Асмодеус

      — Ты складываешь из исписанных листков кораблик? — садится поближе, больно толкая локтем под ребро, будто нечаянно. От неё несёт пустотой, словно ледяной ветер после затяжного ливня затолкали в ржавую бочку и долго настаивали, пока он не стух.       Вырванные из блокнота зеленоватые листки без расчерченных клеток и линий пестрят яркими буквами очерков и мыслей, затерянными между абзацами датами. Бумага шуршит в ладонях и послушно принимает нужную форму. Всё получается.       — Как жаль, что ты не можешь уплыть на этом кораблике, правда? — улыбка касается искусанного контура губ. — Ты слишком тяжёлая и большая: непременно пойдёшь ко дну.       Молчу. Едва законченный кораблик опускается на воду, медленно баюкается спокойным вечерним течением реки. Май выдался пограничным: наполовину холодным, наполовину жарким, — но вода, наверняка, совершенно не прогрета обманчивым солнцем.       Мне и не нужно быть в этом бумажном ковчеге. Сегодня не мой день, чтобы пойти ко дну. Внутри тихо; она нервно постукивает кончиками пальцем по сыроватой почве, пуская по клочку земли слабую назойливую вибрацию.       Кораблик уносит всё дальше; злость и слёзы, пропитавшие бумагу, — вода стирает контуры жутких слов и растворяет в себе засохшую соль.       — Ты когда-нибудь видела символ "крылья ангела"? — голос нестабилен и некоторые гласные проваливаются белыми кроликами в ямку, жалко пища, а за ними Алисами падают громкие согласные.       Карты тринадцатого и девятого арканов выпадают из ладони на землю, — у неё всегда козыри в рукаве. Трава ночью ещё более зелёная и, кажется, из неё сочится слабенький светлячковый блеск, делающий мрачные фигуры на картах ещё более изнурёнными.       — Всё по правилам, — давить на неё бесполезно, она сутулится хуже отшельника на одной из карт, её не пригнуть к земле сильнее.       — Это просто листы, — затхлый болотный ветер подхватывает её длинные волосы и бросает мне в лицо.       — Ты сказала писать. Я дала твоим мыслям плоть и кровь, — руки мелко трясёт, — свою плоть и свою кровь.       — Уничтожила часть себя, — с уставшей ухмылкой она указывает в сторону, где исчез кораблик, — и осталась ни с чем.       Её костлявый неровный палец, неестественно расширяющийся после второй фаланги касается выпирающих рёбер на груди, натянутых под кожей толстыми струнами отвратительного инструмента.       — Смерть — это младенец, — она вновь усаживается на землю и отворачивается от меня к воде; теперь её голос звучит в моей голове, — найди её колыбель.