Место, где я могу дышать

             Внутренний двор покоев главы ордена освещался закатным солнцем. Тёплые лучи скользили по тёмным крышам, серым статуям львов, изображениям зверя на флагах и мягкой траве, на которой, расстелив плед, расположились мужчины. Сичэнь наблюдал за жёлто-розовыми оттенками неба, которые с каждой минутой становились всё насыщеннее и темнее. Вот почему он предпочёл вести беседу на улице, а не в личных комнатах друга. Внутренний двор был уютным и укромным уголком, где мощённые камнями дорожки извивались между травой и цветущими кустарниками, где росла пара больших деревьев, под которыми можно было усесться, чтобы спрятаться в тени от жары. На закате здесь становилось ещё уютнее, когда всё заливалось мягким светом. Особая атмосфера, которая ощущалась в конце летнего, солнечного дня, и прекрасное разноцветное небо дарили Цзэу-цзюню умиротворение и забирали часть тревог, позволяли немного расслабиться. Он любил прилетать в Цинхэ, потому что это было его местом для отдыха, чтобы выдохнуть и замедлиться. Первый Нефрит понимал, что его восприятие было странным. По сравнению с его родными Облачными Глубинами, спокойными, тихими и будто замороженными во времени, Нечистая Юдоль бурлила шумной и суетливой жизнью. Однако, лично он, Сичэнь, только здесь мог ощутить покой. Здесь он был вдали от дома. И здесь был один человек, который, как и это место, дарил Первому Нефриту умиротворение. Тоже парадокс, ведь этот человек соответствовал поведением подвластной ему территории. Однако Цзэу-цзюнь в данный момент наблюдал другую его сторону — спокойную и тоже притихшую под действием заката и уединения. — Я рад, что ты решил повидаться, — тихо нарушил возникшую после праздной беседы тишину низкий голос. — Я всегда рад побыть тут, — с лёгкой улыбкой и взглядом в небо ответил Сичэнь, поджав колени к груди и положив на них подбородок. «С тобой», — мысленно продолжил он. Неподобающая поза. Только в Нечистой Юдоли он мог позволить себе сесть как-то иначе, чем на поджатые ноги, с идеально ровной спиной и ладонями, чинно покоящимися на бёдрах. Или как-то иначе, чем в позе для медитации. — Ты выглядишь напряжённым, — заметил Минцзюэ, сидевший немного сбоку и позади. Цзэу-цзюнь затылком и спиной чувствовал взгляд друга. И кто решил, что Чифэн-цзунь лишён чуткости и невнимателен к деталям? С ним, Сичэнем, он был очень даже проницателен. Его улыбка потеплела от этого факта. — Да, Минцзюэ-сюн. Я, возможно, немного устал с дороги. Это было не совсем ложью. Он ведь действительно устал, но не из-за долгого пути. К сожалению, даже умиротворяющее действие внутреннего дворика, заката и присутствие лучшего друга не могли полностью избавить его от тяжести на душе. — Давай выкладывай, что с тобой на самом деле творится, — хмыкнул друг. — Ты весь вечер выглядишь блуждающим где-то в облаках. Первому Нефриту, если не заниматься самообманом, хотелось сбросить груз с плеч хотя бы через слова. Ему хотелось рассказать, поделиться, но... — Я не имею права жаловаться на это. Особенно тебе, Минцзюэ-сюн, — печально подчеркнул он. — Особенно мне? — удивился Чифэн-цзунь. — Кому ещё ты можешь без проблем пожаловаться, как не мне? Я ведь...твой друг. Секундная заминка создавала впечатление, будто его друг хотел сказать что-то другое, но передумал. Сичэнь оставил его без ответа, опустив взгляд с краснеющего неба на воробья, усевшегося на дорожке. Маленькая птица взирала на него, как будто тоже в молчаливом ожидании рассказа. — Я не заставляю тебя говорить. Но ты должен знать, что не существует таких вещей, которые мы не могли бы обсудить. Мы знаем друг друга с детства. Если тебя что-то гложет, я здесь, чтобы выслушать. Молчаливое присутствие Минцзюэ позади него уже само по себе чувствовалось, как поддержка. Цзэу-цзюнь был благодарен судьбе за встречу и дружбу с таким человеком. Ещё более счастливым и благодарным он мог бы стать, только если бы его лучший друг ответил взаимностью на более глубокие чувства... Сичэнь вздохнул и нерешительно приоткрыл рот. «Не обсуждать за спиной». «Не отзываться с непочтительностью об ордене». «Не подвергать сомнению решения старших». И ещё около пяти правил, которые он сейчас нарушит. — Я сбежал из дома, Минцзюэ-сюн, — тихо признался он. — Что?! — опешивший Минцзюэ придвинулся ближе. Сичэнь хмыкнул, понимая его удивление. Он, Первый Нефрит, идеальный представитель ордена Лань, послушный и благородный юноша, пример для подражания, дядюшкина гордость — сбегает из дома. Неслыханно. Немыслимо. Это слишком дерзкий поступок для него. — Ну, я не то чтобы сбежал. Я предупредил дядю, получил разрешение. Однако настоящий мотив визита не подобает иметь такому человеку, как я. Я будущий глава ордена. И я улетел из Облачных Глубин, чтобы...вздохнуть свободно. — Что тебя беспокоит? — поинтересовался Чифэн-цзунь, когда Первый Нефрит снова замолчал. — Я чувствую себя, как в клетке. На меня давят тысячи правил, с которыми я не всегда согласен. На меня давят цепкие взгляды старейшин со всех сторон, жёсткие и осуждающие, если я оступаюсь хоть на шаг. Меня усиленно готовят на роль главы ордена и... Ты знаешь историю нашей семьи. Дядя и старейшины боятся повторения ошибок моего отца. Любое сомнение в каком-либо правиле пресекается. Даже если слепое следование этому завету в итоге мешает поступить правильно, по-человечески...так, как сердце велит. Я всегда скован в том, как двигаюсь, говорю, смотрю. Иногда кажется, что и за чрезмерно глубокий вдох меня могут осудить. И на А-Чжаня оказывается такое же давление, но он настолько покорен, что это пугает. Сичэнь сделал паузу. Воробей словно услышал всё, что хотел, и улетел, скорее всего в гнездо, чтобы обустроиться для сна. Небо всё больше заволакивало фиолетовым цветом, жара спадала, сгоняемая лёгким ветерком. — Все эти правила учат, как правильно жить, но на самом деле мешают действительно...жить. И мне стыдно. Мне стыдно, что я плохо отзываюсь о принципах родного ордена, что я выражаю недовольство старейшинами и дядей. Мне стыдно, что я сбежал от трудностей сюда. И мне кажется, что я вовсе не имею права чувствовать себя плохо и рассказывать об этом, потому что ты в моём возрасте уже был главой ордена. Ты столкнулся с тяжелейшим испытанием и горем. У тебя не было дяди, который бы помог в управлении или воспитании младшего брата. А я сижу и жалуюсь тебе на правила моего ордена, которым я ещё даже не управляю. Первый Нефрит усмехнулся и уткнулся лбом в колени. — Сичэнь, — позвал его друг таким мягким тоном, что у него сразу ёкнуло в сердце и потеплело на душе. Через несколько мгновений за спиной послышалось шевеление, и пальцы обхватили его руки под плечами нежно и нерешительно, будто просили разрешения. Сичэнь замер, даже дыхание ненадолго перехватило. Минцзюэ никогда не прикасался к нему таким образом. Всегда были какие-то дружеские похлопывания по спине, шуточные тычки в бок, во время траура он даже со всхлипом уткнулся лбом в его плечо. Но эта мягкая хватка ощущалась слишком чувственно, и чужое дыхание, касающееся волос на затылке, только усиливало это впечатление. Они сидели так близко... Первый Нефрит не стал противиться прикосновению. Ни в коем случае. Он слишком часто думал о руках своего лучшего друга, которые бы обняли его, чтобы теперь отказываться от подобной возможности. И вообще, он уже надумал себе чего-то лишнего. Это прикосновение ничего не значило, кроме дружеской поддержки. Друзья ведь могли трогать друг друга таким образом, верно? Чифэн-цзунь ведь не целоваться к нему полез. — Сичэнь, — повторил Минцзюэ, сомкнув пальцы чуть увереннее. — Не обесценивай. Каждый проживает свой опыт. Если кому-то тяжелее, чем тебе, это не значит, что твои переживания не оправданы. Ты не должен с улыбкой принимать всё дерьмо, которое на тебя вываливается, только потому что «у кого-то нет и крыши над головой», уж прости за выражения. Ты имеешь право чувствовать себя плохо. Ты имеешь право высказаться об этом и получить помощь или поддержку. Цзэу-цзюнь заворожённо слушал своего друга, голос которого сейчас был таким тихим и нежным, будто успокаивал ребёнка. — Да, мне было трудно. Да, у меня не было дяди, способного временно занять роль главы, пока я оправлялся. В то же время я сомневаюсь, что смог бы дольше года протянуть в тех условиях, в которых живёшь ты. Я не могу сказать, где воспитание суровей — в Цинхэ или Гусу. Оно просто разное. Но я помню точно, что с моим темпераментом, — волосы тронул воздух от смешка, — я едва выдержал год у вас на обучении. Сичэнь улыбнулся, тоже вспомнив тот год. Самый счастливый год, потому что друг каждый день был рядом. Год, в который друг вырос в его сердце до кого-то большего. Первый Нефрит наблюдал за будущим Чифэн-цзунем со смесью забавы и жалости. Наследник ордена мясников, кривясь, смог смириться с отсутствием мяса и специй в еде. Он смог смириться с более ранним подъёмом, что на самом деле проблемой для него и не являлось. Он принял, что драки, гулянья по ночам и алкоголь запрещены, хотя это не помешало ему несколько раз оказаться под палкой или над переписываемым сборником правил за нарушения. С чего продолжал до самого конца обучения изводиться наследник ордена Не, так это с правил наподобие: «Не говорить громко», «Не бегать», «Не ходить быстро», «Быть сдержанным в движениях». Это шло вразрез с его привычным образом жизни и характером. Мощный голос, импульсивность, активная жестикуляция, нескончаемая энергия, которой некуда было деться. Сичэнь видел, как Минцзюэ ёрзал на лекциях. Сичэнь ловил Минцзюэ за руку, приостанавливая, когда тот начинал идти быстрым шагом. Сичэнь напоминал ему о спокойствии, когда Минцзюэ, чем-то возмущённый, начинал повышать голос... Сичэню бы хотелось вместо слов просто мягко приложить к его губам указательный палец... Первый Нефрит неизбежно оказывался втянутым в приключения, затеянные его другом, именно с ним он впервые попробовал алкоголь. Наказание доставалось в итоге обоим, более строгое всегда Сичэню. Но если бы у Цзэу-цзюня была возможность вернуться в прошлое, он бы повторил всё, лишь бы весело проводить время с другом. — Понимаешь, Сичэнь? Тебе может быть тяжело. Ты можешь быть не согласен со старшими. Не стыдись этого. А я всегда выслушаю тебя, когда потребуется. — Если бы ты следовал твоим же советам, Минцзюэ-сюн, — усмехнулся Первый Нефрит. — Всегда гордый и не показывающий слабость. Помнишь, как я уговаривал тебя поговорить со мной через пару месяцев после смерти твоего отца? Ты так долго держал всё в себе, что в итоге полчаса рыдал мне в ханьфу. — Это... Это другое, — смутился Минцзюэ, но усмехнулся, когда Сичэнь хихикнул. Совсем стемнело. По периметру зажглись факелы, погружая внутренний двор в приятную полутьму. Достаточно света, чтобы видеть, но достаточно темно в некоторых уголках, чтобы сохранить некую романтическую атмосферу. Например, под деревом. Сичэнь едва не потряс головой, чтобы выкинуть эти мысли. Стыд и позор. Но что он мог с собой поделать? Минцзюэ сидел за его спиной, очень близко. Минцзюэ ухватился под его плечами в жесте поддержки. Минцзюэ говорил столь необходимые Первому Нефриту слова. Внутренний двор был уютным, погружённым в полумрак и дающим чувство уединения. Такая обстановка просто предназначена для того, чтобы целоваться. С Минцзюэ. Сплошной Минцзюэ-Минцзюэ-Минцзюэ в его мыслях. Так нельзя. Мало того, что покинул дом ради прохлаждения, так ещё и романтику представляет с лучшим другом, мужчиной, главой союзного ордена. Сичэню впору мчаться домой, упасть на колени и просить наказания. За спиной произошло шевеление, Чифэн-цзунь, судя по всему, прислонился к дереву. Внезапно руки потянули Первого Нефрита назад, осторожно, медленно и снова будто неуверенно. Сичэнь едва удержал резкий выдох, когда его спина коснулась чужой груди. Сердцебиение гулко отдавалось в ушах. Так Минцзюэ тоже никогда раньше не делал. Чужие руки всё ещё мягко сжимали его плечи, но не пытались надавить, не пытались прижать. Как будто позволяли отстраниться. Цзэу-цзюнь, только когда прислушался к своему телу, понял, что был напряжён, как натянутая струна гуциня. Должно быть, его друг чувствовал это и потому не осмеливался обнять. Сичэнь откинулся назад и, постепенно расслабляясь, полностью перенёс свой вес на чужую грудь. Ему показалось, что спиной он почувствовал такой же быстрый стук сердца и едва слышный вздох. Руки сдвинулись с плеч, плавно ложась поперёк груди и живота Первого Нефрита и плотнее прижимая его к телу позади. — Мне...приятно, что именно в моём доме тебе комфортно и свободно дышится, — раздался тихий голос прямо над ухом Сичэня, едва не заставив его дрожать. Сичэнь даже не был способен задуматься, почему голос тоже звучал взволнованно. — Нечистая Юдоль всегда открыта для тебя. Приходи, когда хочешь. Я всегда рад тебе. Первому Нефриту казалось, что ещё немного и он потеряет сознание. Дыхание сбилось и требовало очень частых вдохов, которые он себе не позволял, потому что Чифэн-цзунь обратил бы внимание на такую реакцию. Сичэнь приказал себе успокоиться. Это просто дружеские объятия. Друзья обнимаются, это нормально. Даже если раньше они не были так близки, ну и что? Всё бывает впервые. Друзья ведь могут обниматься таким образом, верно? Цзэу-цзюнь поморщился от стыда за свои мысли. Он настолько неправильно воспринимал эти объятия, что для Минцзюэ, если б он знал, это показалось бы оскорбительным. Но как, как Первый Нефрит мог усмирить своё непослушное и поющее от восторга сердце? Он был в приятном полумраке, наедине с объектом воздыхания. Он прижимался спиной к могучему, давно желанному телу, чувствовал его жар сквозь три слоя одежды, грелся о него. Сильные руки лежали поперёк него, прижимая крепче, но всё ещё осторожно. Тёплое дыхание опаляло ухо. Забота просачивалась через каждое сказанное в поддержку слово. Сичэнь задыхался и сходил с ума от интенсивности своих чувств, которые обрушились на него с утроенной силой. Как жестоко и одновременно сладко. Первому Нефриту хотелось скулить. Однако эти всепоглощающие сердечные переживания полностью задавили те эмоции, которые заставили Цзэу-цзюня сбежать из Облачных Глубин в поиске спасения и утешения в Нечистой Юдоли. И он их нашёл. Минцзюэ подарил ему их словами и объятиями. Как бы Сичэнь сейчас не страдал от невозможности раскрыть чувства, стиснуть в ответ, прижаться губами к губам, он бы ни на что не променял этот момент. Тягость тысячи правил и чужих ожиданий на плечах, десятки оценивающих и осуждающих взглядов — всё это стоило потерпеть ради того, чтобы сейчас оказаться в утешающих объятиях любимого человека.       Через долгие минуты тело Первого Нефрита постепенно успокоилось. Сердце перестало лихорадочно биться, словно пытаясь выпрыгнуть из рёбер. Исчезло головокружение от нехватки воздуха. Минцзюэ всё это время ничего не говорил, продолжая прижимать его к груди. Сичэнь мог бы всерьёз обеспокоиться тем, что друг наверняка чувствовал его бешеный стук сердца, но был настолько расслаблен, что на тревоги не было ни сил, ни желания. Внутренние часы подсказывали ему, что близко время для сна. Тепло, которым он был окутан, усиливало его сонливость. Идти куда-то было слишком лень, а покинуть объятия не представлялось возможным. Он не хотел и не мог заставить себя. Всё, что он мог, это положить руки поверх той, в наручах, которая лежала у него на животе, пробормотать «Спасибо» и уронить голову вбок, левой щекой прижавшись к чужой ханьфу. Запах, сердцебиение и дыхание убаюкали его. Уснув, Сичэнь не имел возможности почувствовать, как его макушки мягко коснулись губы.