Унижение

Я спрятался в темноте парковки рядом с нашим припаркованным туристическим автобусом. Я не мог сидеть в внутри под общее хихиканье. Больше нет - после того, что он со мной сделал. То есть Самули. Наш гитарист. И один из самых светлых людей, которых я когда-либо встречал, но который печально рухнул в моих глазах, оставшись темными, жалкими чувствами после той ночи. Я больше не мог терпеть отражение своего лица в зеркале. Он заставил меня быть свидетелем своего зверского поступка. Видите ли, раньше я смотрел на него как на бога — как на светловолосого скандинавского бога из Эдд. Он играл эти зачаровывающие риффы на гитаре и именно он грациозно маршировал по сцене, высокий долговязый парень со скульптурным телом. Он был прекрасным выбором для меня… Он был тем, кто познакомил меня с группой и посвятил в их пути, в апреле этого года, когда наш бывший фронтмен был… Хммм… Скажем так: почему-то он больше не был доступен. Я был самым молодым из них, и был довольно неопытен, плохо и медленно говорил по-фински, смотрел на них снизу вверх, как если бы они были полководцами или королями, которым я должен дать присягу. Им нужен был вокалист. СЕЙЧАС. Самули встретил меня, а остальное — история, которая привела нас сюда… в Вакен. Должен признаться, что мне нравились Finntroll еще до того, как я присоединился к ним, я был заинтригован их музыкой и концепциями, с которыми они имели дело, взятыми из скандинавской мифологии. Я не могу отрицать свое шведское происхождение, и, возможно, это было основной причиной того, что меня выбрали среди других, более талантливых певцов. Я также не могу отрицать гордости, которую испытываю, когда произношу свою шведскую фамилию (даже если ее можно перевести как «маленькая луна»; весьма унизительно, не так ли?), ругаюсь Dra til helvete вместо финского Perkele или цокаю пивной бокал вскрикивая Skål! Чëрт, да! Было бы ложью отрицать все это — позорной ложью. Были времена, когда я чувствовал себя подавленным системой, изучая финскую историю и литературу в школе, пытаясь говорить на финском языке и отодвигая на второй план все, что было связано со шведским. Финны не имеют к нам никакого отношения в культурном плане, но люди будут судить и осуждать меня за расистские перегибы и фашистские наклонности, что совсем не так! Но финны склонны ужасно напиваться и вести себя глупо, не говоря уже о том, чтобы кричать как варвары. Не то чтобы я не вел себя точно так же, но всякий раз, когда мы говорили по-фински под воздействием алкоголя, это звучало абсурдно и громко, и я должен признать, что я смотрел свысока на пьяных коллег-музыкантов, которых было в избытке в нашей компании. Быть может, я показался несколько презрительным и дерзким, но я не совсем это имел в виду; Я тоже был застенчив, был обеспокоен — о себе, о своей детской внешности, о своем исполнении и своей роли в группе. Быть рядом с ребятами и играть на живом концерте всегда было похоже на испытание. Это немного нервировало, когда они ухмылялись и косо смотрели на меня, перешептывались между собой… Я считал, что они обижаются на меня, и это только делало меня более замкнутым и, следовательно, более снобским. Самули был самым строгим судьей из всех. У него всегда было то саркастическое, соленое выражение лица. Он никогда не выглядел удовлетворенным, как будто терпел меня и мою наивность, и сохранял тот серьезный и хмурый взгляд, украдкой выражая какое-либо одобрение, которое я находил довольно пугающим. И все же его глаза видели меня насквозь, как рентген в аэропорту. Всякий раз, когда я маршировал по сцене или страстно рычал в микрофон, — их лазерные лучи пронизывали энергией. Я почувствовал скрытую вовлеченность , вспыхнувшую в его зеленых радужках. Я пытаюсь сказать, что я думала, что я ему нравлюсь! И я, которого постоянно влекло к трудным завоеваниям и тяжелым играм, в конце концов влюбился в него – мой интерес, чистый от восхищения и уважения, поначалу… Но со временем, когда мы лучше узнали друг друга в студии и на репетициях, интерес, который я питал к нему, реализовывался с оттенками влечения. Постыдного влечения и унизительной привязанности. Я был на коротком поводке, тусовался с ним, как его маленький наивный брат, пытаясь вести себя хладнокровно и злорадствуя от признания, которое заработал. Его слова для меня были законом, я был слишком уступчив, желая приспособиться к его вкусам, желая принять его взгляды, следуя его указаниям, буквально подавляя свою личность и творческие силы, которые у меня могли быть, чтобы заслужить теплый комплимент. Это было жалко, но я не знал другого пути. Я нуждался в своем положении фронтмена Finntroll так же, как нуждался в воздухе и еде, чтобы поддерживать свою жизнь. Я отчаянно нуждался в их одобрении, вплоть до самоуничижения. Ребята дразнили, даже издевались надо мной. Я украдкой ловил на себе их насмешливые взгляды и подколы, но это стало мне ясно только тогда, когда Самули завел со мной тот… раздевающий до костей разговор о моей предполагаемой роли в группе, когда я необдуманно взял некоторую инициативу о планах группы, очевидно, давая слишком много информации случайному интервьюеру… И я был вынужден вернуться на свое «место», когда он засунул свой стоячий член мне в рот, заставив меня сосать его в качестве урока, чтобы осознать свой истинный статус и роль в группе. «Ты новенький… В группе есть какая-то иерархия — и пока ты по-прежнему тот, кто служит, а не тот, кто решает… Понятно, Матиас?» — сказал он мне. — «По крайней мере, ты симпатичный…» — добавил он, как будто это облегчало положени. Но да, я не кажусь высокомерным или тщеславным, но действительно думаю, что довольно хорош собой. Я видел, как девушки хихикают и краснеют вокруг меня, когда я рядом, касаясь моих атласных каштановых волос до пояса, и обнимая мой почти всегда полуобнаженный торс для фото, и выкрикивая мой сценический псевдоним – Врет! Я не совсем знал как справиться с этим переполненным энтузиазмом фанатским поведением. Но со временем, по мере того, как я привлекал больше внимания как представитель группы, я понял — я новенький и "запасной" парень, который просто визжит по-шведски в микрофон и выглядит симпатично. Черт бы побрал мою внешность. Я все еще чувствовала во рту кислый от сигарет вкус его спермы. Каждый раз, когда я осмеливался обратиться к нему или к кому-либо в группе, каждый раз, когда я смеялся на шутку или отвечал на вопрос журналиста от имени группы, я думал, что меня считают его игрушкой. И что было еще более принижающим, так это то, что мне стало тяжело, когда он сделал это со мной – у меня в штанах образовалась огромная палатка в тот момент, когда он сливал мне в рот, противореча моим мольбам об отказе и крикам отвращения. Он видел мое унижение во всей красе, в этой простой рефлекторной реакции и только насмехался над моим... Состоянием: «Ты гей, черт возьми? Я должен был догадаться, с этим симпатичным девчачьим лицом… Тебе все это нравилось, сука, ты игрался с этим! Да пошел ты!" — он плюнул мне в лицо, прежде чем собрал штаны и засунул внутрь свой обвядший член. Затем он ушел. Был ли я геем? Блять! Я никогда об этом не думал, но он заставил меня усомниться в себе. Мне всегда нравилась своя доля девушек. И у меня был довольно похвальный сексуальный послужной список. Но это…? Кем, черт возьми, я был – кроме хромого, посредственного музыканта? Хитрый голос прошептал в моей голове: «…Ты хорошенький, о! Такой красивый и милый, и известность группы взлетела до небес после того, как ты снял майку, чувственно качнул ангельскими каштановыми волосами и мило улыбнулся своим зрителям… Ты красивая марионетка, которая держит бразды правления своей группой, и, потерпи… din tid kommer snart! Но до тех пор тебе лучше вести себя сдержанно...» — Все это голос радостно хихикал мне в ухо, и мне хотелось разрыдаться. Думаю, это стало ответом на вопрос, почему я все еще был в группе, а не выгнан прочь после той печальной истории. Почему он не уволил меня — и, главное, почему я должен это терпеть? Мой мозг болел от чрезмерного анализа фактов. Это чуть не свело меня с ума — чувствовать на своей спине всеобщие бдительные взгляды — поэтому я шел за своим одиночеством, в темноту, когда это было возможно... Прочь от группы, которая будет дразнить меня при первой же возможности, - так я думал. Итак, мы были в Германии, играли в Вакене. Это было одно из моих первых больших выступлений перед такой огромной, разнородной толпой с Finntroll. Еще и будучи новым парнем, который заменил Катлу… Черт. Я, конечно, не осмелился продемонстрировать свое волнение — это было бы слишком весело, правда? Особенно после того, как Самули трахнул меня прямо в рот... Мы приехали довольно рано на трехдневный фестиваль, учитывая, что мы выступали в последний день. Но, черт возьми, я был безмолвно счастлив, что, по крайней мере, смог насладиться своими любимыми Scorpions и MSG в первую ночь и смог найти время, чтобы расслабиться и посмотреть несколько хороших концертов хэви-метала. В этом году в списке были громкие имена; Среди прочих играли Motorhead и Celtic Frost, не говоря уже о Nevermore, Carnivore и Morbid Angel… В конце концов, я был большим фанатом металла — скорее фанатом в свои нежные двадцать четыре года, чем профессиональным музыкантом... У парней всегда было тусовочное и выпивочное настроение, поэтому они решили провести значительное количество времени в питейных заведениях, а позже поехать в какой-нибудь караоке-бар, когда они будут абсолютно и полностью в хлам в три часа ночи. Я предпочитал смотреть живые выступления и размышлять в одиночестве, за чашечкой тепловатого немецкого пива и выкуривать несколько сигарет в моем милом, драгоценном одиночестве. Никто не мог меня там осудить или поиздеваться! Ночь была прохладной из-за типичного летнего ливня — в конце концов, Вакен — это либо дождь, либо солнце, верно? Я предполагаю, что это была ночь «дождя», которая оставляла небольшие мутные лужи тут и там, по всей дороге и месту для кемпинга. Приходилось искать, где бы присесть, чтобы не промокнуть и не испачкаться. Мне не нравились мелкие неудобства, такие как липкие, грязные джинсы или мокрая задница — ладно, да, может быть, я немного брезглив и сварлив, ну и хуй с ним! Мне посчастливилось найти укрытие с какой-то защитной конструкцией, похожей на забор, которое выглядела достаточно прочным, чтобы выдержать мой вес, и достаточно защищенным, чтобы сберечь меня от еще одного неудачного ливня. Я плотнее натянул толстовку и наслаждался пивом и дымом, слишком поглощенный грустными и мучительными мыслями о своих товарищах по группе и своей роли в ней, своей идентичности и своей противоречивой сексуальности. До моих ушей донесся слабый гул караоке-вечеринки вместе с пьяным визгом, пытающимся изобразить какого-то позера 80-х (которого втайне обожают все металлисты нашего века…). Я лишь ухмыльнулся, но не обратил особого внимания ни на шум, ни на унылый вид других автобусов, аккуратно припаркованных в ряд прямо передо мной. Может быть, я был не так уж и одинок, но и толпы не было. Приглядевшись к автомобилям, я обнаружил, что мы были расположены в соответствии с нашей страной происхождения, а это означало, что я, надеюсь, слонялся по скандинавской секции. В том году играли Amon Amarth, так что я мог наверстать упущенное в шведском... Мой взгляд остановился на внушительном финском флаге, развешанном на лобовом стекле черного роскошного автобуса, внутри которого, судя по приглушенным, искаженным звукам и гулу, происходила какая-то сомнительная хрень. Странный шум, исходящий изнутри. Я фыркнул с отвращением. «Пьяницы», — сказал я себе с оттенком презрения, и вскоре мое утверждение подтвердилось: дверь скользнула в сторону, и из автобуса неуклюже извергся некий миниатюрный блондин, приземлившись прямо в грязь у подножия дверей. «Perkele! Vittu perkele!» — длинная цепочкой финских ругательств вырвалась из его грязного рта и несмотря на мое отвращение, я не мог не пожалеть беднягу. Он был насквозь пропитан водой, чумазый, как свинья, а его чрезвычайно свободные и мешковатые штаны-карго были отвратительно перепачканы, не говоря уже о пятнах грязи на всей его обнаженной груди, лице и тонких белокурых волосах. Да, это был Алекси Лайхо, фронтмен Children of Bodom — финских клоунов, которые перепили весь фестиваль. Он, должно быть, совершенно пьян и не смотрел под ноги (боже, это напомнило мне тупые объявления в общественном транспорте, каждый раз, когда открывались двери, на которые он, видимо, никогда не обращал внимания). Какой жалкий дурак — и люди сходили по нему с ума! М-м-мф! Он беспомощно шатался и размахивал руками в надежде найти что-нибудь твердое, за что можно было ухватиться и встать, но пока что ему не везло, и он продолжал скользить в грязи, безостановочно ругаясь, вымазав свою одежду до почти…военного камуфляжа. А я молча наблюдал за ним, словно разворачивалась комедия, с нетерпением ожидая, что будет дальше. Быть может, я был немного бессердечен, однако, когда я насытил свое любопытство и вдоволь повеселился, я поддался своим более гуманным побуждения; Я встал, вышел из тени и схватил его за руку, чтобы помочь. Я вытащил его из ямы, в которой он оказался в ловушке, и оттащил его в сторону, на более твердую землю. Я держался на расстоянии, потому что он уже был таким грязным, что мне не хотелось ненароком испачкаться об него. «Ну вот!» — Сказал я ему сострадательно, и он повис на сильной, но тонкой руке, которую я ему протягивал, как спасательный круг. Он попытался встать прямо, но был настолько пьян, что не смог, и вместо этого наступил на свои огромные штаны, которые резко стянулись до колен под силой и лишним весом грязи, оставив его совершенно голым! Под ним ничего не было, кроме его… замечательного члена, болтавшегося свободно и вяло и, вероятно, уставшего от глупости своего владельца. Мне пришлось осторожно отвести свой пытливый взгляд. «Perkele!!», — крикнул себе Алекси Лайхо, а другой рукой подтянул штаны и прикрыл свою наготу. — Спасибо, чувак… Я думал, грязь меня полностью затянет! — Ну да… Очевидно, — сказал я презрительно. Я не пытался скрывать своих чувств к нему, но он и не выглядел обиженным, что вызывало у меня любопытство. — Знаешь, я бы умер, если бы тебя не было рядом, чтобы спасти меня! Большое спасибо! — пробормотал он, и я засмеялся над его напыщенными словами, точно я сделал для него что-то необыкновенное! На самом деле, я был довольно груб с ним. Я наблюдал, как он унижается и рискует своей жизнью, прежде чем, наконец, вмешаться, «спасая его», как он считал. Полагаю, это делало меня плохим человеком, а не спасителем. Но он был так пьян, что ничего не замечал, а я наслаждался его уважением, особенно в те дни, когда мое самоуважение было ниже плинтуса, как я уже упоминал. Его покорный тон был удовольствием, которое мне не часто предлагали. Наоборот. Твердый член Самули, терзающий мой рот, всплыл в мыслях, заставив меня вздрогнуть и покраснеть, но, благодаря ступору Лайхо, он этого не заметил.