалобно сжаться, но, прежде чем они сядут за стол, им нужно переодеться. Не то чтобы они грязные, потные и некрасивые после недолгой поездки в метро и последующей небольшой прогулки. Просто… это традиции, и Гониль не смеет их нарушать. Не тогда, когда страшится сделать хоть что-нибудь неправильно, и уж точно не тогда, когда Сынмин ведет его мимо кухни в — некогда — свою комнату. Дверь захлопывается позади и отделяет их от шума кухни. Сынмин выглядит довольным, когда аккуратно разворачивается на пятках и не дает сделать шагу дальше, останавливая и кладя руки Гонилю на плечи. Гониль все еще чувствует себя зажато здесь, в доме родителей Сынмина, будто он должен скрывать свое отношение, свою любовь и лишний раз не смотреть на Сынмина влюбленными глазами, чтобы не выдать этот секрет. Проблема только в том, что это уже давно ни для кого не секрет и все его влюбленные взгляды будут встречены тепло и с легким подхихикиванием. Сейчас Гониль, наверное, выглядит едва ли лучше, чем студент, который идет на зачет, ничего не зная, потому что ладони Сынмина сжимаются и начинают легко массировать плечи, пытаясь расслабить и успокоить. И напряжения от этого действительно становится меньше: Гониль перестает вытягиваться струной и занимает более естественное положение. Сынмин сверкает очередной улыбкой — Гониль будто бы видит в ней каплю хитрости, но старается не придавать этому значения. В конце концов, глаза Сынмина выглядели по-лисьему хитро практически постоянно. Как только мышцы полностью расслабляются под пальцами, Сынмин отпускает их и вместо этого обвивает руками шею Гониля, прижимаясь к нему ближе. Трется щекой, словно мартовский кот, выпрашивающий ласку, и Гониль сдается, одной рукой приобнимая его за талию, а второй — зарываясь в волосы. Темные корни уже отросли достаточно, слишком ярко контрастируя с обесцвеченной длиной, и что-то Гонилю подсказывает, что за короткий период праздников Сынмин решит обновить цвет и ему непременно понадобится помощь в этом нелегком деле. Вот так время течет так же незаметно, как и сон после тяжелого изматывающего дня. Гонилю кажется, что он прикрывает глаза всего на секунду, вдыхая сладкий черничный аромат, но на деле может пройти целый час, прежде чем Сынмин довольно промурчит ему на ухо и оставит запутанный маршрут из поцелуев от шеи к щеке, прежде чем наконец прижмется своими губами к его, оставляя на них свой липкий блеск и едва уловимый вкус синтезированных ягод, прежде чем Гониль забудется полностью и позволит целовать себя жадно и по-собственнически, сжимая волосы на затылке и вжимая Сынмина в себя еще сильнее, прежде чем Сынмин начнет тихо поскуливать ему в рот, прежде чем в дверь позади обеспокоенно постучатся и прежде чем она со скрипом откроется. Гониль вздрагивает и отстраняется так быстро, как только может, а Сынмин, наоборот, был бы не против продолжить целоваться, потому что он недовольно вздыхает, облизывая губы, и выглядит будто бы не до конца удовлетворенным, когда обращает свое внимание на застывшую в дверном проеме фигуру. Гонилю хочется провалиться под землю от стыда, но ему приходится держаться и все же повернуться лицом к двери. Брат Сынмина не выглядит осуждающим, Гониль не видит ни отвращения, ни пренебрежения на его лице, но все равно чувствует, как уши медленно краснеют от осознания того, за чем их только что застали. Как будто бы в этом мире есть только два человека, которые должны знать о том, что Гониль и Сынмин целуются, и эти два человека — они сами. Гониль не понимает своих чувств и желания хранить все эти моменты под семью замками, но ему не неприятно, вовсе нет. Просто немного стыдно, и этот стыд пережимает все его внутренности, мешая дышать, соображать и говорить. Сынмин, кажется, не чувствует ничего подобного: периодически липнет к нему в универе, забывая о посторонних, и совсем не переживает сейчас, лишь улыбаясь и выталкивая брата обратно, объясняя, что они еще не готовы и если есть такое большое желание, то они с родителями могут приступить к еде, не дожидаясь их. Хотя, казалось бы, это его семья, это ему видеться с ними чаще и выдерживать все комментарии, когда они останутся наедине, это ему должно быть неловко, а Гонилю вообще должно быть без разницы, потому что непонятно, когда он в следующий раз увидится с этими людьми, но почему-то все получалось совершенно иначе. Дверь закрывается, Сынмин устало выдыхает, но не спешит снова прилипнуть к Гонилю, вместо этого проходя вглубь комнаты. Он останавливается у кровати и упирает руки в бока. Гониль всего на секунду думает, смогут ли они ночью уместиться на полуторной кровати или все же ему предназначено другое место, но мысли вылетают, как только его взгляд задерживается на Сынмине. Сынмин все еще стоит к нему спиной и подхватывает края своей футболки, стягивая ее с себя и обнажая кожу. Будто играется, проводя пальцами под лопаткой и выгибаясь. Сынмин знает, что у него привлекательное тело, знает, что на нем все еще остались следы от укусов и засосы, знает и нагло этим пользуется. Может быть, он и не провоцирует, но Гонилю отчего-то кажется, что он делает это все нарочно, особенно когда с его губ слетает тихий смешок и Сынмин хватается за пряжку своего ремня, выскальзывая из джинсов и нагибаясь, заставляя Гониля тяжело сглотнуть. Гониль замечает два комплекта одежды на кровати только тогда, когда Сынмин тянется к ней и снова скрывается за складками ткани. Ее очень, очень много. Гониль, черт возьми, сейчас так сильно ненавидит эту традиционную одежду за то, что она полностью скрывает худую фигуру Сынмина; за то, что его талия, перевязанная веревочным пояском, больше не кажется такой тонкой, что ее можно с легкостью обхватить ладонями, потому что на нее сверху ложится бесформенное полотно; за то, что широкие брюки не дают ни единого намека на острые колени и стройные рельефные ноги. Гониль никогда прежде не ловил себя на подобных мыслях о ханбоке. Он никогда прежде не думал, смотря на людей, о том, что скрывает их одежда. И уж тем более никогда прежде не думал, что чей-то выбор одежды может быть таким неправильным. Но затем Сынмин разворачивается, сияя яркой улыбкой, и Гониль готов признать, что этот грязно-розовый цвет ему к лицу, несмотря на то что все свои… достоинства Сынмин спрятал под тяжелой тканью. — Ты стесняешься? Мне выйти? — спрашивает Сынмин, хитро улыбаясь и выгибая брови. Гониль подвисает, но понимает свою ошибку: все это время он просто стоял и глупо пялился, вместо того чтобы тоже переодеться. Он не чувствовал смущение от мысли, что Сынмин увидит его без одежды, потому что, в конце концов, чего он там не видел? Но Гониль чувствовал смущение, видя эту хитрую улыбку и понимая, что Сынмин прекрасно знает, чем были заняты все его мысли до этого. Гониль чувствовал смущение, потому что Сынмин так легко попадал в его слабые места, будто перед ним была рамка-вкладыш для маленьких детей. — Или тебе помочь? — Сынмин снова ухмыляется, хуже прежнего, и Гониль клянется, что никогда не прикладывал столько усилий, чтобы просто покачать головой. Предложение заманчивое, безусловно, но в голове проносится то, как несколько минут назад их застали, и он все-таки отказывается, осторожно подходя к кровати — именно к кровати, ни в коем случае не к Сынмину, который так и остается стоять рядом, касаясь задней стороной икр мягкого матраса. Гониль рассматривает оставшийся лежать на кровати зеленый ханбок. «Моя мама купила для тебя», — услужливо всплывает голос Сынмина в голове. И это, черт, очень странно и неловко: наверное, ему следует вернуть деньги, чтобы не чувствовать этого глупого неудобства. — Тебе точно не нужна помощь? — смеется Сынмин, спиной падая на кровать и отрывая Гониля от разглядывания одежды. — Земля вызывает Ку-сонсенима! Прием, вы с нами? — Перестань, — тихо цыкает Гониль и закрывает глаза. — Что такое, сонсеним? Я сказал что-то неправильно? Сынмин окончательно заходится смехом, прикрывая рот ладонями, и Гониль давит в себе желание заменить его руки своими, чтобы он в самом деле перестал так звать его вне стен университета. Это раздражает: слишком официально, будто бы снова ставит между ними тяжелую перегородку и мешает чувствовать себя раскованно. Гониль хмурит брови и начинает расстегивать пуговицы на рубашке, пока Сынмин продолжает смеяться. Гониль старается смотреть на него так, как смотрел всякий раз, когда он нес откровенную чушь, явно не подготовленный к сдаче лабораторной работы, но Сынмин не может этого видеть, пока не успокаивается. Он отнимает руки от лица, смешки перестают вырываться из его горла, но грудь все равно продолжает высоко вздыматься: то ли смех не прошел окончательно, то ли причина была уже в другом. Взгляд Сынмина меняется почти мгновенно: морщинки в уголках пропадают, а сами глаза становятся намного темнее, чем до этого. Рубашка держится на последней пуговице, когда он шумно выдыхает. — Мне так нравится, когда ты носишь рубашки с коротким рукавом, — шепотом признается Сынмин. Он облизывает губы, закусывает нижнюю и нетерпеливо ерзает на кровати: постельное белье под ним сбивается, ровно как и ханбок, собирающийся складками на спине из-за неаккуратных движений, но Сынмин не обращает на это никакого внимания. — Хорошо, что ты не останешься в ней. Гониль поднимает бровь, взглядом спрашивает, чего же такого хорошего в том, что рубашка не останется на его теле, если Сынмину они так нравились. Он наконец расстегивает последнюю пуговицу и снимает с себя вещь. Сынмин смотрит жадно, но вскоре прикрывает глаза и едва заметно улыбается. — Ты знаешь… Не придется думать о всяких неприличных вещах, пока я буду сидеть за столом со своей семьей, — тихо проговаривает он. Его щеки совсем легко алеют. Можно подумать, что Сынмин смущен и пристыжен собственным признанием, но это так же близко к правде, как ближайшая звезда к Земле. Если бы Сынмин был хоть сколько-нибудь смущен и пристыжен собственным признанием, он бы не стал вновь открывать глаза и ухмыляться, глядя Гонилю в лицо. И если бы Гониль был хоть сколько-нибудь увереннее, он бы обязательно спросил, о каких неприличных вещах идет речь, и, может быть, все-таки смог бы заставить Сынмина смутиться, но пока что смущался только он сам. О каких неприличных вещах идет речь? Сынмин имел в виду… его руки? Гониль неосознанно напрягает мышцы, когда тянется к ханбоку, и шумно перекатывающаяся слюна в горле Сынмина дает четкий ответ на его вопрос. Гониль бы самодовольно усмехнулся в ответ на такую реакцию, но просто-напросто не может этого сделать, вместо этого отчего-то желая поскорее скрыться от внимательного взгляда. — О боже, — выдыхает Сынмин. «Можно просто Гониль-хён», — мозг снабжает Гониля абсолютно бесполезными и древними подколами, которые он не собирается озвучивать. — Твои руки больше моего лица. Сынмин кусает губы и буквально пожирает его глазами. — Иногда хочу накачаться так же, — шепчет он. — Но иногда… — Делает шумный вдох, прерываясь. — Так отчаянно нуждаюсь… — Еще один вдох. — В том, чтобы… — Сынмин снова тянет, смотря на него из-под ресниц и громко вдыхая. — Чтобы эти руки лишили меня кислорода. Гониль втягивает воздух сквозь зубы, старается игнорировать полное наслаждения лицо Сынмина и картинки, ярко вспыхивающие перед глазами, и просовывает руки в рукава. — Я бы не отказался умереть так, — улыбается Сынмин. — Сожми мою шею так сильно, что я начну задыхаться, трахни меня так глубоко, что мои глаза будут закатываться, боже, сломай меня так, что в голове не останется ни одной мысли. Сынмин еле слышно стонет и откидывает голову назад, открывая шею и мягко оглаживая ее собственной рукой. Гониль — честно — старается не смотреть на то, как его пальцы сжимаются чуть сильнее и как он приоткрывает рот в немом стоне. — Хотя ты не сможешь, не так ли? — хмыкает он. — Снова будешь осторожничать. «Минни, тебе больно? Скажи, если что-то не так», — говорит он с нарочито поддельным беспокойством в голосе и кривит брови. — И почему никто не научил тебя просто брать и пользоваться? Гониль затягивает пояс, пытается смотреть хмуро, с осуждением, но едва ли у него это получается. Вопрос серьезный, и у него есть такой же серьезный ответ на него, но игривый тон Сынмина и вздернутый уголок его губ останавливает и заставляет испытывать смешанные чувства. Это… вызов? Передразнивание? Просьба? Попытка застыдить? Сынмин кажется слишком сложной вычислительной машиной, чтобы понять механизм его работы, какие регистры за что отвечают и куда, в конце концов, тыкать, чтобы получить желаемый результат. Гониль совершенно не понимает, что происходит внутри черепушки Сынмина: ни тогда, когда он отвечает на практике, ни тогда, когда открыто флиртует в полной других студентов аудитории, ни тогда, когда говорит что-то такое странное. Сынмин вскакивает на ноги и быстро меняется в лице, будто бы всего, что было последние пару минут назад, на самом деле и не было. Ни накаченных рук, ни просьб трахнуть его до закатывающихся глаз, ни этой странной эмоции в конце — ничего. Гониль поддается, хотя пальцы почему-то продолжают слабо дрожать. Но лучше сделать вид, что ничего не было, перестать об этом думать и закручивать узлы внутри себя еще туже, потому что сейчас он должен мило улыбаться, поддерживать беседу и стараться не позориться перед семьей Сынмина. Выходить из комнаты немного странно, после того как они проторчали там столько времени: стрелка кругленьких часов на кухне дает понять, что прошло больше получаса. Очевидно, черт возьми, очень очевидно, что они потратили все это время не на разглаживание складок на ханбоке, потому что Сынмин выглядит до ужаса помятым и таким довольным, а еще его брат… Черт, да все всё прекрасно понимают и без единого слова. И почему Гонилю так хочется убежать подальше от мысли, что кто-то знает, чем они с Сынмином занимаются? В этом даже нет ничего неприличного: в конце концов, поцелуи — это подростковый рейтинг, правильно? Гониль уже давно не подросток, да и Сынмин тоже. Они вправе делать более грязные вещи, вправе говорить о них, но… Почему? Гониль тяжело вздыхает, качает головой и пытается отогнать навязчивые мысли. Мама Сынмина из-за этого смотрит на него с некоторым беспокойством и непониманием, но Гониль лишь улыбается ей и убеждает ее в том, что все в порядке. Семья Сынмина делает все, чтобы он чувствовал себя на своем месте, но, несмотря на это, вечер проходит достаточно напряжно. Гониль все боится сказать чего-нибудь лишнего, внимательно наблюдает за реакцией и просто ведет себя намного скованнее, чем обычно. Он через раз бросает взгляды на Сынмина, и это вообще никак не помогает, потому что Сынмин пьет и веселится, его щеки с каждым разом становятся все краснее, взгляд — туманнее, а язык — развязаннее. Гониль не понимает, честно не понимает, как он может быть таким открытым рядом с собственными родителями, и сам лишь отказывается от очередного стакана рисового вина. В соллаль нужно пить и веселиться, да, но если Гониль начнет пить и веселиться, то опозорится на всю жизнь. Ему лучше сохранить трезвый рассудок. И очень хочется, чтобы его сохранил и Сынмин, но уже поздно: он не контролирует себя, липнет к Гонилю, как жвачка, и не терпит легких отталкиваний, недовольно стоная и прижимаясь ближе. Его мама смотрит на них с теплой улыбкой, отец и брат не придают этому большого значения, а Гонилю хочется лишь оторвать Сынмина от себя, посадить прилично и хлопнуть по щекам, приводя в чувства. Но разве он будет делать что-то из этого? Нет, конечно. Только позволит Сынмину делать все, что ему захочется, приобнимет за талию и будет и дальше игнорировать бутылку вина на столе. Родители Сынмина дарят Гонилю что-то очень тяжелое в маленькой коробочке, и он долго отнекивается, говоря, что не стоило делать ему подарок, а ему в ответ лишь улыбаются и говорят про традиции. Сынмину тоже что-то достается, и он тоже не решается распаковывать это прямо за столом, видимо, оставляя подарок на трезвую голову. Вот так и заканчивается вечер, но он и не последний: впереди еще два дня. Сынмина ведет, очень сильно: Гониль плетется за ним следом и видит, как его шатает из стороны в сторону. Гонилю кажется, что в таком состоянии у него не должно остаться ни одной связной мысли, кажется, что он сразу же завалится спать и уснет, уткнувшись лицом в подушку, кажется, что весь остальной мир для него уже давно должен был расплыться настолько, что он бы перестал его замечать. Но это не так: едва дверь за ними закрывается уже в который раз за сегодня, Сынмин разворачивается и хватается за его рукав. Будто ищет опору, чтобы не упасть, но он держится крепко для того, кто столько выпил, и смотрит без мгновенного страха и опасения за собственную сохранность. Он делает это нарочно. Гониль более чем уверен. На губах Сынмина ощущается резкий алкогольный привкус вместо привычных ягод, и Гониля от него ведет, как бы сильно он ни пытался изображать из себя кряхтящего деда. Язык обжигает, когда грубо толкается в рот, и оставляет после себя неприятное послевкусие, от которого хочется проплеваться, но в то же время получить больше. Сынмин целуется развязно и слюняво, так, что его хочется за волосы оттащить от себя, но в то же время ни в коем случае не останавливать его. И Гониль выбирает второй вариант, поддаваясь его напору и почти спотыкаясь об угол ковра, когда он тянет его к кровати. Сынмин разрывает поцелуй и толкает в грудь — Гониль садится на матрас позади, смотрит на него снизу вверх и тяжело дышит. Сынмин тоже пытается отдышаться, но в его взгляде Гониль не встречает ожидаемого опьянения: он ясный, четкий и вполне осознанный, хоть и темный до чертиков. — Ляг, — тихо командует Сынмин. Гониль громко сглатывает, прикрывая глаза, но просьбу — или это был приказ? — выполняет. Вес тела Сынмина на бедрах ощущается спустя время. Кровать в ответ легко поскрипывает, и Гониль надеется, что этот скрип скрывает его тихий скулеж. Черт. Какого черта? Кажется, что ничего этот скрип не скрывает, потому что Сынмин будто специально двигает своими бедрами, притирается, хотя сквозь слои тяжелой ткани практически ничего не ощущается. Гониль ловит ртом воздух, распахивает глаза из-за болезненного давления, и это становится его фатальной ошибкой, потому что один взгляд на Сынмина, сидящего на нем сверху и закусывающего нижнюю губу, способен убить. Гониль не сдерживает гортанного стона и тут же в опаске закрывает себе рот ладонью. Какого черта? За собственным тяжелым дыханием и глубокими вдохами Сынмина слышно, как в гостиной шумит телевизор и кто-то тихо разговаривает. Стены в этом доме такие тонкие, что способны пропустить в темную комнату эти звуки. А значит… Черт. Сынмин ухмыляется, упирает руки по обе стороны от его головы и наклоняется, обжигая дыханием тыльную сторону ладони. Он оставляет на ней крошечный поцелуй, совсем невинный, а после размашисто лижет, заставляя судорожно вдохнуть. Сынмин отстраняется, снова выпрямляя спину, и довольно улыбается. Одна его рука находит место на груди Гониля, сжимая и комкая ткань, второй он мягко проводит по своему подбородку, спускается пальцами вниз, обхватывая шею, юркает в ворот чогори и прикрывает глаза, роняя тихий стон. Гониль с жадностью наблюдает за этим, не сдерживает порыв и все-таки хватает Сынмина за бедра. В ответ Сынмин только посмеивается. — Я выгляжу красиво, правда? — спрашивает он. — Мне идет? Глаза Сынмина выглядят абсолютно чистыми и невинными, когда он задает этот вопрос, но его руки подцепляют тонкий пояс на талии и развязывают его. Концы разлетаются в разные стороны, хлопают Гониля по рукам — то ли специально, то ли случайно. Сынмин оголяет левое плечо, проводит по нему кончиками пальцев, и Гониль клянется, что видит, как его кожа коробится от мурашек. — Отвечай, — говорит Сынмин, кладя теперь уже обе руки ему на грудь и выгибаясь в спине, отчего складки одежды скатываются еще ниже и высвобождают кусочек загорелого торса. Пальцы Гониля рефлекторно сжимаются на его бедрах покрепче, тяжелый ком застревает в горле — тоже рефлекторно. — Неужели так сложно сказать? — вздыхает Сынмин, наклоняясь ниже и щекоча своим дыханием его шею. — «Минни, ты такой красивый, что у меня стоит». Сложно? Сынмин смеется ему в ухо, и Гониль не знает, что он должен чувствовать по этому поводу. Прямо сейчас он чувствует только болезненное, но приятное жжение в груди, которое жаром отдается в щеки и кончики ушей, и возбуждение, затягивающееся крепким узлом в животе. Сынмин напоследок мокро целует его в шею и снова выпрямляется. От томного взгляда из-под полуопущенных ресниц Гонилю хочется только посильнее вжать затылок в матрас под собой и желательно расщепиться на маленькие атомы, потому что в этот же момент за стеной что-то падает, женский голос слегка приглушенно вскрикивает, возникает мужской, и это все напоминает о том, что их с Сынмином тоже прекрасно слышно в соседней комнате. Но Сынмин нисколько не стесняется, не обращает внимание на посторонний шум и даже не пытается быть тихим: он с хрипами дышит через рот, а его шепот кажется таким громким, будто к губам приставлен рупор. — Ну же, — просит Сынмин, нетерпеливо покачивая бедрами и тихо постанывая от созданного им же трения. — «Сынминни, ты такой милый в этом ханбоке, мне не терпится трахнуть тебя прямо в нем». — Сынмин останавливается, тяжело дыша, и пригвождает взглядом к кровати. — Повтори это. Гониль тяжело сглатывает. — Сынминни… — выдавливает он. — Ты такой милый в этом ханбоке, — говорит Гониль и прерывается на шумный вдох. У него не получается звучать и вполовину так же горячо, как Сынмин. Гониль звучит жалко и растерзанно, но никак не горячо, и то, что Сынмин заставляет его говорить эти слова, убивает только больше. Сынмин кладет свою руку поверх ладони Гониля и отстраняет от собственного бедра, вместо этого позволяя ей оказаться на своей груди, не скрытой одеждой. Его кожа как горячее молоко — обжигает, но в то же время обволакивает и расслабляет. Кожа Сынмина мягкая, особенно здесь, и Гониль не сдерживается, проводя подушечкой большого пальца по розовому соску. Уже твердому и чувствительному: Сынмин ерзает на его бедрах и прикрывает глаза. — Продолжай, — напоминает он. Гониль уже не помнит, что должен был сказать. Все равно бы не сказал: горло отчего-то сушит так, что оттуда бы не вышел ни один звук. Гониль молчит, только приоткрывая рот и дыша так же тяжело, как и Сынмин. Сынмин забывает о своем требовании, когда шершавые, грубые пальцы ласкают его кожу, доводя до крупной дрожи и сдавленных постанываний. Он разводит полы своих одежд в стороны, и Гониль только сейчас замечает, что эти отвратительные пачжи больше не скрывают его ноги: колени чуть краснеют, бедра ярко горят безиной в темноте, так, что к ним ужасно сильно хочется прикоснуться, а еще… Гониль закусывает губы и поспешно отводит взгляд, когда понимает, что белья на Сынмине тоже уже нет. Черт, когда он только успел? Гониль пытается вытеснить мысли о сочащемся члене с красной головкой, но они не желают покидать его, то и дело возвращаясь и вспыхивая четкой картинкой перед глазами. И он уж точно не может не думать об этом, когда Сынмин тянет его руку к собственному возбуждению и вполне настойчиво просит обхватить его. Пальцы смыкаются вокруг горячего члена, и Сынмин довольно мычит, тут же толкаясь в подставленную руку. Гониль даже не сплюнул на нее: хоть и ладони нещадно потели, этого было недостаточно для легкого и безболезненного скольжения. Но Сынмин, несмотря на это, все равно повторяет толчки, жмурясь и хмуря темные брови. Он склоняется, обжигает дыханием кожу и мажет своими губами по губам Гониля, даже не пытаясь выдержать хоть какую-то последовательность в действиях. Мнет, кусает, лижет, вбирает чужой язык в свой рот и не прекращает тяжело дышать. — Хочу тебя в себе, — шепчет Сынмин. Губы все еще слегка соприкасаются друг с другом. Они дышат одним горячим воздухом, слова отскакивают от стен, и кажется, что все в этом доме их слышат. Гониль хочет зажать Сынмину рот, чтобы он перестал информировать всех окружающих о своих желаниях, но лишь проводит большим пальцем под головкой, заставляя Сынмина неясно проскулить. От того, как проступает смазка и хлюпает в его кулаке, когда Сынмин снова поддается тазом навстречу, тоже хочется скулить. — Жди, — твердо говорит Сынмин, выскальзывая из его руки и поднимаясь с бедер. Без его веса на себе становится легче дышать, и Гониль жадно хватает ртом воздух. Не то чтобы он не мог управиться со стройным телом, не то чтобы Сынмин вдавливал его ребра в легкие — просто воздух рядом с ним был таким раскаленным, что дышать было опасно. «Жди»? Гониль ему собака, что ли? Гониль поворачивает голову, упираясь щекой в матрас, пытается выцепить в темноте фигуру Сынмина, но сдается и тянет руки к поясу на халате, с трудом развязывая тугой узел. Приспускает брюки с бельем и хочет прикоснуться к себе, но Сынмин возвращается раньше, чем он успевает это сделать, и снова седлает его бедра. В его руках щелкает крышка бутылька смазки, он выдавливает немного себе на пальцы и заводит руку за спину, прогибаясь. Гониль слышит мокрые звуки, слышит тихие стоны, видит белую грудь Сынмина в разрезе ханбока прямо перед собой, видит, как тяжело она вздымается. Кажется, что Сынмин тратит считанные секунды на растяжку, после касаясь мокрыми пальцами его члена. Гониль со свистом выдыхает воздух сквозь зубы, хватается за бедра Сынмина, с силой их сжимая, но не ограничивая его движений: Сынмин приподнимается и плавно опускается на член до самого основания. Внутри него так горячо и узко, что хочется вести себя как самое настоящее животное: рычать, скулить, царапаться и кусаться. Сынмин закидывает голову назад, начиная двигаться. Капелька пота теряется в яремной ямке, волосы липнут ко лбу, а ткань — к коже. И как бы ни сдерживался Гониль, как бы ни сдерживался Сынмин, скрипящая кровать и шлепки кожи о кожу выдадут их в любом случае. Сынмин ускоряется, стонет на выдохах и обхватывает длинными пальцами свой член. Гониль не двигается, просто не смеет сбивать его с любимого быстрого темпа и закатывает глаза, вжимаясь в матрас. Стоны становятся поверхностнее, жалобнее и чаще. Сынмин замирает, сжимаясь вокруг него так, что из горла вырывается низкий рык. Сперма пачкает его ладонь, живот Гониля и края ханбока, но последнее остается без внимания. За это Гонилю будет стыдно потом, не сейчас, когда Сынмин загнанно дышит и опускается на него, размазывая вязкую жидкость между телами, когда без задней мысли облизывает собственные перепачканные пальцы и довольно мурчит, так и не слезая с члена. Боже, нет, не сейчас. Гониль пытается выровнять дыхание и приобнимает Сынмина за талию. Сынмин лезет целоваться, и теперь на его языке, помимо терпкого алкогольного привкуса, чувствуется солоноватый вкус его спермы. Гониль недовольно мычит: дать бы за такое подзатыльник, а не слепо поддаваться, отвечая на поцелуй и слизывая весь этот вкус с чужого языка. Сынмин разрывает поцелуй, утыкается носом в изгиб шеи и загнанно дышит. Чуть двигает бедрами то ли намеренно, то ли совершенно случайно, и они оба стонут от болезненной стимуляции. «Ты хочешь повторить?» — вопрос, который остается неозвученным, потому что Сынмин, пересилив себя, все-таки соскальзывает с уже мягкого члена и падает на бок, прикрывая глаза. Все тело ломит. Они грязные, перепачканные, взлохмаченные, но сил прибирать этот беспорядок уже нет, поэтому, если утром их придет кто-то будить и застанет такими, Гониль точно не выдержит.