Rex nudus

Бешеную псину нужно усыпить, усыпить, усыпить. Исаги улыбается совсем несвойственно: с азартом, бурлящим в кровотоке, с по-настоящему человеческим сумбуром за радужками. Кажется, он себе и не принадлежит — эта экспрессия пластиковой маской должна быть снята, сгоревшим пластом кожи содрана, чтобы обнажить истину — по крайней мере то, чем оно на первый взгляд не является. Кайзер прижимает его к стене, и стена трясётся, и помещение рушится, и здание крошится в ничто, ах, да, это просто их резонансное безумие обретает силу и раскручивает вокруг физические законы. Кому они нужны, правда? Но бешеных псов всё ещё усыпляют, а перед ним — самый, что ни есть. Кайзер ведёт носом по его щеке, ногтями впивается в загривок, хихикает над чем-то глупым. Опять про улетающих жуков, про отцов на войнах, про матерей в Померании. Абсолютно слетел с катушек. Исаги улыбается шире, запрокидывает голову и жмурится котом. Всякая выдержка, будь она тарелкой с яйцами, уже давно разбилась бы у него под ногами. Ритмы чего-то несуществующего бьют его по голове, и перед глазами вспыхивают блёстки. Синестетическая катастрофа. — Дыши, — смеётся Кайзер и лижет его губы широким движением, мокрым, развязным, абсолютно приемлемым для себя, для них. Это неправильно, неправильно, неправильно, но если это правда неправильно, Исаги не хочет исправляться. Он фыркает, думает о клыкастых доберманах, о Кайзере в кожаном ошейнике, о Кайзере с пятнистыми ушами и пушистым хвостом. Он думает о том, чтобы посадить его на поводок, чтобы избить его ремнём, чтобы пнуть его под рёбра. Чтобы он скулил, скулил, скулил так жалостливо и тоскливо, а затем, вопреки, пришёл лизать носки его ботинок. Он любит эту идею. Его тошнит от каждого её проблеска. Паршивая овца вздумала помыкать фермерским псом, пусть ей положено бездумно блеять и скакать по лугу. Паршивая овца встала на задние лапы и взяла в передние хозяйское ружьё, будто так и положено. Сидеть, пёсик. Хороший мальчик. Где-то рядом пробежали и три слепых мышонка, но это совсем другой случай. Исаги хватает Кайзера за волосы на затылке и наматывает на кулак, тянет. Не может подавить едкую ухмылку. — Дыши, Кайзер, — издевательским тоном. «Дыши, делай, как говорю, а если говорю не дышать, упади к моим ногам бездыханным телом.» Кайзер глядит на него через призму двух сапфиров, выколотыми в них зрачками. Глядит так, что колени невольно подгибаются, что пусть и не полнолуние, а хочется выть. Смотрисмотринепрекращай. Исаги чувствует, как земля разверзается, как в его груди открывается кровавая трещина, как наружу лезут его демоны. Бешеные псы, овцы, жуки — будто Ноев ковчег перевернули и хорошенько потрясли. Кажется, Кайзер тоже видит это. Исаги расслабляет хватку, и он слегка склоняет голову набок в этом абсолютно canis major жесте. Неужели у него в груди не сердце бьётся, а пульсирует система Сириуса? Бонсуа, щенки. — Ну давай уже, — его губы остаются приоткрытыми, и Исаги воспринимает это в качестве приглашения. Горят вместе. Поцелуй кусачий, пылкий, как если тереться губами о конфорку, как если засунуть в рот коробок тлеющих спичек. Кайзер хватает его за плечи, жмётся к нему грудью. Вот-вот, и полностью на него заберётся, будто одна литосферная плита на другую. Не то, чтобы они были так фундаментально важны для условий жизни в этой вселенной, но кому не плевать? Исаги тянет его ближе за загривок, другой рукой держится за его талию. Кайзер верткий, перетекающий, будто дым в банке. Совершенно неудержимый. — Больше, — он просит, — сильнее. Исаги за ним не успевает, его разрывают на кусочки бешеные псы — снимают с него лоскуты кожи, будто полосуют ножом. Болезненная пытка, уходящая в отрицательную степень, и от того возбуждающая — с одной стороны горячее дыхание фермерской собаки, с другой — рёв трёхглавого Цербера. Исаги плавится меж. Он толкается навстречу, и это так мокро, так сумбурно, что в перспективе хочется тереться мылом ад инфинитум. Но он здесь, целует Кайзера, горит с ним, горит, сгорает, дерётся с бешеными псами и пытается предотвратить перемещение адских тварей в человеческий мир. Адских тварей, своих тварей, своих мыслей. Своих жуков. Кажется, Шекспир уже говорил об этом, но они ведь не трагические персонажи пьесы. Исаги отводит глаза в сторону, и вновь ему в нос бьёт вонью палёной шерсти. Он впивается пальцами в кожу Кайзера, и его выгибает дугой, такого больного. Псину, способную наслаждаться самыми подлинными пытками. Интересно, он всегда таким был? Воздух раскаляется докрасна, Исаги в ненасытной тактильной жажде обвивает талию Кайзера одной лодыжкой, и тот подхватывает его, впечатывает в стену, будто пытается прибить его к ней. Гравюра: трагедия паршивой овцы и бешеной псины. Идеальный дуэт. Как же он этого не хочет, как же хочет, и слёзы отчаяния, и слюна от эйфории, и какое-то взрывоопасное в желудочном соке, и щекочущее между извилинами. Кайзер держит его за ноги, Кайзер прижимается к его груди, мраморные плечи Кайзера под его локтями. Кайзер везде, и Исаги в нём тонет, когда оборачивается медузой, и он обжигается, когда горит сам. Так не должно быть, не должно быть, не должно быть, но оно так и есть. Исаги протестует, Исаги абсолютно не готов, но Кайзер не замечает — его разум слился со вселенскими фибрами и струнами. Дёрни — и мелодия оглушит кого-то за пределами Млечного Пути. Эффект бабочки в самом гипертрофированном проявлении. Бешеные псы вырывают его позвоночные диски, размалывают его кости, раздавливают лапами его внутренности. Кайзер касается, и Исаги импульсом вздрагивает от новых и новых укусов, Кайзер лижет, и ему жжёт, Кайзер существует, а ему уже так чёртовски больно. Когда всё закончится, Кайзер его таки отпустит. Обожжённого, обманутого расплывчатым «гореть вместе», уверенного в собственной огнеупорности, как и любой другой пироманьяк. Только все они в своём неизбежном финале оказываются кремированы. Кайзер сыто оближет губы, адские Церберы зарычат его устами. Безумную псину нужно усыпить, нужно, как никогда прежде, но вот овца — с распотрошённым брюхом и застреленная собственным ружьём. Кайзер — Цербер — адские твари сорвали маскарадочную маску. Кровавое мессиво под ней оборачивается дымчатой тоской, пустым разочарованием. Ничем. Наконец, экспрессия Исаги становится настоящей.