Хочу тебя желать, пока живой.

« — Отныне никому нельзя доверять, шехзаде, ведите себя осмотрительнее, нам нужны проверенные люди, которые пойдут за вами, не смотря ни на что. — Я прекрасно осознаю это, Лала, не надо постоянно напоминать мне об этом. — Шехзаде, я лишь хочу... — Ты можешь идти, Лала.»       Баязет скривил губы в болезненной усмешке, когда встал с колен и заключил в объятия детей, которые, как только отступила смертельная опасность, ринулись к нему. Взглядом прошёлся по хладным трупам — ещё недавно, казалось, верным слугам его брата, — и задержался на своём бывшем слуге, который в погоне за выгодой пришёл к жалкой кончине своей жизни.       Рассмотреть удаляющуюся фигуру брата не дали его люди: почтительно и с осторожностью они поторопились расположить наследников в запряжённой повозке и отправились в путь.       Адреналин застилает взор и притупляет чувства, иначе как объяснить то, что Баязет почти не помнил, как они добирались до санджака брата? Помутнённый случившимся разум позволил без сопротивления расположить Шехзаде в отдаленной части замка.       Сколько раз во время походов он был на грани между жизнью и смертью? Сколько раз рисковал своей, бросаясь на помощь брату, когда видел нависающую над ним опасность? Не братский долг, скорее инстинкт воина, которому не в силах был противостоять, но что теперь? Селим убедил его в том, что намерения его серьёзны, он до сих пор чувствовал жёсткую удавку на своей коже и ощущал нехватку воздуха, но скорее за то, что видел такие же на шеях своих детей.       Теперь они были живы, расположились в соседних покоях и уснули сразу, едва добравшись до постели, а Баязет... Уснуть ему не позволила разыгравшаяся мигрень. Адреналин давно прошёл, и прошедший день тяжёлым одеянием накрыл сверху, придавливая к самому полу. В висках неприятно пульсировало, затылок ломило нещадной болью, но Баязет игнорировал недомогание, размышляя над будущим.       Тяжёлые думы прервал стук в двери, и в покои вошла девушка, принеся с собой на подносе ужин. Счёт времени Баязет потерял ещё в темнице, но мрак за окнами помог хоть немного сориентироваться. Мужчина не притронулся к еде, и даже не заметил, как провалился в беспокойный сон.       Пара дней ушли на то, чтобы хоть немного заглушить рой преследовавших в голове мыслей, но с каждой минутой Баязет чувствовал себя в покоях всё беспокойнее. После того как хорошенько выспались, к нему заходили его шехзаде, но на вопросы о случившемся, увы, ответить им он не мог.       У Баязета и самого были вопросы, и когда поздним вечером Селим, наконец, явился к нему в покои, мужчина почувствовал, как разрастается в нём раздражение.       — Не спишь, брат?       — Брат? — Баязет встал и медленно стал надвигаться на родственника, словами источая яд, — Давно ты снова зовёшь меня братом, Селим? — подойдя в плотную, мужчина хмурился и заглянул в чужие глаза. Чужие. Они давно друг другу чужие. — Я не собираюсь быть тебе благодарным за случившееся, ты понял меня? Лучшее, что ты можешь сделать, это объясниться, или убирайся.       — Если бы ты не был мне братом, мы не стояли бы на одной земле, Баязет. Пойдём, нам нужно обсудить всё, что случилось за эти дни, после закончишь трапезу, — взяв мужчину за предплечье, Селим провёл брата вглубь покоев, дабы избежать лишних любопытных ушей за их пределами.       — Убери от меня свои руки, — пусть запоздало, но младший из братьев одёрнул руку, напряжённо всматриваясь в осунувшееся лицо напротив и ища в нём подвох.       Селим сдал за последние дни: синие круги под глазами говорили о том, что крепкого и здорового сна он не видел, по меньшей мере, пару недель, постоянно хмурый взгляд вырисовал межбровные морщины, а впалые щёки свидетельствовали о потере аппетита. Не одному Баязету приходилось несладко — в душе эта мысль разливалась злорадством.       — Ты не должен мне быть благодарен, но я попрошу тебя быть умнее. Отныне твоя жизнь будет тайной, до самой смерти отца, а Падишах все ещё крепок здравием. Я не хочу слушать от тебя недовольство и упрёки, потому не стоит смотреть на меня как на врага. Если бы хотел, убил ещё три дня назад. — Потерев лицо, мужчина сел на подушку у окна и опустил взгляд. Сам на себя накликал беду, ведь удержать младшего под замком сложнее, чем заставить врага быть верным другом.       — Ты хоть слышишь, что ты такое несёшь, Селим?! — поверить в предательство отца страшно, хотя мысль эта уже смиренно легла в подсознании, но страшнее было лишь слышать о том, что родной брат мог пойти на такое предательство перед Повелителем ради кровного брата, что уже кличился врагом.       — Пообещай мне не делать глупости, больше некому тебя защитить. А если так захочешь меня погубить, теперь есть лучший козырь. — На лице проступила кривая ухмылка. — Позволь отпустить прошлые обиды, брат, мы одни остались друг у друга. Поднявшись на ноги и подойдя вплотную к оторопевшему Баязету, Селим осторожно положил руку на чужое плечо, сжимая и заглядывая в глаза с надеждой.       Такой была их жизнь — жизнь наследников Султанской империи, Великой Османской державы, которая не только держала в страхе весь мир, но заслужила уважение других стран своим честолюбием, моральными ценностями и отношением к своему верному народу. Шехзаде обязаны были расти в условиях политической возни с самых пелёнок, и воспитывались без лишних условий взросления — дети Султана не могли познать истиной родительской любви и заботы, Сулейман видел в каждом, в первую очередь, наследника престола, который достойно удержит власть и могущество своей страны.       Для Баязета это стало прозрачно, когда он потерял старшего и любимейшего из братьев — Мустафу. Потеряв Мехмеда, в голову закрадывалась сомнения, но лишь кончина первого наследника заставила задуматься и прийти к болезненному выводу: их отцу чуждо сострадание и милосердие, как наивно полагал он ещё в детстве. Тогда всё казалось проще, и их отец ещё не утратил остатки разума, ведь верная Хюррем Султан всегда находила путь к его искалеченной душе и выводила из самых дебрей прогнившего мира. Но с каждым днём пустые и холодные глаза Повелителя всё меньше источали тепла и света, пока тот не померк в них окончательно, и не осталась одна непроглядная тьма. Вязкая, густая, словно смола, ведь, если верить словам Селима — Султан не остановился на смертях своих детей, и безжалостно бросил, словно копьё во врага, приказ о казни младшего из оставшихся в живых шехзаде.

Больно.

      Всегда больно, искренне любя, получать в спину кинжалы, что беспощадно раздирают живую плоть. Такой всеобъемлемой любовью Баязет любил своих мать и отца, но вся их любовь доставалась брату. Селим — любимец, гордость семьи. Селим более покладистый и куда ответственнее.

Селим.

      Рука легко сжала плечо, и вместе с этим во взрывном Баязете вновь вскипела ярость. Он рванул вперёд, цепляя брата за грудки и прижимая к стене, заглядывая прямо в глаза, и стреляя огненными стрелами из собственных.       — Что ты такое говоришь, Селим, как ты смеешь предлагать мне такое после всего, через что я прошёл из-за тебя!? — хватка ослабла, и младший продолжал держать брата уже скорее из-за опоры, ноги едва держали, в голове вновь мелькали ненужные образы прошлого и догадки о настоящем. — Не знаю, какую игру ты ведёшь, но я намереваюсь уехать в столицу и разобраться во всём лично с Повелителем. И раз ты оставил меня в живых — попробуй-ка теперь, останови меня.       С последними словами Баязет приблизился к брату настолько, что кончик его носа коснулся чужого, а взгляд, полный ненависти, прожигал насквозь.       — Попробуй, б р а т.       — Ты пожалеешь, что попросил об этом, — оттесняя Баязета от стены, Селим поддался порыву и мазнул по чужим губам. Не попал: это не было даже поцелуем, губы едва прошлись по братским, задев колючую от бороды щёку, но этого хватило, чтобы судорожно выдохнуть от осознания, что так легко он украл у младшего поцелуй, о котором мечтал с самого детства, пока не осознал, сколь его желания запретны и нечистивы. Оставалось тонуть, а достигнув дна, падать ещё ниже, в самую бездну, в объятия Ада. — Ты не покинешь порог этого дворца до тех пор, пока не поумнеешь, — осознание окатило ледяным холодом, пройдя по телу толпой колючих мурашек и Селим развернулся, спешно предпринимая попытку уйти.       Но вихрь ярости буквально сбил с ног, ведь Селим определённо лишился рассудка. Не иначе, потому что не мог он в здравом уме и светлой памяти делать то, что ощущал Баязет: это против природы, это аморально, это греховно и просто недопустимо. О, Аллах, даже при мыслях о близости брата в т а к о м ключе хочется отдаться в руки адскому пламени.       Младший шехзаде даже не успел среагировать, шок сковал всё тело, а губы тут же кольнуло чужим теплом и терпким привкусом.       — Селим! — едва ли не рык вырвался из утробы, и обернув брата к себе за плечо, младший нанёс удар в лицо, удовлетворённо чувствуя ответную реакцию — он таки добился того, чего добивался всегда, Селим снова повелся на прямую провокацию и вступил с ним в драку. Нет, рассудка он не лишился, но за то, что таким унизительным способом попытался его оскорбить, получил ещё пару ударов.       Баязет объективно был сильнее брата, и огромное количество прошлых их стычек доказывали это, однако, Селим никогда не уступал в энтузиазме таких потасовок. Спустя какое-то время он оказался лежащим на спине, с заломанными над головой руками, и Баязет, возвышаясь над братом, победно усмехнулся, демонстративно брезгливо вытирая губы.       — Ты никогда не одолеешь меня один на один, Селим, и я могу прямо сейчас задушить тебя. Запомни это, хорошенько запомни.       Поднявшись, младший больше не удостоил брата взглядом и спешно покинул покои, направляясь к сыновьям, по пути активно игнорируя горевшее огнём прикосновение чужих губ.       Потасовки редко приводили к полной победе только одного участника, а в их случаях, Селим получал большее удовольствие от поражения, чем победы. И сейчас, лёжа на полу и облизывая разбитую губу, он громко смеялся, закрыв глаза и выпуская с этими смехом всю тяжесть из своего сердца.