Rex nudus

Кайзер смотрит на него с этим лисьим прищуром, закинув голову, словно утомившись нести вес эфемерной короны. Его улыбка сытая, его улыбка довольная, его улыбка воплощает послевкусие обеда каждого питона на планете, отчаяние каждой мыши, горечь утраты каждой мышиной семьи. Мышь полевая или мышь городская? Да и кому это важно, если Исаги раскусят пополам в любом случае. Кайзер наблюдает за тем, как Исаги в тысячный, миллионный раз пинает мяч. Кажется, он так внимателен, что совсем отвлёкся, что, глядя на Исаги, на то, как его мышцы двигаются под кожей волнами, как волосы липнут к его лбу, кажется, в его таинственной голове звучат какие-то дурацкие немецкие детские песенки. Кажется, он вот-вот начнёт под нос напевать «пусть жук улетает» и хохотать этим жутким смехом обезумевшего. Исаги замечает обеспокоенные взгляды Ноа, направленные на Кайзера украдкой. Напрямую ему не скажешь, не предъявишь, даже не намекнёшь — эта лёгкая ментальная покорёженность, распавшиеся в труху ворота, сдерживающие его рамки, никак не отражались на его общей продуктивности. Казалось, Кайзер сам нёс своё небо. Исаги позволяет мячу укатиться и глядит прямо на Кайзера. Заглядывает внутрь, ещё глубже, дальше бездны, дальше преисподней. Казалось бы, дальше некуда, но что-то утробно будоражащее скрывается на самом дне. Оно отражается в блеске его глаз, в подёргивании кончиков пальцев, в кривоватой ухмылке. Кайзер распахивает глаза шире, улыбается сильнее, мол, да, хочешь поболтать? Нам всегда есть, о чём поговорить. Исаги поджимает губы в каком-то колком отвращении, но подходит ближе. Команда, казалось, и вовсе привыкла к их неоднозначным пересечениям. Кайзер не моргает, глядит на него из-под ресниц, весь из себя тщеславное золото, весь из себя воплощение раскованности и чёрной власти. Он хмыкает, когда Исаги останавливается рядом. — Ну чего тебе? — Исаги раздражённо кривится, пихает большие пальцы под резинку шорт в нетерпеливости. На лице Кайзера не мелькает ни грамма стыда. — Пусть жук улетает, — напевает он беззаботно, — пусть жук улетает, твой vater на войне, твоя mutter в Померании, Померания сгорела дотла, да и пусть жук улетает. Исаги недоумённо склоняет голову набок, будто наивный щенок, кривится. Пылающая смесь немецкого и японского в исполнении Кайзера взрывается сильнее Молотова, оставляя за собой лишь ошмётки чужих душ, тел, разумов. Исаги распадается в горстку пазлов. — Если ты позвал меня, только чтобы сказать эту чушь, я пойду. Кайзер удивлённо приподнял брови. Выражение лица лидера криминального синдиката, узнавшего, что его подчинённый оказался предателем. Ну что же делать? Отправьте его на корм рыбам. — Но Йоичи, — он с досадой покачал головой. — Ты же сам пришёл ко мне. Не будь дураком, Йоичи, просто признай, что тебе нравится бегать за ним собачкой с вытянутым языком. Пни, оттолкни, накричи или покалечь — прибежишь на трёх лапах. Ты же всегда таким был, да? То-то Бачира сейчас не здесь. Исаги стискивает кулаки, вспыхивая, словно поле, куда безбашенные мальчишки кинули спичку. Исаги пылает, Исаги сгорает, Исаги в пепел. — Знаешь, что? — он возмущённо фыркает, а Кайзер лениво кивает, мол, удиви. — Пока ты здесь прохлаждаешься, люди на поле рвут связки, чтобы добиться прогресса. И то, что тебе скучно, совсем не значит, что я хочу тратить на тебя время. Кайзер молчит. Кайзер молчит, вселенная на миг застывает в этом гулком ожидании, а затем тот неожиданно смеётся. Смотрит на Исаги с этим «ты что, серьёзно?» и вновь заливается хохотом, когда натыкается на его ошарашенный взгляд. Пусть жук улетает, улетает, улетает. — Йоичи, — он почти стонет, держась за живот — Если я тебе правда «мешаю», это говорит только о том, что ты недостаточно хорош. Посмотри на остальных. Они продолжают тренироваться, их не беспокоит моё присутствие. Они знают, ради чего здесь находятся. Но ты? Ты остановился и подошёл ко мне, чтобы высказать какие-то пустые претензии. Чего ради? Ты такой уморительный. Твой vater на войне, твоя mutter в Померании. Исаги на миг задохнулся, огненные реки протекли по его венам и артериям. Тартар был ближе, чем казалось. — Ты пытаешься сказать, что мне здесь не место? Померания сгорела дотла. Кайзер прищурился, разбирая его гнев на молекулы. Сделал какой-то вывод и прикрыл глаза, упёршись затылком в стену. — А что толку от паршивой овцы? Сдохнет — не жалко. Да и пусть жук улетает. Казалось, когда последний звук соскочил с языка Кайзера, чья-то могильная рука схватила сердце Исаги и с силой сжала. Его дыхание затруднилось, ноги онемели. В голове красной неоновой полосой засветилось почемупочемупочему. Почему? Почему это всегда происходит с ним? Когда Исаги вновь сфокусировал взгляд, Кайзер уже расслабленно улыбался. — Пусть жук улетает, — скандировал он. — Пусть жук улетает. Померания сгорела дотла, mutter в Померании сгорела дотла, сгорел дотла и сам Исаги. Кайзер прошёлся по пеплу, словно по прибрежному песку. Он на Исаги больше не смотрит.

***

Кайзер — тысяча бумажных тигров, потому что Исаги не Садако Сасаки и не умеет делать журавликов. Кайзер воплощает показную силу, реальную силу, такую едкую и кислую, что та прожигает поверхности после его прикосновений. Кайзер приходит к Исаги сам, потому что бумажного тигра в нём всё же больше, чем реального. Побитой собакой косится на него из столового угла, не прикоснувшись к еде. «Ну давай же, — телепатически передаёт. — Говори со мной, играй со мной, гори со мной вместе». Жуки никуда не улетают, они жужжат в голове Кайзера так громко, что и свои мысли услышать сложно. Исаги демонстративно на него не смотрит, «паршивая овца» застряла у него в горле и никак не переваривается. Паршивая овца. Что толку? Сдохнет — не жалко. В мыслях Исаги овцы с отчаянным блеянием сгорают в Померании, его преследует вонь спаленной шерсти, вонь тлеющей плоти. Его так чертовски тошнит. Пусть Исаги улетает, Исаги на войне, Исаги в Померании, Исаги сгорел дотла, да и пусть Исаги улетает. Он сбегает, так и не коснувшись ужина. Падает на колени перед унитазом, блюёт желчью, овечьей шерстью, голова кружится сильнее созвездий на небосводе, перед глазами — тьма. Что-то касается его сзади, давит на плечи, убирает волосы со лба. Исаги так слаб, как знамя на флагштоке, трепещущееся на ветру. Каждую клетку его тела сотрясает дрожь. — Ну же, Йоичи, — кто-то бормочет. — Я не думал, что тебя это так заденет. Исаги едва разбирает слоги, его вновь сгибает тошнота. Требуется какое-то время, прежде чем он смаргивает влагу и осознанно оборачивается к этому человеку. Кайзер глядит на него иначе. Это не липкая жалость, не горькое сочувствие. Его губы сжаты в линию, брови опущены. Кажется, он сожалеет. — Что? — слабо спрашивает Исаги. Руки Кайзера всё ещё лежат на его плечах. — Не думал, что тебя так заденут те слова, — повторяет. Он выдыхает, куда-то оглядывается. «Не думал, что ты, пылая, можешь обжечься». — Какое тебе дело? — Исаги сплёвывает кислую слюну и дёргает смывной рычаг. На миг они замолкают. — Почему ты вообще за мной ходишь? Сначала говоришь, что я бесполезный, что я — «паршивая овца», а теперь пытаешься извиняться? Просто определись уже. Не нужно меня беспрерывно бить кнутом, а потом насильно кормить пряниками. Кайзер как-то растерянно улыбается, но это быстро проходит. Жуков больше нет. Померания покинута и забыта. Клеймо, выжженное на обратной стороне век Исаги, никуда не девается. — Йоичи, ты всегда горишь, — он говорит. — Все видят, что ты неудержимый, что ты никогда не тлеешь. Ты многое пережил. Кто знал, что ты всё ещё реагируешь на подобное. Исаги садится и упирается спиной в стену кабинки. Глядит куда-то в потолок. — Не от всех. — Что? — Я реагирую на это не от всех. Ты — не все. Ты самодовольный ублюдок. Ты худший из худших. Но ты значимый. Поэтому мне не всё равно. Кайзер моргает. Исаги медленно опускает голову и глядит на него в упор. Протягивает руку. Померания отстраивается заново, жуки поселяются в водосточных трубах. Овцы, овны и бараны весело скачут в чужих снах. Кайзер берёт его ладонь в свою. «Будем гореть вместе».