grimoire's call.

Поломаны игрушки, на книжках пыль, Одеяла и подушки — ждут других, Смешалась радуга — теперь сплошная грязь, А сказка так никогда и не началась.

Говорят, если замедлить дыхание, то и время тоже замедлится следом. Натаниэль читал об этом в книгах бесчисленное множество раз, но сейчас, держа в руках острый клинок, он понимал, что подобное попросту невозможно. Время ни за что не остановиться, если он просто пожелает или сделает нечто столь незначительное, как замедление работы легких, которые, к слову, уже попросту сгорали в адском пламени от излишнего напряжения. Подручная отца, Лола, с безмерной жестокостью наносила ему удар за ударом, надеясь пробить чужую грудную клетку точным взмахом клинка. Она — вампир, рожденный под светом Алой Луны. Эта женщина никоим образом не принадлежит их роду, но отчего-то слишком нравится Натану, его отцу, своей жестокостью. Это было достаточно странно, ведь мужчина всю жизнь вбивал в голову сына, что все красноглазые вампиры заслуживают лишь неминуемой гибели, не иначе, тогда почему же он держит одну из них у себя прямо под боком? Зачем все это? Не сказать, что это было очень важно, но мальчик ее ненавидел, действительно ненавидел до дрожи в костях. Она была жестока, даже слишком, что не могло не вызывать отторжение и искреннюю злобу в его искалеченном годами мозге. Острое лезвие едва не ранило его худощавое лицо, пока Натаниэль прибывал в раздумьях. Он уже достаточно долго плясал в дивном танце со Смертью, уворачиваясь от каждого смертельного удара и умело вступая в схватку на клинках с завидной, совершенно нечеловеческой скоростью, пока светлое лицо Лолы все больше темнело от подступающей к горлу ярости. Кажется, ей не по нраву факт того, что за сегодня еще не пролилось ни единой капельки крови, ни ее, ни проклятого вампира, которого ей нужно обучить всем тонкостям владения холодный оружием, чтобы он мог побеждать своих собратьев, когда настанет время. Все-таки, он ведь именно для этого был рожден. — Эй, Третий, ты так и собираешься вытанцовывать тут?! Дерись! — восклицает она, мимолетно облизав свои алые напомаженные губы, вновь орудуя своим клинком так, словно он был металлическим продолжением её проворного и гибкого тела. — Дерись на смерть, иначе папочка будет о-очень недоволен! — продолжает лепетать Лола, кривя губы в угловатой ухмылке, что была столь знакома и столь ненавистна Натаниэлю. Почему-то, ею обладали все личности, что вызывали в его груди крайне мерзкие чувства, скорее даже не совсем так, все те, кто причинял ему уже столь обыкновенную, но не становящуюся приятной, боль. От прозвища, дарованного ему этой чертовой лабораторией, ноги мимолетно подкашиваются в животном ужасе, а колени так и желают коснуться беленького пола из холодной каменной плитки. Он ненавидел, всей своей чертовой душой презирал это «имя». Слишком много людей произносило его с довольной ухмылкой, которая не сулила совершенно ничего хорошего, слишком многие причиняли ему адские муки, выкрикивая эту жалкую цифру, что стало его самым настоящим именем тут. Он ненавидел, ненавидел, ненавидел… Как же он все это ненавидел. Лола не возжелала пропустить этот момент его слабости и с явным наслаждением пронзает острым серебряным клинком чужое, весьма хрупкое на вид запястье, теперь уже довольно наблюдая за тем, как юношеское лицо несколько исказилось от боли, а по ладоням начала скатываться густая кровь дивного оттенка синевы. Ее слишком сладкий аромат заполнял собой все помещение, пока кисть безвольно повисла в воздухе, не в силах пошевелиться. Женщина поправила свои короткие блондинистые волосы взмахом руки и маниакально улыбнулась, а глаза ее блеснули алым светом, ее хищная сущность желала отведать чужой крови и вдоволь насытиться этим сладостным ядом, забирая вместе с ним и всю жизненную силу. Правда только, это не то, что было ей дозволено. Натаниэль взглянул на ее лицо пустым, совершенно кукольным взглядом, уже давно привыкший к подобной боли и этим пестрым цветам, что столь часто возникали на его теле, бурными потоками омывая кожу и стекая на холодный пол. Возможно, скоро и синий цвет станет для него ненавистным, ведь видеть его так часто попросту невыносимо. Стоит лишь заглянуть в отражение своего грязного зеркала и там все так же будут те самые глаза цвета сапфира, словно не принадлежат ему, словно они не его, а чьи-то чужие, потусторонние, волосы тоже отчего-то становятся белыми, словно он старел с завидной скоростью. Раньше это была всего лишь пара прядей, но сейчас уже почти половина головы потеряла свой былой пестрый, рыжий окрас. Это было безумно странно, но доктор Мору почему-то был этому слишком рад, значит, все происходит так, как и было задумано. Неужели из него хотят создать старика, а ведь ему только восемь лет от роду, зачем им это? И снова вопросы, вопросы, вопросы, на которые он никогда не сможет узнать ответ. Никто ему не ответит, даже если он спросит, никому не интересна его личность, лишь подвергающееся пыткам тело, от которого ожидают самого настоящего чуда. Синяя кровь стала лишь быстрее скатываться на кафельный пол, окрашивая ее в свой яркий цвет и заливая помещение своим металлическим пьянящим ароматом. Шум разбивающихся о плитку капель звоном отдавался в ушах, заставляя сердце ускорить свое биение в первородном ужасе, дышать стало неожиданно тяжелее под чужим хищным взглядом. Натаниэль тяжело сглотнул вязкую слюну и, схватив охотничий нож в целую руку, умело прокрутил его меж пальцев, приступая нападать на Лолу, вместо того, чтобы терпеть все эти унижение. Его обучали хорошо, даже слишком, и уже через несколько мгновений клинок вонзился в незащищенную вражескую плоть, заставляя алую кровь пролиться на все тот же испачканный, ранее белый пол. Рана, нанесенная вампирше, была длинною в пару десятков сантиметров и из-под разрезанных мышц виднелась совсем белая плечевая кость. Женщина тихо зашипела и отшатнулась, а в ее глазах блеснула ярость, которая явно не сулила ничего хорошего. Мальчишка быстро проследил за ее целой рукой и за пару мгновений отпрыгнул на пару тройку метров, держа приличную дистанцию и внимательно наблюдая за тем, куда двинется потенциальная угроза для его жизни. Со стороны он наверняка напоминал загнанное в угол животное, готовое цепляться за свою жизнь до самого конца, пускай в этом никогда и не было абсолютно никакого смысла. — Ая-яй, Натти, так дела не делаются, если ты хочешь кого-то убить, нужно делать так, — медленно облизнув свои пухлые губы и обнажив острые клыки, вампирша схватила свой клинок покрепче и за пару мгновений приблизилась к мальчишке, который немедленно отпрыгнул и изо всех сил старался избежать прямого столкновения. У него не было ни единого шанса выстоять с ней в честной схватке, сказывалась разница в габаритах, опыте и возрасте. Лола несколько раз едва не схватила его за короткие двуцветные волосы, пока мальчишка изо всех сил старался не попасться под ее горячую руку, правда, сконцентрировав свое внимание лишь на острых когтях, он вовсе позабыл о серебряном клинке, что в тот же миг вонзился прямиком в его правый бок, заставляя мимолетно задохнуться и с шипением опустить на колени, в попытке перевести дыхание и дождаться, когда плоть начнет затягиваться. Рука стала плотно зажимать ранение, окрашиваясь в синий, пока глаза того же оттенка вперились в слишком довольное лицо садистки. Та, в ответ на полный ненависти взгляд, лишь пнула его ногой в солнечное сплетение, в тот же миг полностью опрокидывая на пол и заставляя задохнуться и полностью утратить какую-либо способность дышать. Каждый клочок воздуха казался раскаленным металлом, который не желал оставить его в покое ни на мгновение. Острый каблук алых туфель Лолы с силой надавил на юношеские ребра, заставляя те неприятно хрустнуть под нечеловеческим давлением. Казалось, еще пара мгновений и белые кости покажутся из тела, ослепляя мир своей белизной. Натаниэль громко вздохнул из последних сил и закусил губу, чтобы подавить крик полный боли и отчаяния. Это не то, что ему позволено, это не то, что поможет ему избежать боли и страданий прямо сейчас, а значит — лучше молчать и делать это как можно лучше, так, как он уже давно привык делать. Даже если бы он взвыл от боли, как этого страстно желала его душа, женщине над ним это было бы абсолютно безразлично. Нет, она, скорее всего, продолжила бы мучить его с все новым энтузиазмом, вытаскивая столь сладостные крики из чужого горла едва ли не щипцами. Пускай, за эти года, боль и стала его неотъемлемой частью, но сейчас это уже и таковым не назовешь, правильнее окрестить это временным дискомфортом, что вот-вот исчезнет. Доктор Мору вдоволь наигрался с его телом, подвергая самым различным пыткам и экспериментам, результатом которых стала слишком быстрая регенерация, присущая лишь сильнейшим вампирам из дворянской знати, ну, во всяком случае, именно так об этом рассказывал его мучитель, неимоверно гордясь своими достижениями и желая достигнуть еще больших высот. Раны и правда затягиваются быстро, после некоторых даже и шрамов не остается, но так было не всегда. Именно из-за этого едва ли не каждый лоскут кожи на его теле покрыт глубокими рубцами, а руки и ноги плотно укутаны в бинты, под которыми сокрыты сотни следов от инъекций. В его тело, возможно, за всю жизнь вонзилось больше тысячи скальпелей и шприцов со странной жидкостью, что сияла подобно драгоценностям под лучами яркого солнца, о котором он множество раз читал в книгах. Вообще, в книгах описывается столько всего, что он ни разу не видел, то, что так надежно спрятано за стенами лаборатории — его вечной тюрьмы. Лола внезапно нависла над ним, приставляя злосчастное холодное оружие к чужому горлу, вновь и вновь с полными удовольствия глазами пуская кровь из светлой шеи, наблюдая за тем, как небольшие струйки быстро бегут к ключицам и все больше пачкают воротник его сорочки. На эти ее действия мальчишка никак не реагировал, лишь вперил пустой взгляд на садистку, надеясь, что это все закончить и как можно быстрее. — Ну же, папочка будет очень зол, если ты не будешь послушным и сильным мальчиком, правда, Третий? Ты ведь не хочешь вновь повидаться с дядюшкой Лютером? Он говорил, что очень скучал за нашим милым Натти, — скаля свои длинные и слишком острые клыки, сладостно лепечет она полушепотом. Казалось, еще пара мгновений и острые зубы вонзятся в его плоть, жадно отбирая у него всю кровь до последней крупицы. Натаниэль вздрогнул и замер, в ужасе смотря на женщину, он ни за что не хочет перестать быть послушным мальчиком. Он не хочет вновь увидеть эту чертову радугу на своем теле. Не хочет еще раз повидаться с мистером Лютером, у которого крайне странные методы наказаний. Не хочет, не хочет, не хочет. Мальчишка попытался вырваться, но Лола лишь шикнула на него, сильнее пронзив светлую кожу на горле и вдавив острый каблук глубже в детское тело, пресекая любое сопротивление на корню. В ярких сапфировых глазах начинало темнеть от излишней потери крови, пока те и вовсе не закрылись, налившись свинцом.

***

Тело казалось слишком тяжелым, даже каким-то ватным и совершенно чужим, и Натаниэль правда не мог понять, почему он ощущает столь неподъемную тяжесть, он ведь должен находиться у себя в камере и спать прямо сейчас, разве нет? Хотя возможно, его так и бросили истекать кровью на холодном полу в комнате для тренировок и так плохо ему сейчас именно из-за этого. Кое-как разлепив слишком тяжелые веки, обнажая свои ясно-голубые глаза, он смог увидеть слишком знакомый потолок, беленький, слишком больничный и столь ненавистный ему за годы, проведенные в этом месте. Кажется, он даже был рожден именно здесь, в оскверненных стенах лаборатории, тогда, он был здесь еще пребывая в утробе матери, разве не иронично? Натаниэль был рожден в аду и кажется, это место и станет его могилой, как и для всех остальных, чей запах навечно застыл в щелях осыпающихся стен. Покрутив головой в разные стороны, к нему пришло осознание того, что тело плотно привязано к больничной койке. Толстые кожаные ремни коричневого цвета фиксировали его шею, намертво привязывали руки и ноги к старенькому и весьма потертому операционному столу. Все что он мог сейчас, так это лишь с трудом крутить головой вправо да лево, а его тело не было способно больше ни на единое движение, да и все равно все было бесполезно. Какая-либо надежда отсутствует уже слишком давно, а боль пускай и привычна, но совсем не желанна и приятна. В какой-то миг, острый взгляд голубых глаз замечает набор инструментов. Все они были грязные и запятнанные чужой кровью, в принципе, как и выложенные из плитки стены операционной. Правда только, та кровь не принадлежала вампирам Голубой Луны, вся она была алой и безгранично вонючей, значит, человеческой, предположил Натаниэль. Он не знал, для чего доктору Мору могли понадобиться столь презираемые им люди, но раньше их в лаборатории точно не было, во всяком случае, юный вампир впервые ощущает этот запах здесь. Пред глазами зажглась ослепительная кварцевая лампа, что заставила мальчишку зажмуриться и покрепче стиснуть острые клыки. Плеча коснулось что-то острое, в тот же миг, проникая под кожу, и заставляя сердце в груди бешено забиться, а кишки скрутиться так, словно его вот-вот вырвет. Острая игла пронзала его руку еще множество раз, возможно, пять, а может он давным-давно сбился со счета и шел уже второй десяток болезненных уколов, в горле застыл немой крик о помощи, пока он смиренно молчал и терпел все, что происходило с ним. Ему нельзя брыкаться, нельзя издавать звуки, он просто должен быть послушной вещью, которая позволяет доктору создать из него то, что нужно. Никому ведь не нужны непослушные детишки, правда? А если он будет непослушным, Лютер вновь придет к нему и причинит ту самую боль, к которой у него еще не выработался иммунитет, хотя, может быть, так будет и лучше… Лучше ведь будет привыкнуть к этой боли, а не вновь и вновь страдать под ее гнетом, это ведь логично, да? Он не хочет продолжать страдать, лишь тихо-мирно спать в своей постели, никогда более не открывая глаз… — Ах, мой милый-милый Третий, ты такой молодец! — лепетал где-то над его разрывающейся в клочья головой доктор Мору, радостно вытанцовывая очередной танец счастья. — Я так близок к тому, чтобы создать то, что хочу! Как же ты мне удружил, малыш! Натаниэль взглянул на него мутным взглядом и мимолетно кивнул, чувствуя, как что-то внутри начинает холодеть, а после кипеть в агонии. Это было что-то новое, странное и совершенно необычное. Почему-то сердце словно ныло и желало чего-то, того, что у него не было и вряд ли когда-либо появится, чего-то холодного, что согрело бы его душу куда лучше, чем несчастный обогреватель в обшарпанной комнате для подопытных. Доктор Мору вновь коснулся его тела и он, движимый какой-то неведомой силой, стал брыкаться и вырываться изо всех сил, словно у него был какой-то странный припадок. Из носа потекла струйка темно-синей крови, скатываясь по подбородку и пачкая чистенькую, новую больничную сорочку. Ногти на руках стали куда длиннее и острее, парой движений разрывая сковывающие его тело ремни. Он был свободен, но жаждал совершенно не этого. Руки как-то сами собой потянулись к испуганному лицу мучителя, желая разбить алые линзы в чудаковатых очках и разрушить череп легким мановением руки, и будучи честным, ему это практически удалось, но вместо раскрошенной черепушки он получил глубокую до кости царапину, на пухлой щеке мужчины. Лишь после его протяжного гневного визга, голубые вампирские глаза закрылись, из-за впрыснутого в шею препарата. Тело было ватным, а сознание совершенно пустым, погружаясь в столь блаженную тишину.

***

Он снова пришел в сознание, совершенно не ведая, где именно он находиться. Было холодно до дрожи в костях, пред глазами застыл кромешный мрак, а последнее, что он помнил — осколки разбитый линз и запах человеческой крови доктора Мору. Натаниэль попытался поднять на ноги, но у него ничего не вышло, неужели, его тело так реагирует на новые эксперименты? Что же ему вкололи на этот раз, если последствия именно такие? Он попытался поднять руку, но наткнулся на препятствие. Что-то попросту не позволяло ему шевелиться, и это точно была не безграничная усталость и бессилие после новых препаратов. Когда острые вампирские глаза, наконец, привыкли к темноте, он понял, что его тело вновь было приковано к кровати ремнями, а на теле все так же красовалась та самая запачканная собственной кровью кофта. Интересно, неужели он нанес доктору настолько непоправимое увечье, что операцию пришлось приостановить и сейчас он ждет ее продолжение? Пробежавшись глазами по помещению, в голову ударило осознание того, что это было далеко не операционная, чего уж там, это была какая-то абсолютно незнакомая комната, в которой он был впервые и совершенно один. Его это радовало и напрягало одновременно. Он пролежал так порядком пяти минут, пока входная дверь неожиданно не скрипнула, впуская в комнатку небольшой, но столь ослепительный лучик света, от которого Натаниэль невольно зажмурился и отвернулся. — Так-так-так, Натти, что же ты наделал? — неожиданно зашептал приторно сладкий и столь до боли знакомый голос, от которого все нутро просилось наружу, пока узкие зрачки в панике забегали по темному силуэту. Он не мог сделать ни единого вздоха, чувствуя, что легкие вот-вот взорвутся, прекрасно понимая, кто это и что с ним будет. — Неужели ты так скучал по мне, что даже пошел на столь отчаянный поступок, желая увидеть меня? — продолжал лепетать он, словно заливая тягучий и слишком сладкий мед в уши, вызывая первородное отвращение. Мальчишка молчал подобно бездушной кукле, не в силах вымолвить ни слова, та чего уж там, даже прерывистое дыхание давалось ему с трудом. — Мне сказали, что ты был очень и очень непослушным мальчиком, это правда? Как же мой милый и крайне хрупкий Натти мог так поступить? Мору был очень огорчен тем, что его лицо теперь изуродовано, — присаживаясь на край койки, возле скованного Натаниэля и водя рукой по его худощавой голени, продолжает Лютер. — Теперь я должен наказать тебя по всей строгости, правильно? Обещаю, тебе понравится, ты ведь моя маленькая шлюшка, да Натти? Тебе ведь так нравится, когда тебя наказывают, ты так наслаждаешься этим, даже больше, чем я. Мальчишка должен был что-то ответить, он просто обязан был вымолвить хоть слово, но тело крупно дрожало в ужасе, а рот попросту не открывался, пока связки, кажется, и вовсе исчезли. Он явно слышал и ощущал, как мужчина подсаживается ближе, как шуршит чужая одежда, небрежно падая на пол где-то неподалеку. — Я же знаю, как ты мечтаешь, чтобы я тебя трахнул и очистил от порочного проклятия, — прямиком над его ухом шепнул Лютер, — радуйся, малыш, святой отец исполнит твоё заветное желание. Мужчина начал хаотично, по мнению мозга ребенка, шевелить руками вдоль его ног. Его грубые и резкие пальцы пробегались по телу, словно тысячи сколопендр. Движения стали куда более мерзкими и липкими, когда он добрался колен, откуда начинались больничные штаны Натаниэля. Казалось, будто старший планирует стереть эту бесполезную и столь ненавистную ткань, дабы добраться до бледной кожи «его» маленького сокровища. Мозолистые широкие пальцы поддели нижнюю часть одежды и медленно, навевая ужас, стали подниматься всё выше и выше пока не начали доставать до приближённой к паху части бедра. Мальчик задрожал сильнее, что вызвало широченную улыбку на маслянистых губах Лютера. Лицо ночного кошмара Натаниэля приблизилось к выпирающим из-за худобы ключицам, а после он носом провел немного выше, к чувствительной коже за ухом. — Как же я люблю твой запах, мой дорогой цыплёнок, — в знак подтверждения мужчина прижался ещё сильнее, сделал глубокий вздох, после чего с наслаждением застонал, — запах страха и отчаяния — мои самые любимые, и ты вместе с ними. Пока одна рука неизменно лежала на ноге, вторая упорно подкрадывалась от шеи к груди, а затем и к животу. На губах у Натаниэля проступали капельки крови из только недавно заживших ранок — он настолько сильно их прикусывал своими заострёнными зубами. Мальчик не хотел издавать звуков боли, ведь знал, насколько сильно они заводят… как можно назвать этого человека? Нет, это не человек, это монстр, чудище, что приняло облик ничем не примечательного существа. Рука мужчины быстро скользнула ниже, аккуратно оглаживая чужой худощавый торс, пока сам Натаниэль пытался не проронить ни единого вздоха. Может, если он будет столь безучастен, он оставит его в покое и прекратит все это? Просто… Может просто изобьет до потери пульса, но не будет делать этого? Мальчишка еще никогда так сильно не веровал в высшие силы, прося у них о помощи хотя бы один единственный раз в этой жизни, он честно будет хорошим, чтобы такого более не повторилось, честно-честно. Все его просьбы и молитвы были абсолютно бессмысленны и никем не услышаны. Для мира, маленькое желание ребенка всего лишь пустой, никому не нужный звук, а возможно, святой отец одной из церкви не может быть одарен божественной кары, мальчишка не знал наверняка. Казалось, что его сознание словно отключилось, когда каждое движение Лютера оставляло на юном теле обширные синяки, кровоточащие царапины и глубокие укусы, от которых кровь просачивалась наружу, пачкая одежду и заполняя помещение металлическим ароматом. Затем его широкие, белые штаны исчезли с ног и пришла ужасная боль, настолько разрывающая его душу и тело на куски, что пока лицо казалось абсолютно пустым и кукольным, из ярких сапфировых глаз потекли соленые слезы, которые мужчина, нависший над ним, не побрезговал слизать с мерзкой ухмылкой, приговаривая: — Тебе так приятно, что ты даже плачешь от удовольствия? Настоящая маленькая сучка. Спустя пару крайне глубоких толчков и все большего количества собственной крови вокруг, Натаниэль услышал, как кто-то душераздирающе кричит, разрывая горло на самые мелкие осколки в мире. Комнату словно заполнял звон стекла, от которого хотелось сжаться в маленький клубок и спрятаться в самый темный уголок этого мира. Это был он. Он был тем, кто отчаянно рвал глотку, надеясь на спасение, которое никогда к нему не придет. Никто никогда не откроет дверь в эту комнату, чтобы закончить его боль как-либо, всем было плевать, все подчинялись воле отца и не смели вмешиваться, наблюдая затаив дыхание. Его страдания — были всеобщим шоу, а крики полные отчаяния — колыбелью. Как же он все это ненавидел. Ненавидел, ненавидел, ненавидел…. Было больно, каждую чертову секунду. Натаниэль даже пытался отбиваться всем, чем мог, когда появлялась возможность: зубами, когтями, локтями, костяшками пальцев. Все его попытки вырваться постепенно ослабевали, а детское горло окончательно охрипло, теперь тоже неимоверно сильно боля и словно подвергаясь острому лезвию где-то изнутри глотки. Легкие горели в агонии, и он искренне надеялся, что их пламя поглотит и его тоже, избавляя от всего этого. Он не мог ясно мыслить. Попросту не мог дышать и теперь даже кричать. Мальчишка не знал, сколько прошло времени, когда, наконец, ужасная, с каждым новым движением мужчины повторяющаяся боль прекратилась, он не знал и даже не предполагал, как долго это продолжалось. Время казалось таким бессмысленным и безграничным в тот миг отчаяния. Внезапно стало очень и очень холодно. Он ничего не слышал из-за стука крови в ушах. Натаниэль едва ли мог что-то разглядеть сквозь кровавую пелену, залившую его глаза и кромешную тьму вокруг, столь бережно обволакивающую его опороченное чужим языком и плотью тело. Юный вампир делал неровные, болезненные и мучительные вдохи. Малейший рваный вдох раздирал его на части, не давая ни единой надежды собраться вновь во что-то хоть отдаленно напоминающее целое. Сердце колотилось так, словно кровь покидала тело быстрее, чем он мог ее вырабатывать. Резкий и крайне неожиданный всплеск боли, и мальчишка ахнул, попытался приподняться, а затем издал нечеловеческий звук из-за нестерпимой дрожи во всем теле. Лютер с силой шлепнул его по ягодице, приговаривая что-то мерзкое до дрожи, но он его не слышал. Уже не слышал. Натаниэль лежал, дрожа всем телом. Тело было сломано, внутри и снаружи, кажется, теперь уж точно навсегда. А дальше лишь мрак, которого он столь страстно желал очутиться навсегда далеко не один год.

***

Кромешная темнота, привычный запах лекарств, антисептиков и марлевых повязок. Кажется, он уже ощущал это раньше, но когда же это было? Может год назад, а может, прошло куда больше времени, чем он мог себе представить. Глаза открылись крайне сонно и лениво, да и если быть откровенным, желания их открывать не просматривалось от слова «совсем». Пред ними, как и всегда, был беленький потолок его «излюбленной» лаборатории, что за эти года уже должна была стать домом в его голове, но «домом» для него навсегда останутся теплые объятия бесследно исчезнувшей матери и ее тихие рассказы перед сном, которые определенно можно было считать лучшей частью его короткой жизни. Ох, и книги, конечно же книги, что были его единственным хобби и занятием в свободное время. Лишь благодаря ним он не был совсем оторван от мира и знал достаточно, чтобы отец не называл его отсталым отребьем. Сейчас на его голове уже совершенно не было рыжих волос, что было, откровенно говоря, странно. Он думал, что когда все его волосы полностью побелеют, он будет и правда выглядеть как самый настоящий старик, но это было совершенно не так. Ему доводилось несколько раз видеть дряхлых людишек в стенах этого места, но ни у кого из них волосы не отливали серебром, как это было у него. Их волосы были словно опавшие цветы, полностью утратившие свою жизнь, но его кудри источали самое настоящие сияние, словно отражая свет никогда невиданной луны. Все называли это чудом, прекрасным явлением, а доктор Мору просто прыгал от счастья, уже простив Натаниэлю оставленный его острыми ногтями шрам. Все во имя науки, ну, во всяком случае, он продолжал так говорить. Цвет глаз же вовсе не изменился, остался все таким же ясным и каким-то потусторонним и чужим. Казалось, его тело вовсе ему не принадлежит, хотя, кому нужна эта порочная оболочка, столько раз использованная для удовлетворения человеческой похоти? Сегодня все были на взводе и было до странного шумно, что совершенно непривычно. Иногда он, конечно, слышал крики других подопытных, но то были всего лишь привычные мольбы о помощь и том, чтобы помощники доктора Мору оставили их в покое, что совершенно не касалось Натаниэля. Пока его не трогают — он доволен, придут — подчиниться воле и будет послушным, ведь он не желал вновь получить то самое наказание. Внезапно дверь в его комнату распахнулась и пара красноглазых вампиров в белых медицинских халатах взглянули на него, сидящего во мраке. Их зрачки заметно сузились от страха пред подростком, и они нервно сглотнули, опуская взгляд, не смея смотреть в его яркие голубые глаза, что сегодня словно светились и навевали на весь вампирский род первородный ужас. Уже прекрасно зная, зачем эти господа пришли к нему, Натаниэль подскочил на ноги, повинуясь и следуя за ними в сторону лабораторий. Мог ли он сделать что-то другое, если хотел избежать страданий? Нет. Оставалось просто быть послушным, что от него всегда требовали, не забывать, что он просто вещь, пластилин, из которого хотят неведомым образом сотворить шедевр. Всю дорогу думая о чем-то своем, он и не помнил, как именно здесь очутился, но когда сознание вдруг вернулось в его бренное тело, пред глазами была какая-то огромная и слишком чудная машина. Чем-то она напоминала огромный двигатель, но Натаниэль понятия не имел, зачем это нужно, да и раньше над ним никогда не проводились опыты при помощи подобного аппарата. Неужели доктор Мору изобрел что-то новое?.. — Та-да! — радостно прокричал мужчина, кружась в неком подобии крайне веселого танца, — мой эксперимент вступил в завершающую фазу! Я использую это, чтобы пробудить в тебе настоящего наследника голубой крови! Наконец, ты станешь самым настоящим «Дитя Голубой Луны»! Сегодня ведь ночь твоего совершеннолетия, все точно-точно должно получиться! — все так же радостно лепетал он, размахивая руками в разные стороны и явно гордясь своим финальным творением. Совершеннолетние? Юный вампир и не знал, что у него сегодня день рождение, да и календаря он никогда не имел, чтобы хотя бы представлять, какой сейчас день, год. На заявление доктора он лишь безучастно кивнул, притворяясь послушной фарфоровой куклой. Сейчас, переводя цепкий взгляд и глядя на аппарат внимательнее, он заметил некое подобие шлема, который, по всей видимости, должны будут надеть ему на голову и что-то сделать. Такого еще действительно никогда не было, хотя возможно, его память вновь его бессовестно подводит и такое уже случалось, далеко не один раз. — Ты станешь истинным наследником вампира Голубой Луны и сможешь подчинить себе его мемуары, а после и весь мир. Чудесно просто чудесно! Не зря ведь я столько лет вливал в тебя концентраты вампирской крови, — отбивая ногами некое подобие чечетки, продолжал свой лепет доктор Мору, но мир вокруг Натаниэля внезапно замер. В него вливали концентраты чужой крови?.. Чьей? — Чья… Кровь? — едва смог выдавить он из собственного рта, искренне надеясь на ответ и не желая, что бы этот скромный вопрос восприняли как непослушание. — Ах, бедный-бедный Третий, — и вновь это мерзкое «имя» от которого хотелось попросту спрятаться, — ты ведь ничегошеньки так и не знаешь. Для тебя полегли десятки твоих же братьев и сестер, даже твоя матушка была принесена в жертву для твоего «перерождения»! — парень взглянул на него широко распахнутыми глазами, искренне надеясь, что услышанное его ушами сущий бред старого человека и ничего более. — Ох, как же все они кричали, когда мы выкачивали всю их кровь и делали из нее чудную микстуру! Даже твой отец пожертвовал немного своей драгоценной крови во имя нашего дела, — весело рассказывал доктор, жестикулируя руками в разные стороны, словно он был главным ведущим какого-то цирка шапито. Казалось, мир вокруг Натаниэля замер и в тот же миг рухнул, рассыпаясь на тысячи осколков. Мальчишка пошатнулся, а колени его в тот же миг коснулись пола с громким хлопком, руки, словно не подчиняясь его воле стали хаотично касаться лица, желая то ли спрятать его, то ли стереть из этого мира. Сердце же не отставало и громко забилось в ушах, практически лишая его идеального вампирского слуха… Значит, его мама… Его добрая и любящая мама, обнимающая своего сына в теплых объятиях не просто исчезла, не сбежала, как об это какое-то время думал ее нерадивый ребенок, она просто… Умерла? Умерла ради него и стала какой-то там… Микстурой?.. Он и сам не заметил, как из глаз полилась столь непривычная и до жути соленая влага. — Что же такое, малыш Третий? Ты так поражен что потерял дар речи? Я понимаю! — звонко хлопнул в ладоши доктор Мору, улыбаясь во все тридцать два зуба и продолжая свои разъяснения, пока мальчишка прерывисто дышал, сам не зная от чего. Из-за осознания того, что случилось с его любимой матерью или из-за ненависти, что напоминала на тянувшуюся над водой пленку, — чтобы предотвратить фатальную реакцию отказа, я понемногу и очень-очень-очень осторожно смешивал кровь твоих ближайших родственников с более дальними и вливал в твое тело вместе с различными лекарствами! Ах, а твоя собственная кровь становилась все чище и чище, это ведь просто потрясающе правда? Теперь ты настолько близок к Великому Ванитасу, настолько это вообще возможно! — закружился в танце он, пальцем приглашая своих подручных усадить Натаниэля на кожаное кресло со странным железным шлемом. Мальчишка ощутил, как невыносимо горькая рвота подступила к горлу, а злость заполнила весь его разум. Это была ненависть, чистейшая ненависть, которая копилась в его сердце годами. Он кое-как поднялся на ноги, желая разорвать чужое горло в клочья, и плевать ему было на то, что с ним будет потом. Сейчас он хотел лишь одного — мести. — Я убью тебя, — сквозь зубы прошипел юный вампир, собирая все свои силы, чтобы прямо сейчас броситься на доктора. Правда только, его тут же крепко схватили другие вампиры-подручные, удерживая на месте и не позволяя вырваться. Ощущения рук на себе было невыносимо, и он ясно ощущал вибрации гнева и отвращения у себя под кожей. Натаниэль брыкался, изо всех сил пытался вырваться, не глядя на последствия, но его усадили на кресло, тут же крепко фиксируя толстыми кожаными ремнями, что не позволяли ему вырваться. — Я тебя убью, клянусь, я тебя убью! — срывая горло, кричал мальчишка, все так же безнадежно брыкаясь изо всех сил. — Я убью вас всех до единого! Как ты смел так поступать со мной, моей матерью и теми детьми! — шипел он словно самая настоящая дикая кошка. Доктор Мору лишь снисходительно цыкну несколько раз и, подойдя к скованному мальчишке, он с приторной доброжелательностью уложил ему ладонь на плечо, сладко причмокивая своими маслянистыми губами и проговаривая: — Ах да, я ведь совсем забыл кое-что! Как только я активирую эту машину, шок от пробуждения может превратить тебя и твой мозг в кашу! Даже твоя невероятная регенерация может не справиться, поэтому я хочу поблагодарить тебя, — похлопывая своей большой мозолистой рукой по юношескому плечу, говорил он. — Спасибо, Натаниэль, я никогда тебя не забуду, если все пойдет не так. Но не переживай! Твоя чистейшая кровь в случае неудачи будет надежно храниться для следующий поколений клана Веснински, клана Голубой Луны! Кажется, это был первый раз, когда юный вампир услышал свою фамилию. «Веснински». Значит, все эти года он был дворянином, которого подвергали этому абсолютно ненормальному отношению, насиловали и пытали? Неужели мир настолько прогнил, что даже высокопоставленные люди отдают своих драгоценных потомков в лапы подобных чудовищ? Отвратительно. В тот же миг, доктор щелкнул пальцами, и некоторые его подручные заставили огромный механизм прийти в действие. Машина громко загудела, казалось, даже земля тряслась под величием ее мотора, а сама по себе она источала яркий голубой свет, такой чарующий и совершенно необычным, чем-то он напоминал отражающиеся в зеркалах глаза Натаниэля, неужели?.. — Очень интересно, правда? Этот свет исходит от всех умертвленных для экспериментов сердец вампиров Голубой Луны, я бережно хранил их в формалине и сейчас они что-то вроде бензина этого произведения искусства, — любуясь своим детищем, ласково объяснял доктор Мору. Казалось, сердце скованного юноши вот-вот взорвется от желания убить этого человека за это унижение. Он стольких жестоко убил, но так радуется тому, что использует части их тел в своих абсолютно неадекватных экспериментах? Вот кто здесь самое настоящее чудовище. На голову Натаниэля быстро натянули огромный металлический шлем, и он взвыл, когда первые разряды электричества начали бить по его голове с неимоверной силой. Вокруг него кружились желтые и ярко-синие молнии, казалось, обволакивая все его тело, пока стеклянный потолок в этой комнате попросту не взорвался от перенапряжения. Стекло громко разбивалось оземь, и некоторые осколки впивались в его тело, заставляя голубую кровь стекать по щекам и рукам. — Что происходит?! — злобно взвыл доктор Мору, глядя на своих мельтешащих из стороны в сторону подчиненных, и мальчишка смог кое-как открыть свои глаза, впервые видя настоящее Голубое Полнолуние, словно застывшее на этом небосводе лишь для него одного. Сердце в груди забилось до безумного чаще, а сам он словно задыхался, поглощенный видом голубого диска пред глазами. Хотелось потянуться к нему, коснуться, но руки были крепко прикованы к подлокотникам кресла, полностью лишая его какое-либо подвижности. В какой-то миг, все словно замерло, и он ясно ощутил обволакивающий его тело холод, но почему-то он казался ему столь приятным и родным, что он потянулся к нему на встречу, жадно желая пасть в его объятья, столь напоминающие ласковые объятия его покойной матери. Юношеское тело окутала холодная, обмораживающая метель, которой ему, кажется, не хватало всю жизнь. Порывы холодного ветра были подобны острому лезвию, круша все на своем пути, но совершенно не затрагивая Натаниэля, наоборот, метель оберегала его словно свое родное дитя, не позволяя более страдать в бесконечной агонии. Машина более не сковывала его и он, шатаясь, поднялся на ноги, чувствуя, как залечиваются его раны благодаря чудовищной регенерации. Глаза цвета горных сапфиров ярко сияли в свете луны, а волосы словно отражали ее сияние, оставаясь прекрасным сверкающим серебром. Если бы кто решил описать его со стороны прямо сейчас, именно его бы окрестили чудовищем или монстром, ведь от всего его естества исходило лишь одно желание, желание убить. Он перевел взгляд на убегающих красноглазых вампиров и доктора Мору, который радостно визжал, глядя на него, неужели был столь рад, что его эксперимент не был провальным, что теперь в его руках настоящий вампир Голубой Луны, а не жалкие копии, что годились лишь как расходный материал? Натаниэль его чувств совершенно не разделял, а после, движимый какой-то неведомой силой, что уже однажды посещала его, двинулся к своему многолетнему мучителю. Он не знал, когда его ногти сталь такими длинными, но одним их взмахом он моментально распорол сонную артерию, позволяя человеческой крови оросить его тело. Мужчина еще несколько секунд тупо глядел на него, совершенно не понимая, что же только что произошло, но когда его тело обволокло тепло собственной крови, он попытался вскрикнуть. Правда только, у него это не вышло, и он упал на пол. Мучитель не умер сразу, совсем нет, он истекал кровью еще несколько минут, мучаясь в агонии, лишь после доктор перестал брыкаться, замолчав уже навсегда, что вызвало на устах Натаниэля острый, но крайне довольный оскал, который он так часто видел у Лолы. Юный вампир видел, как разбегаются все помощники доктора, подобно тараканам, что желали укрыться от света, и он тихо шепнул, вытягивая руку вперед: — Убей их всех. Метель подчинилась его воле, тут же переставая охранять своего хозяина, увеличилась, лезвиями ветров рубя докторов на крупные куски и обмораживая их мертвую плоть. Те не успевали даже вскрикнуть перед тем, как их головы катились по полу подобно мячам для игр. Все коридоры были разрушены и запятнаны кровью, все до единого были мертвы, как и обещал Натаниэль, а метель исчезла, будучи более ненужной своему новому владельцу. Юный вампир стоял весь в крови среди целых океанов ароматной жидкости, а из его рта вырвался абсолютно нездоровый смех и, будучи честным, он, даже если бы захотел — не смог бы его остановить. Он был слишком рад, слишком доволен тем, что он смог отомстить, смог убить их всех. В какой-то миг Натаниэль громко закашлял, а изо рта и носа потекла темно-синяя кровь, тело вовсе обессилило, и он упал на острые осколки стекол, едва ли не полностью лишаясь чувств от истощения. Все что он мог — так это мутным взглядом глядеть на Голубую Луну, вокруг которой сейчас отчего-то красовалась столь знакомая и ненавистная ему радуга. Явление совершенно необычное, а может и полностью выдуманное его истощенным мозгом, но он был рад это видеть, рад видеть небо и различные космические тела впервые за свою жизнь. На его губах растянулась маленькая улыбка, прежде чем он закрыл глаза под многотонной тяжестью. — Наконец-то ты здесь, новое дитя Голубой Луны, — шепнул какой-то совершенно неизвестный голос, прежде, чем парень полностью утратил сознание.